Бонус-глава. Сатиналия

Удивительно, сколько людей можно вкусно накормить, если не жалеть чеснока. И насколько тише становятся мысли, если резать его достаточно мелко.

Кухня Маяка к вечеру больше напоминала поле боя, чем место, где создали уют и отвлекаются от проблем, поглотивших Тедас.

Мука висела в воздухе лёгким туманом, пар клубился от котлов, на верёвках над очагом покачивались связки трав, а где-то в углу угрожающе постанывала перегруженная полка с глиняной посудой.

Шум стоял такой, что даже шёпот Тени сюда не пробивался: шипение масла, стук ножей по доскам, глухие хлопки крышек, чужие шаги и чья-то ругань на орлесианском, когда Зевран в очередной раз обжигал пальцы.

Я стоял посреди этого хаоса, по локоть в тесте и специях и, если честно, именно так и предпочитал встречать Сатиналию— когда-то праздник был посвящён Древнему Богу Свободы, Зазикелю, однако сейчас он приурочен ко второй луне, Сатине. Сопровождается бурными торжествами с маскарадом и назначением городского дурочка правителем на один день. В Антиве Сатиналия длится около недели, после чего следует неделя поста. В краях, где населению свойственна большая набожность, этот праздник отмечается пышными пирами и вручением подарков. Сатиналия празднуется в начале умбралиса.: с ножом в руке, а не с бокалом.

Контроль. Чёткий список. Руки заняты, а голова молчит.

Сколько противнейших мыслей можно заглушить, если вовремя подлить вина в соус и вовремя убрать чью-то неопытную руку от раскалённой сковороды.

— Ты уверен, что это не перебор? — в который раз спросила Беллара, отвлекая меня от мыслей.

Она стояла рядом, разделочная доска перед ней уже была засыпана зеленью, и всё равно она искала ещё что-нибудь, что можно порезать.

Под глазами залегли тени, движения — быстрые и отточенные, как у человека, который отчаянно не хочет оставаться один на один со своими мыслями.

— Смотри, — я кивнул на столы, уже наполовину уставленные блюдами. — Здесь будут сидеть Серые Стражи, здесь — Завесные Странники, тут — маги, а вот тут — «кто бы это ни был, но он точно голодный». Это не перебор, это элементарный просчёт.

— Просчёт? — она приподняла бровь, наконец нашарив пучок базилика и почти с облегчением ухватившись за него.

— Если у людей есть чем занять рот, — пояснил я, возвращаясь к тесту, — они меньше спорят о богах, морах и о том, кто виноват в этот раз. Проверено.

Я краем глаза заметил, как у неё дрогнули губы — в чём-то отдалённо похожем на улыбку, — но нож продолжил ровно шинковать зелень, и это уже было победой. Для меня.

С тех пор как её брат во второй раз погиб, а Анарис использует его тело как сосуд, внутри Беллары поселилась такая тишина, что меня рядом с ней всякий раз тянуло говорить больше обычного. Заполнять паузы звуком, чтобы не слышать, как эта тишина скрипит по её костям.

— Ты можешь передохнуть, — сказал я мягко, забирая у неё миску с зеленью. Наши пальцы на миг столкнулись, и она отдёрнула руку, как обожжённая. — Я справлюсь, — добавил уже тише.

— А я — нет, — спокойно ответила она, почти мгновенно выхватывая миску обратно. — Если сяду и перестану двигаться, придётся думать.

Я только поджал губы и кивнул. Слишком хорошо понимая её.

— Тогда так, — сказал я, замирая на месте, ощущая мягкое тесто, липнущее к пальцам. — Ты продолжаешь резать всё, что я тебе подсуну, а размышлять временно беру на себя. Потом сравним результат.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем было нужно, и в этом взгляде мелькнуло что-то очень похожее на благодарность.

— Договорились, — тихо сказала она и дёрнулась от неожиданности, когда дверь на кухню резко распахнулась.

Я машинально обернулся и краем глаза заметил в распахнутой двери Ассана, описывающего круг над Маяком с чем-то тёмным в клюве. По густому арлатанскому запаху, что вполз в кухню вместе с Даврином, было ясно: он снова «случайно» прогулялся в Арлатанский лес и порадовал грифона трюфелями.

— Ты нас кормить собираешься или принести в жертву? — крикнул сам Даврин, окидывая взглядом кастрюли, противни и огромную миску с маринованными грибами. — Я думал, Сатиналия — это пир, а не подготовка к осаде. Ты посмотри, сколько еды! Ты вообще не устал всё это готовить?

