ᴊᴏᴀɴ ɢᴀʀᴄíᴀ // ʟᴀ ᴄᴀᴍɪsᴇᴛᴀ ᴄᴏɴ ᴇʟ ɴúᴍᴇʀᴏ 13

«Romeo take me somewhere we can be alone

I'll be waiting all there's left to do is run

You'll be the prince and I'll be the princess

It's a love story baby just say yes»

Love story — Taylor Swift

***

Звонок на его телефоне начался с мелодии, которую знали только двое в мире. Три ноты, простые и нежные, как условный знак. Жоан улыбнулся уголком губ, даже не глядя на экран. Его пальцы, только что вытиравшие струйки воды, бежавшие со смоляных волос после душа, автоматически потянулись к устройству, будто оно было магнитом. Он смахнул непослушную капельку со лба, оставляя на прохладном экране телефона влажный след.

«Видео», — поспешно нажал он, и мир вокруг — унылый стандарт гостиничного номера в Джидде с видом на ночные огни чужого города, запах хлорки из ванной, далекий гул кондиционера — сузился до маленького светящегося прямоугольника. Вся реальность, вся ее суть, теперь умещалась в этих пяти дюймах.

— Ну привет, чемпион, — голос Аурелии был словно глоток прохладной воды после матча под палящим саудовским солнцем. Не просто вода, а та, что из родника — чистая, живая, снимающая любую усталость. Она сидела у себя в комнате в Барселоне, в своей вселенной. За ее спиной виднелись не просто стопки книг, а целые бастионы знаний — «Дигесты Юстиниана», учебники по гражданскому праву, груда распечаток. Ноутбук был раскрыт на странице, испещренной желтыми маркерами. Сессия в университете, этот безжалостный тиран, не знала пощады, не признавала авторитетов. Ей было плевать, что твои любимые люди за тысячу километров завоевывают трофеи под вспышками софитов. Мир требовал от нее знаний о законах Древнего Рима прямо сейчас.

— Привет, моя мучительница, — парировал Жоан, его голос прозвучал глубже, куда уставше, чем он хотел. Он устроился поудобнее на слишком белой, слишком стерильной кровати, чувствуя прохладу простыни под собой. Комната была тихой и пустой — его сосед по номеру, Эрик, еще не вернулся с командного ужина. Эта мимолетная приватность была бесценным подарком. — Что слышно на фронте науки?

— Тупик. Римское право отказывается укладываться в голову. Оно как твои удары от ворот — летит куда-то туда, где его не ждут. — она улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались лучики смешинок. Жоан почувствовал, как что-то теплое и легкое разливается у него в груди, размывая остаточное напряжение в мышцах после игры. — А там? Как вы? Не очень устал после вчерашнего?

Вчера была победа над Атлетиком. Тяжелая, нервная, но заслуженно выстраданная. Его вратарские сейвы в концовке, когда ноги уже горели огнем, а в висках стучала кровь, спасли команду от лишних переживаний. Но сейчас, под ее взглядом, даже память об этой физической измотанности таяла, как лед под солнцем. Разговор с ней был лучшим восстановлением.

— Устал? Только когда не вижу тебя, — он понизил голос до интимного шепота, хотя в номере, кроме него, никого не было. Тишина, однако, казалась слишком зыбкой, чтобы доверять ей секреты. Его палец потянулся к экрану, коснувшись стекла там, где была ее щека. — Знаешь, сегодня после второго гола Феррана, когда весь стадион взорвался... я первым делом посмотрел на трибуны. Просто искал каштановые волосы. Как будто они могли волшебным образом появиться среди этого сине-гранатового моря.

Аурелия вздохнула, и ее улыбка, такая яркая секунду назад, стала мягкой, почти грустной, как закат.

— Не напоминай. Папа звонил, такой счастливый, сиплый от криков. Говорил, что я многое пропускаю. А я... я тут сижу среди этих фолиантов, смотрю трансляцию в повторе и завидую. Безумно, по-черному завидую каждому, кто там, в Джидде, может кричать твое имя. Это жестоко и несправедливо.

