17 чясть

Прошло три недели с того дня, как Ацуши вернулся в общую спальню. Раны на спине окончательно затянулись, оставив после себя лишь бледные, гладкие полосы — безмолвные свидетельства жестокости и неожиданного заступничества. 

Жизнь вроде бы вернулась в привычное, монотонное русло: изнурительные уроки по этикету и истории правящих родов, монотонное шитье, от которого немели пальцы и затуманивалось сознание, редкие, слишком короткие минуты отдыха под пристальными, недобрыми взглядами надсмотрщиков.

Каждый день был похож на предыдущий, как две капли воды: один и тот же серый свет, пробивающийся сквозь высокие, узкие окна, тот же самый запах пыли, затхлости и страха, те же самые тихие звуки приглушенных шагов и сдержанных вздохов.

Но это сходство было обманчивым, словно тонкая пленка льда на поверхности бурной, темной воды. Под ней все изменилось. Все перевернулось с ног на голову.

Но внутри Ацуши что-то сломалось, а что-то — пробудилось, зашевелилось, заставив сердце биться в новом, тревожном ритме. Он всё чаще ловил себя на том, что его мысли, вопреки всякому здравому смыслу и инстинкту самосохранения, возвращаются к тому единственному моменту в холодном, пустынном коридоре.

К тем мгновениям, когда боль и унижение достигли своего пика, и мир сузился до ледяных плит пола и собственного стыда. А потом... потом появился Он.

 Воспоминания накатывали снова и снова, яркие и навязчивые, как лихорадочный бред. Крепкие, уверенные руки, которые подняли его так легко, почти небрежно, словно он был невесомым пухом, а не живым существом из плоти и крови.

В этих руках не было ни капли неуверенности, они знали свою силу и не сомневались в праве ее применять. Они обжигали сквозь тонкую ткань рубашки, и это было не больно, а... странно. 

Он помнил каждое прикосновение, каждый поворот запястий, каждое напряжение мускулов. Он помнил сдержанный, но твердый, как сталь, голос, сказавший всего одно слово — «Прости». Но в этом слове не было просьбы о прощении, не было раскаяния. Это был констатирующий, властный звук, приговор, вынесенный самому факту произошедшего.

И тот едва уловимый, но отчетливый, въевшийся в память запах — смесь старого пергамента, пахнущего временем и тайнами, морозного, колючего воздуха с далеких вершин и чего-то глубокого, пряного, неуловимого, похожего на дым от редких, древних благовоний, что всегда витал в тронном зале и казался самой сутью власти. 

Этот запах теперь преследовал Ацуши, всплывая в самые неожиданные моменты: когда он смотрел на пар от собственного дыхания в холодной спальне, когда листал потрепанные учебники, пахнущие пылью.

И... жар. Не физический жар от тела, а тот, что исходил от самой ауры Акутагавы Рюноске, от его взгляда, темного и бездонного, от его молчаливого, подавляющего волей присутствия.

Жар, от которого по спине Ацуши бежали против его воли мурашки, а сердце принималось биться с неприличной, предательской частотой, сжимаясь в груди болезненным, сладким комком. 

Он тут же, немедленно, яростно одергивал себя, чувствуя жгучий, всепоглощающий стыд, разливающийся по щекам пятнами постыдного румянца. Он кусал губу до боли, стараясь переключиться на физическое ощущение, чтобы заглушить внутренний хаос. 

- О чем ты думаешь, полный дурак? Он  Король. Чистокровный Демон высшего круга, стоящий на вершине всего сущего, повелитель жизни и смерти для таких, как ты. А ты... ты гибрид. Амега. Грязнокровка. Помесь, которую терпят из милости или по расчету. Ему даже в голову не пришло бы всерьез обратить на тебя внимание. Он просто был вежлив, следуя какому-то своему, непостижимому кодексу. Или ему было просто удобно убрать помеху со своего пути, чтобы не спотыкаться. Не более того. Он на обычных, чистых амег-то не смотрит, как на что-то живое, а на такую помесь, как ты, и подавно не посмотрит. Забудь. Забудь этот пронизывающий взгляд, эти обжигающие руки, этот запах, сводящий с ума. Это  не твой мир. Это  дорога в никуда, в еще большие, немыслимые страдания. Это искушение, за которым последует расплата

 Он шептал эти слова про себя, как заклинание, как молитву от наваждения. Но заклинание не работало. Молитва оставалась без ответа.

Но чем больше он старался забыть, вырвать эти образы из своей памяти, тем чаще теперь он ловил на себе тяжелые, недобрые, оценивающие взгляды.

Вант и Эркад, после того унизительного и болезненного наказания от короля, которое они получили за свою жестокость, внешне стали обращаться с ним с ледяной, отточенной до мелочей формальностью. Ни лишнего слова, ни привычного толчка, ни откровенного оскорбления.

 Их движения вокруг него стали точными, почти механическими. Они отдавали приказы ровным, безличным тоном, не глядя ему в глаза. Но их глаза... Их глаза, когда они думали, что он не видит, или в те секунды, прежде чем они отводили взгляд, говорили обо всем.