— Это даже не треть от того, что готовили в Тревизо на балах, — отозвался я, возвращая взгляд к тесту и посыпая стол ещё слоем муки. — Если не нравится — можешь голодать. Или помыть за собой чашку. Выбор всегда есть.

— Фу, — поморщился он, искоса глянув на гору посуды, которую ещё предстояло перемыть. — Я лучше буду голодать, чем попробую то, что приготовила Тааш. Кстати, что из этого она готовила? — добавил он, подозрительно щурясь на стол.

За его спиной Зевран уже в который раз за вечер тянулся к тарелке с хлебом, от которого ещё шёл пар. Мой нож вонзился в стол прямо между его пальцами ровно в тот момент, когда он почти дотянулся до корочки.

— Ай! — возмутился он, прижимая руку к груди, будто я отсёк ему половину ладони. — Я, между прочим, жертвую собой. Хотел проверить, не отравишь ли ты наших гостей. Конкретно двоих древних и недавно появившихся, если быть точнее.

— Ты уже съел три куска, — напомнил я, стряхивая с рук муку. — Если бы хлеб был отравлен, я бы сейчас стоял в куда более приятной тишине. Увы, ты всё ещё жив. Это плохая новость для меня. А хорошая новость в том, что у тебя ещё есть шанс это исправить. Попробуй что-нибудь из того, что готовила Тааш.

— Жестокий человек, — трагически вздохнул Зевран, нагло улыбаясь мне прямо в лицо. — Тогда хотя бы пообещай, что если я героически паду от её кухни, мне напишут красивую эпитафию. Как у Рук в храме. — и, пользуясь тем, что я отвлёкся на Беллару, передающую мне свежие ягоды, всё-таки стащил ещё один кусок. — Хотя... знаешь, забудь про храм. Я предпочитаю больше хлеба и сыра.

Беллара едва заметно усмехнулась, и я мысленно записал «плюс один» к настроению.

— У Рук есть храм? — удивлённо спросил я, разминая тесто по форме и выкладывая ягоды. — Не знал.

— Или то, что от него осталось, — буркнул Зевран, пережёвывая хлеб и уже потянувшись к кувшину с вином. — Сейчас там лишь обломки камней. Лес поглотил его...

— И как у нас с рассадкой, великий стратег? — перебил его Даврин, прислоняясь к дверному косяку. — Место для Стражей, место для Завесных Странников, отдельный табурет для... него?

Имени он не произнёс, но в воздухе и так повисло «Анарис».

Нож на секунду замер в руках Беллары, а кувшин стукнул о чашу чуть громче, чем нужно.

— Он сядет там, где я скажу, — ответил я, отставляя подготовленный для печи пирог. — А встанет — когда Рук скажет.

— То есть в центр зала или прямо на стол, — тут же вставил Зевран, подходя к Даврину и протягивая ему чашу с вином, оставляя вторую себе. — Для драматизма. Чтобы всем было удобнее слушать его речи о бренности всего сущего и о том, как Рук испортила ему ритуал. Или помогла. Это уж с какой стороны посмотреть.

— Зевран, — предупредила Беллара, не поднимая головы.

— Что? — он развёл руками, чуть не выплеснув вино. — Я просто готовлюсь морально. Не каждый день ужинаешь с этим идиотом в теле того, кого ты уже один раз оплакивала.

Мои плечи напряглись, когда Беллара чуть сильнее вдавила нож в базилик, оставив на доске неровную царапину.

— Идите в зал, — сказал я жёстко, не оборачиваясь к Зеврану и Даврину. — Помогите Эммрику и Тааш притащить дополнительные стулья. И постарайтесь не воровать у Манфреда травы для зелий Дориана.

— Один раз, — поперхнувшись вином, пробормотал Зевран. — Я всего один раз взял у него арборское благословение для своего зелья. Это был эксперимент.

— Даврин, — уже тише добавил я, бросив беглый взгляд на Беллару, вернувшуюся к шинковке — теперь уже грибов.

Тот медленно вздохнул, хлопнул Зеврана по плечу и проворчал:

— Идём, болтун. Иначе следующий нож уже попадёт не в стол.

Под его ворчание и обиженное: «Да что я такого сказал? Я только пытался разрядить обстановку», они ушли в сторону главного зала, на миг впустив на кухню свет Тени.