— Скоро, солнце, — сказал он, и слово «солнце» вырвалось само, теплое и настоящее. Так он называл ее только наедине с собой, в мыслях. Произнести это вслух было маленькой дерзостью, тайной, которой они обменивались через тысячи километров. — Остался один матч. Всего один. С ними.

Она поморщилась, будто почувствовала горький привкус.

— Не называй их. Я и так не сплю. Лежу, закрываю глаза и представляю... эти белые футболки, этот свист. Как они идут на тебя волна за волной. Мой героический вратарь в осаде.

— Твой героический вратарь соскучился по твоим объятиям больше, чем по своей огромной кровати в номере, — попытался пошутить он, но шутка вышла слишком пронзительной, обнажающей самую суть. Тайные встречи в Барселоне, когда он задерживался после тренировок под предлогом работы над ударами, а она «забегала» к отцу. Украденные поцелуи в пустых, пахнущих травой и линолеумом коридорах «Сьютат Эспортива». Ее смех, звонкий и заразительный, который он ловил ладонью, прижимаясь губами к ее виску, боясь, что эхо донесется до чьих-то ушей. Этого было катастрофически мало. Каждое прикосновение было словно глоток воздуха для утопающего, лишь продлевающий агонию разлуки. — Когда всё это закончится? Когда я смогу просто взять тебя за руку на набережной, не оглядываясь, не высчитывая углы обзора, не думая, чей взгляд может упасть на нас?

Она притихла. Даже через экран, через цифровую связь, он почувствовал, как меняется атмосфера. Веселье испарилось, осталась лишь голая, трепетная нервная ткань их чувств. В ее голубых глазах, таких ярких и умных, мелькнула та же тоска, что грызла его по ночам — тоска по правде, по простому счастью.

— Не знаю. Папа... он что-то подозревает, мне кажется. Около недели назад за ужином спросил, почему я так, с медицинскими подробностями, интересуюсь твоей адаптацией в команде. «Травмы не беспокоят? С коллективом сошелся?» — процитировала она голосом отца. — Я сглупила. Сказала, что ты симпатичный, и у половины девочек в моей группе твои фото на заставках. Отмазалась, как школьница.

Жоан фыркнул, и короткий смешок прозвучал в тишине комнаты странно громко.

— Спасибо, что хоть в этом честна. А он? Как отреагировал?

— Пожал плечами. Выдержал паузу, достал косточку из рыбы. Потом сказал: «Он хороший парень. И вратарь отличный. Дисциплинированный». И всё. Перевел разговор на тактику. Непонятно. Совершенно непонятно, что у него в голове.

— Может, он догадывается, но молчит? Просто ждет, пока мы сами...

— ...пока мы сами не взорвем ему этот мирный семейный уют публичным скандалом? — закончила она, и ее голос дрогнул. Это был страх, но не детский страх перед наказанием. Это был страх юной девушки, боящейся ранить того, кого любит. — Я боюсь, Жоан. Не его гнева или запретов. А... разочарования. Того, что в его глазах я увижу упрек: «Почему скрывала? Почему не доверилась?» Это хуже любой злости.

Он хотел сказать заезженные, но такие нужные слова: «Все будет хорошо». Они вертелись на языке, готовые сорваться. Но он поймал ее взгляд — открытый, уязвимый, ждущий не пустых утешений, а правды. И слова застряли в горле, растворившись в более важном признании, которое вырвалось само, как пульс:

— Я люблю тебя, Аурелия. И я устал это прятать. Устал от этой игры в невидимок.

На экране ее глаза, и без того яркие, заблестели влажным, ливрисовым блеском. Она не заплакала, но этот блеск был красноречивее любых слез.

— Я тоже. Безумно. Так что, может... после финала... как вернетесь с трофеем...

— Поговорим с ним? — перебил он, сердце заколотилось чаще. — Вдвоем. Честно и прямо.

Она кивнула, и это был не просто жест головой. Это было решение. Твердое, выстраданное.

— Вдвоем. Обещаешь? Ты ведь не отступишь?