В них читалась смесь кипящей, едва сдерживаемой ярости, скрытой под тонким, хрупким слоем вымученной почтительности, и какого-то странного, щекочущего нервы, интимного знания. 

Они смотрели на него так, будто видели сквозь него, будто знали какую-то постыдную тайну, скрытую в его крови или в его мыслях, тайну, которая в конечном итоге приведет его в ужас. И они ждали.

Просто ждали, с холодным, терпеливым любопытством хищников, наблюдающих, как жертва сама запутывается в сетях. Их молчание было страшнее любой брани, их почтительность — острее любого удара.

Их было трое. Всегда трое, даже когда физически присутствовали только двое. Ацуши чувствовал это кожей, спиной, каждым нервным окончанием.

Даже в казалось бы пустом помещении, даже в краткие мгновения одиночества в уборной или в дальнем конце библиотеки, он ощущал незримое, давящее присутствие третьего — того самого человека в черном, струящемся, как живая тень, балахоне и с непроницаемой золотой маской на лице. Тот стал появляться чаще. 

Не в спальне, нет, там царили Вант и Эркад. Но он стал призраком на периферии жизни Ацуши. В самом конце длинного коридора, когда Ацуши, сгорбившись, шел на очередные занятия, и в полумраке у противоположной стены вдруг возникала и так же мгновенно растворялась неподвижная черная фигура. В глубокой тени между мраморными колоннами в столовой, где он сидел, вдавливая в себя безвкусную похлебку. 

В отражении темного окна поздним вечером, когда блондин пытался сосредоточиться на скучном уроке, и вместо собственного изможденного лица на миг видел искаженное маской отражение наблюдателя. Никаких действий, никаких приближений, ни единого звука. Только наблюдение. Немое, неотступное, всевидящее. 

От этого взгляда, скрытого за гладкой, бездушной поверхностью золота, по коже Ацуши полз ледяной, пронизывающий до костей холод, который заглушал даже навязчивый, постыдный жар воспоминаний о короле.

Он чувствовал себя подопытным, редким зверьком в клетке, за которым пристально, с научным интересом следят, записывая каждую реакцию, каждое движение глазами, каждую перемену в дыхании, методично готовясь к какому-то решающему, окончательному эксперименту, исход которого был предрешен и ужасен.

Напряжение росло с каждым днем, с каждым часом, с каждым тиканьем огромных напольных часов в холле. Оно висело в воздухе спальни, густое и липкое, как смог.

Оно лежало на языке вместе с пресной едой за столом во время скудных трапез. Оно витало над учебниками на уроках, мешая сосредоточиться на словах преподавателя. Даже другие амеги, такие же затравленные и несчастные, стали замечать странную, гнетущую атмосферу, окружавшую Ацуши плотным кольцом.

Они инстинктивно стали сторониться его, отсаживаться дальше, избегать случайных прикосновений, боясь привлечь к себе часть этого нездорового, опасного внимания. 

Он стал изгоем даже среди изгоев. Только Нора, та самая рыжеволосая девочка с веснушками, что иногда воровала для него хлеб, пыталась поймать его взгляд, спросить без слов, что происходит.

Но Ацуши лишь молча, отчаянно качал головой, опуская глаза, не в силах объяснить то, чего и сам не понимал, не в силах втянуть в этот водоворот хоть кого-то еще.

 Ее растерянность и тихое беспокойство причиняли ему почти физическую боль, но страх был сильнее.

И вот, в одно обычное, серое, ничем не примечательное утро, когда гоног только прозвучал, разорвав сон резким, металлическим звуком, и амеги начали нехотя, со стонами подниматься со своих футонов, потягивая затекшие конечности, случилось необычное.

Невыносимо необычное. Дверь в спальню открылась не для Ванта или Эркада с их утренней проверкой и колкими замечаниями. 

Она отворилась для одного из молчаливых, всегда опускающих глаза служек дворца. Этот человек, чье лицо было столь же безликим, как стены, не говоря ни слова, прошел прямо, целенаправленно, минуя других ошарашенных обитателей комнаты, к футону Ацуши.

Все замерли. Даже привычный утренний шорох и кашель стихли. Слуга остановился перед ним и, не глядя в лицо, протянул ему небольшую, но удивительно тяжелую, ощутимо давящую на ладонь коробочку.

Она была выполнена из темного, благородного дерева, отполированного до зеркального, почти черного блеска, в котором тускло отражался испуганный силуэт Ацуши.

На крышке, в самом центре, была искусно, с ювелирной точностью выгравирована миниатюрная, но четкая, ясно читаемая эмблема — два изящных, остроконечных, расправленных крылышка, черных, как самая глубокая ночь, с тончайшей, будто капелькой крови, алой окантовкой по краям перьев. 

Знак правящего демонического рода Рюноске. Печать самого Короля. Знак, который видели повсюду — на знаменах, на печатях важных документов, на дверях тронного зала — но который никогда, ни при каких обстоятельствах не должен был касаться чего-либо, связанного с жизнью амеги-гибрида.