— Обещаю. Клянусь своей вратарской перчаткой и местом в старте, — сказал он, и это прозвучало совсем не смешно, а как самая священная клятва из возможных в его мире. — А сейчас иди учи свое римское право, императрица, — мягко приказал он. — Мне надо выключать свет. Завтра предпоследняя тренировка перед... ну, перед ними.

Он все же не назвал имя, суеверно опасаясь сглазить, но она поняла.

Они не смогли закончить сразу. Пауза повисла в эфире, насыщенная невысказанным.

— Спокойной ночи, Жоан, — прошептала она, придвинувшись ближе к камере, так что он мог разглядеть еле заметные веснушки на переносице.

— Спи сладко, солнце, — ответил он, и его губы невольно сложились для поцелуя. Он послал его в объектив — легкое, почти неслышное прикосновение к подушечке пальца на экране. Она повторила жест, улыбнувшись той грустно-счастливой улыбкой, которая сводила его с ума.

И все. Связь прервалась. Экран погас, отразив его собственное уставшее лицо в темноте комнаты. Внезапно стало очень тихо и пусто. Электронного образа, этих пикселей и байтов, оказалось до жути недостаточно. Тело тосковало не по картинке, а по теплу ее кожи, по запаху ее яблочного шампуня с проблесками корицы, по тому, как она вкладывала свою маленькую ладонь в его большую, потную после тренировки, и не отпускала. Экрана было мучительно мало. Нужна была она. Настоящая, живая, дышащая рядом. Осталось всего двое суток, но они казались вечностью, наполненной тревогой, адреналином и этой сладкой, ноющей болью ожидания. Он выключил свет, и комната погрузилась во мрак, но образ ее лица, освещенного светом настольной лампы среди книг, продолжал гореть перед его внутренним взором, как самая надежная путеводная звезда.

***

Ночь перед Эль Классико в финале была мучительной. Воздух в Саудовской Аравии был густым и неподвижным, и напряжение в нем ощущалось почти физически — как статическое электричество перед грозой. Оно просачивалось сквозь стены отеля, наполняя тишину нервирующим гулом ожидания.

Жоан лежал в полной темноте, и единственным источником света был холодный экран телефона в его руке. Он вновь и вновь перечитывал строки, уже выученные наизусть. Ее сообщение: «Не сомневаюсь ни секунды. Ты — наша стена. Наша крепость и моя гордость. Разгроми их».

Слова были простыми, но в них для него заключалась вся вселенная. «Наша стена» — это он для команды. «Моя гордость» — это он для нее. В этих двух ролях заключался теперь весь смысл. Уголки его губ сами собой потянулись вверх, преодолевая усталость. Он провел большим пальцем по стеклу, словно стирая невидимую пыль с букв, и нажал кнопку выключения, гася сияние.

Темнота сомкнулась вокруг, внезапная и абсолютная. Но внутри него что-то зажглось — тихий, уверенный огонь. Он закрыл свои карие глаза, чувствуя, как тревога отступает, вытесненная спокойной решимостью. Завтра на поле будет битва не просто за серебряный трофей. Это будет битва за право быть рядом с ней, не таясь. За право, завоеванное в честном бою, а не украденное в полумраке пустых коридоров.

У него теперь было за что бороться и это «что-то» было гораздо больше, чем любой кубок. Это было их общее, хрупкое и такое желанное, будущее. И он был готов стать крепостью, стеной и чем угодно еще, чтобы его защитить. Хотя бы завтра. Хотя бы в эти девяносто минут и возможную серию пенальти.

***

Матч начался с глухой, удушливой осады. Не осады ворот «Барсы», а осады самой игры. «Реал» возвёл у своих владений «автобус» — массивный, дисциплинированный и практически непроницаемый. Каждый выход из обороны давался «Барселоне» с боем, каждая попытка найти брешь разбивалась о стену белых футболок. Приходилось выкручиваться, играть в бесчисленные короткие передачи, в тики-таку, которая больше походила на отчаянное барахтанье в паутине. Мяч перекатывался из ног в ноги в центре поля с монотонным, нервирующим звуком, не находя пути к цели.

И тогда «Барса» взломала игру не хитростью, а скоростью. Резкий отбор, длинный пас в разрыв — и вот уже Рафинья, будто тень, проскользнув за спину защитника, вколачивает мяч в сетку. 1:0 на 36-й минуте. Облегчение, вырвавшееся из тысяч глоток, было почти осязаемым, но «Реал», казалось, лишь ждал этого, чтобы выйти из скорлупы.

И он вышел. В добавленное время первого тайма игра превратилась в безумный, сюрреалистичный снайперский поединок. На 45+2 Винисиус, холодный и неумолимый, сравнял счёт. Казалось, вот он, психологический перевес. Но не прошло и двух минут, как Левандовски, мастер последнего удара, вернул «Барсе» преимущество — 2:1. Эйфория длилась мгновение. Ещё через две минуты, на 45+6, Гонсало Гарсия вновь всё сравнял. Свисток на перерыв прозвучал как избавление. В раздевалке царила не тишина, а густой, тяжёлый гул перегретых мозгов. Счёт 2:2, а ощущение — будто выжали десять раундов на ринге.

Второй тайм нёс ту же гнетущую атмосферу до поры до времени. Игра снова увязла в центре. Пока на 73-й минуте не случилась вспышка. Опять Рафинья, опять взрыв, точный удар — и дубль! 3:2! Стадион взревел. Но покоя это не принесло. Теперь нужно было просто держаться. Держаться из последних сил.

Особенно после 90 минуты, когда «Барса» осталась вдесятером после жёсткой, но неотвратимой красной карточки Де Йонга. И только тут, почуяв кровь и численное преимущество, «Реал» сбросил последние оковы осторожности. Они пошли вперёд, но шли уже не той уверенной, сокрушительной лавиной, а порывисто, нервно, отчаянно. Давление нарастало с каждой секундой. Последняя минута. Мяч в штрафной. Хаос, мельтешение тел, крики. Жоан уже не видел деталей — лишь смутный силуэт, замах, блеск бутсы. Его тело среагировало раньше мысли — бросилось в ту сторону, откуда летела главная в его жизни опасность. Удар. Контакт. Глухой стук мяча о перчатку, отдающийся болью в запястье. И — тишина. Свисток.

Он не помнил, от кого был тот удар. Память стёрла лицо соперника, оставив лишь чистую, неразбавленную эмоцию — леденящий ужас, взрывную радость и всепоглощающее облегчение, смешавшиеся в один ослепляющий коктейль. Он лежал на земле, чувствуя лишь холод искусственной травы под щекой, и отдаленно слыша, как рёв трибун всё же прорывается сквозь звон в ушах. Победа. Они смогли выстоять. Правда смогли, еще и с красной карточкой под боком. Изо рта успел лишь вырваться шумный выдох, Гарсия и сам не верил, что смог сделать это. Удержал счет и выиграл свое первое Классику за «Барсу».

И тогда его накрыла волна — сперва одиночные похлопывания по спине, а потом целый вал сине-гранатовых тел, сбивших его с ног. Он смеялся, задыхался, хватая ртом липкий от влаги воздух, и чувствовал, как приятная тяжесть победителей Суперкубка Испании давит ему на грудь. Его поднимали на руки, и мир перевернулся с ног на голову: пестрая мозаика трибун, ослепительные вспышки софитов, летящее конфетти. И сквозь этот хаос к нему пробился Ханси Флик. Обычно сдержанный стратег вцепился в него с силой медведя, обнял так, что хрустнули ребра, и похлопал по щеке дрожащей от восторга ладонью.

— Невероятно! — кричал тренер прямо в ухо, и его глаза, всегда такие расчетливые, горели неприкрытым, почти детским ликованием. — Ты — скала! Абсолютная скала, Гарсия!

Жоан что-то выкрикивал в ответ, улыбка не сходила с его лица, но что-то мощнее разума, глубже усталости, повернуло его голову к семейной трибуне. Взгляд карих глаз метнулся по ликующим, искаженным эмоциям лицам и... замер, будто наткнувшись на невидимую стену.

Среди моря лиц — она.