Слуга молча, без малейшего изменения в выражении лица, поклонился — неглубоко, но именно тот поклон, который делали важным особам, — развернулся и вышел, бесшумно закрыв дверь.

 Он оставил Ацуши сидеть на смятой постели с этой странной, невероятной ношей в оцепеневших, похолодевших руках, под взглядами двадцати пар глаз.

В комнате воцарилась мертвая, гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, слишком громким дыханием самого Ацуши. Все амеги замерли, уставившись сначала на загадочную коробочку, а затем — на побледневшее, почти прозрачное от шока лицо блондина. В его ушах зазвенело, заглушая все звуки.

 Вес коробочки в его ладони казался непропорционально большим, нереальным для ее скромного размера. Она была холодной и гладкой, как лед, и тяжелой, как свинец. Ему казалось, будто внутри лежал не предмет, а сгусток самой судьбы, черная дыра, затягивающая в себя все его жалкое существование. Его пальцы непроизвольно сжались вокруг дерева, чувствуя его идеальную обработку, чуть шероховатую гравировку крыльев.

Он боялся пошевелиться. Боялся дышать. Боялся поднять эту злополучную крышку больше, чем когда-либо боялся чего-либо в своей жизни. Вант, Эркад и то незримое присутствие в балахоне — все они знали. Они знали, что это произойдет. Знают, что это значит. И это... это был результат. 

Конец ожидания? Приговор, запечатанный личной печатью? Непостижимая милость, которая страшнее наказания? Или ловушка, последнее, изощренное звено в цепи, которую они начали плести вокруг него?

Сердце Ацуши бешено колотилось, отдаваясь глухими ударами в висках, почти выпрыгивая из груди. Каждый удар кричал об опасности. 

Он понимал, что этот момент — точка невозврата. Открыв эту коробочку, он переступит некую невидимую, но непреложную грань. Из серой, незаметной, никому не интересной амеги, за которой просто наблюдают со стороны, он в одно мгновение превратится в того, кому было что-то вручено лично . Отмеченного. Отмеченного знаком Рюноске. Это клеймо, даже если внутри окажется пустота, уже никогда не смоется. О нем узнают. Шепот поползет по дворцу, обрастая невероятными подробностями.

 Его жизнь, и без того сложная, теперь навсегда будет привязана к этой эмблеме, к тому, кто ее послал.

Дрожащими, не слушающимися, влажными от холодного пота руками, под тяжестью десятков замерших, полных страха, зависти, любопытства и ужаса взглядов, под гнетом незримого, но ощутимого наблюдения, будто бы исходящего из каждой тени в комнате, из-за каждой щели в стене, он нащупал крошечную, почти невидимую защелку. Металл был холодным и острым. Он сделал вдох, последний вдох человека со старой жизнью, и нажал.

Щелчок был тихим, почти призрачным, но в абсолютной тишине он прозвучал как выстрел. Крышка приоткрылась бесшумно, всего на миллиметр, образовав узкую, черную щель.

И оттуда, из этой щели, повеяло тонким, холодным, очень четким ароматом. Смесь кедра, свежего, смолистого, дорогого металла — не ржавого железа, а чистой, отполированной стали или серебра — и чего-то еще. 

Чего-то неуловимо знакомого, того самого, что навсегда врезалось в его память, в его нервы, в его кровь. Запах старых фолиантов, морозной ночи и пряных, запретных благовоний. Запах абсолютной, безраздельной власти. Запах него.

Акутагавы Рюноске. Этот запах окутал его, проник в ноздри, в легкие, в мозг, на мгновение вытеснив все другие чувства, все страхи, весь окружающий мир.

Ацуши застыл, как парализованный, не в силах сделать последнее, решающее движение — откинуть крышку полностью и увидеть, что же положил в эту изящную, но такую страшную деревянную тюрьму для него тот, чьи крылья теперь красовались на крышке, чей дух уже витал в воздухе вокруг. 

Его разум лихорадочно перебирал возможности, одна невероятнее другой. Что это могло быть? Украшение? Но зачем амеге украшение? Приказ на пергаменте с королевской печатью? Оружие — маленький, изящный кинжал, чтобы покончить с собой по вежливому намеку? Или что-то еще более непонятное, личное, пугающее своей интимностью? Кольцо? Цепь? Амулет? 

Он сидел, прикованный к месту, с коробочкой, чей вес теперь казался невыносимым, в оцепеневших ладонях, на самом пороге новой, еще более страшной, абсолютно неизведанной неизвестности.

Он чувствовал, как последние остатки его старой, несчастной, но предсказуемой жизни рассыпаются в прах, уносятся этим холодным ароматом, исходящим из-под крышки. 

Игра, в которую он стал пешкой, даже не зная правил, только что перешла на новый, невообразимый, пугающий уровень. И первый ход, первый ответный шаг, теперь предстояло делать ему. И от этого шага зависело все. Вся его дальнейшая, внезапно обретшая чудовищную важность, жизнь.

______________________________________________

2075 слов 😊