Каштановый хвост с шелковой оранжевой лентой, яркий, как знамя на фоне ночного неба. И его футболка. Та самая, выездная, в цвете спелого апельсина, с номером «13» и фамилией «GARCIA» на спине, которую он подарил ей тайком, в пустом коридоре тренировочной базы, за мгновение до отлета в Джидду. Она была здесь. Не на экране. Не в мечтах. Здесь. Аурелия стояла, прижав ладони ко рту, пока по ее щекам, озаренным стадионными огнями, текли слезы, но губы были растянуты в самой широкой, самой ослепительной улыбке, которую он когда-либо видел. Улыбке, которая смыла всю боль, всю усталость, весь ад последних минут в одночасье.

Время перекосилось. Он не помнил, как оказался у самого бортика, чуть отталкиваясь от поздравляющих одноклубников. Он просто вцепился пальцами в пластиковое ограждение и помахал ей, и его собственное лицо исказилось гримасой такого чистого, немого изумления и счастья, что, наверное, выглядело смешно. Она что-то кричала, тряся головой, но рев трибун поглотил слова. Он лишь прочитал по губам: «Я знала, что ты справишься!»

Церемония награждения пролетела, как в тумане. Холод металла на шее, давящая тяжесть трофея в сплетенных руках товарищей, пестрящее конфетти, прилипающее к вспотевшей коже. Все было нереальным, пока они не спустились вниз, в объятия своего маленького мира. И тут он увидел, как младшая Флик, совсем миниатюрная, но безумно стремительная, проскользнула через ограждение и метнулась прямиком к отцу. Ханси ахнул, его лицо выразило сначала шок, а потом такую безудержную радость, что он подхватил дочь на руки и закружил, забыв про возраст, про камеры, про все на свете.

— Папа, ты же знал, что я не выдержу! — ее голос, звонкий и счастливый, пробился сквозь общий гам. — Сдала последний зачет, как можно быстрее, и мама сразу помогла с билетом!

Рядом сияла мать Аурелии, обнимая их обоих, и ее взгляд был полон тихого, всеобъемлющего счастья. Жоан стоял чуть в стороне, сжимая в ладони медаль так, что ее грани впивались в кожу. Его собственные родители уже обнимали его, плакали, говорили что-то, перекрывая друг друга. Но все это было фоном, глухим гулом. Все его существо, каждая клетка, рвалась туда — к ней. К центру его вселенной, которая теперь сияла здесь, в двух шагах, пахнущая сладкими духами, слезами и победой.

Через какое-то время, что показалось Гарсие бесконечностью, Аурелия, спустившись с небес отцовских объятий, наконец нашла его взгляд. Весь шумный стадион, все эти люди исчезли. Она сделала шаг в его сторону. Не вопрос, а целое признание, целая мольба читалась в ее широко раскрытых, сияющих влагой васильковых глазах: «Сейчас? Можно уже сейчас?»

И он сдался. Все барьеры, все страхи, все разумные договоренности рассыпались в прах под натиском этого взгляда. Он закрыл расстояние между ними двумя длинными шагами, не видя ничего и никого: ни щелкающих камер, ни удивленных лиц товарищей, ни президента клуба, ни самого Ханси Флика позади нее. Весь мир съежился до ее лица, залитого слезами и счастьем. Он взял это лицо в свои большие, грубые от перчаток руки с такой нежностью, будто держал хрупчайшее стекло. И притянул к себе.

Их поцелуй не был украдкой. Это было падение, освобождение, долгожданное возвращение домой. Он целовал ее так, как мечтал все эти бесконечные ночи в гостиничной тишине — глубоко, жадно, без остатка. И она ответила ему всей полнотой чувств, вцепившись пальцами в его мокрые от пота волосы, прижимаясь всем телом, забыв о стыде, о публичности, обо всем, кроме него. Это был поцелуй, который кричал громче любых слов: «Я здесь. С тобой. Это правда. Мы вместе».

Гул трибун на мгновение схлынул, захлебнувшись от нового, ошеломляющего зрелища. А потом взорвался с новой силой — восторженными криками, свистом, аплодисментами. Вспышки фотокамер замигали, выхватывая из полумрака их слившиеся фигуры.

Когда им наконец потребовался воздух, и они оторвались друг от друга, запыхавшиеся, с пылающими щеками, мир вернулся — резкий, шумный и такой реальный. Первое, что увидел Жоан над ее плечом, было лицо Ханси Флика. Тренер стоял, застыв, как изваяние. Выражение полного, абсолютного шока медленно сползало с его черт. Его взгляд метнулся с дочери, сияющей и растерянной, на Жоана, и в нем читалось сложное сплетение: непонимание, проблеск гнева, человеческая усталость. А потом шок растаял, уступив место медленному, трудному пониманию и наконец — странной, смущенной, но по-настоящему теплой улыбке, тронувшей уголки его строгих глаз.

Он подошел ближе, пока они, красные как маки, все еще не выпускали друг друга, будто боялись, что это сон.

— Так-так... — протянул Ханси, и его голос был тихим, задумчивым. Он почесал затылок, взгляд скользнул вниз, к оранжевой футболке на дочери и фамилии «GARCIA» на хрупкой спине. — Ну, теперь-то мне многое стало ясно.

— Папа... — выдохнула Аурелия, и ее голос дрогнул, выдав весь накопленный страх.

— Ясно, — продолжал Ханси, уже с легкой, прощающей усмешкой, — Почему моя дочь три месяца назад устроила мне целый допрос по поводу служебной атрибутики для вратарей. А в итоге... в итоге ей нужна была именно твоя игровая футболка, Жоан. Тот самый второй экземпляр.

Жоан собрал всю отвагу, выпустив Аурелию из своих объятий, но не рук. Он тут же нашел её худенькие пальчики и переплёл со своими в замок. Ладонь в ладони — твердо, на виду у всех.

— Герр Флик... Ханси... Мы... Мы собирались вам все рассказать. После финала. Просто... мы очень боялись.

— Боялись? — Ханси приподнял бровь, и в его взгляде мелькнула искра отцовской досады. — Боялись, что я уволю своего лучшего вратаря, героя финала, за то, что он оказался достаточно умен, чтобы влюбиться в мою дочь? — Он покачал головой и рассмеялся — коротко, с облегчением. — Я все понял еще месяц назад, когда нашел в ее комнате билет на дерби с «Эспаньолом» за прошлый сезон. Она уже тогда болела за тебя, Жоан.

Аурелия ахнула, прикрыв рот рукой.

— Папа! Ты не говорил!

— А ты спрашивала? — парировал он, и теперь его улыбка стала совсем мягкой, отцовской. Он подмигнул ей, а затем серьезно, по-мужски, протянул руку Жоану. — Поздравляю с победой. С настоящей. И... — его взгляд на мгновение стал твердым, тренерским, — Береги ее. Потому что если нет, следующий контракт мы будем обсуждать, глядя на самые скучные тактические схемы в мире. Договорились?

Жоан почувствовал, как с его плеч сваливается гора. Он выдохнул — глубоко, всем существом, — и пожал протянутую руку.

— Договорились. Спасибо вам. Обещаю.

— А теперь, — Ханси обнял за плечи свою жену, которая все это время наблюдала с мудрой, всепонимающей улыбкой, — я думаю, мы все должны как следует отметить сегодняшний день. И победу. И... новые обстоятельства. — Он сделал паузу, глядя на Жоан и Аурелию, чьи пальцы все еще были сплетены. — Всей семьей.

Он произнес это слово — «семьей» — четко, весомо, кивнув Жоану и его родителям позади. И в тот самый миг, под ослепительными прожекторами чужого стадиона, с холодом медали на груди и теплом ее руки в своей, Жоан Гарсия осознал всю полноту своей победы. Он завоевал не просто трофей. Он завоевал право. Право на любовь без масок, на взгляд, полный доверия, на будущее, которое теперь сияло перед ним ясной, достижимой реальностью. Самый ценный трофей его жизни смотрел на него сияющими, бездонными глазами, и ее пальцы, переплетенные с его пальцами, были самой надежной сцепкой в мире.