— Он и правда будет здесь? — негромко спросила Беллара мне в спину, когда я понёс пирог к печи.

В голосе прозвучала такая усталость, что мои пальцы на миг сильнее сжали форму.

У печи я приоткрыл тяжёлую чугунную дверцу, ощущая, как в лицо ударили жар и мягкое голубоватое свечение рунических швов, подпитанных магией Рук.

Маяк жил своей жизнью. Ей даже не нужно было находиться здесь, чтобы всё работало, как часы. Ещё один пласт невидимой работы, которую почти никто не замечает. Иногда мне было физически больно смотреть на её невероятно усталый вид и то, как она упрямо делает вид, что отдых — не для неё.

Тихо выдохнув, я сдвинул форму с руки на решётку, задвинул её внутрь и захлопнул дверцу чуть резче, чем требовалось.

— Если Рук сказала, что будет, — ответил я, стряхивая муку с рук и возвращаясь к столу, — значит, он предпочёл нашу компанию собственной изоляции в комнате.

— Почему она так к нему относится? — прошептала Беллара, передавая мне миску с грибами. Я аккуратно принял её и на ходу отметил краем глаза вошедшую Хардинг. — Он же...

— ...тот ещё подарок, — закончил я за неё, равномерно выкладывая курицу и грибы во вторую форму для мясного пирога. — Возможно, она просто не хочет устраивать драку сразу со всеми эльфийскими богами.

Я ровно разровнял слой, давая себе секунду подумать, и добавил уже спокойнее:

— Возможно, планирует разобраться с ним позже. Возможно, так благодарит за то, что он вытащил её при создании Хранилища и вернул Зеврана. Он для неё — семья. Как для нас те, кого мы уже потеряли. Если бы нам предложили вернуть хоть одного... мы тоже многое бы проглотили, Беллара.

Она чуть заметнее сжала губы, уставившись в доску.

— В идеале одно другому не мешает, — мрачно сказала она. — Она вернула Зеврана, что мешает теперь убить Анариса? Тем более здесь. Ну спас он её один раз — и что?

Я не стал спорить. Древний бог в теле твоего брата вообще плохо вписывается в категорию «в идеале». Но винить Рук за то, что она предпочла держать Анариса возле себя, а не возле Эльгарнана, я тоже не собирался.

Хардинг, ковырнув ножом лежащее на столе яблоко, подхватила его и спокойно произнесла:

— Тебе стоит поговорить с Рук об этом, Беллара. — Она подошла ближе, прислоняясь бедром к столу. — Если чему-то и научила меня Инквизиция, так это тому, что молчание делает из нас Соласа. Она хотя бы не ушла, решив, что справится со всем сама. Хотя я почти уверена, что такая мысль у неё была.

Хардинг была права. Проблемы оттого, что о них молчат, никуда не деваются. Просто меняют форму.

Но сейчас у меня были более приземлённые задачи. Накормить всех тех, кого команда притащила сюда по моей просьбе. Тех, кто им дорог.

Хотелось, чтобы хотя бы на один вечер Рук перестала держать мир за горло и вспомнила, что в этой битве она не одна.

Хотя она вполне могла не оценить тот факт, что я вообще решил устроить здесь праздник. Вполне возможно, это было нужно не только ей, но и мне.

*******

Первый пирог я нёс как знамя — осторожно и на вытянутых руках, чтобы не опрокинуть, но достаточно уверенно, чтобы никому не пришло в голову предложить помощь.

Общая столовая Маяка к вечеру почти перестала быть штабом и начала напоминать дом. Почти.

Днём здесь раскладывали карты и спорили о том, чьим потенциальным трупом заняться первым и в какой части Арлатанского леса сейчас могут прятаться Эванурис, а сейчас по двум длинным, сдвинутым вместе столам тянулись скатерти, кувшины, блюда и свечи.

Тааш и Эммрик с мрачной решимостью таскали из кладовой дополнительные стулья и кресла. Тааш несла на плече сразу два, как будто это были не стулья, а лёгкие тренировочные манекены. Эммрик — один, зато с видом человека, который мысленно уже переставил столовую десять раз и всё равно остался недоволен.

Манфред молча плёлся следом, обнимая под мышкой стопку тарелок, а Ассан периодически задирал клюв вверх, проверяя, не забыли ли случайно, что грифоны тоже ужинают.

И всё это было в непривычно праздничном виде.

Я опустил пирог на ближайший свободный участок стола и позволил себе пару секунд просто смотреть на знакомые лица. Ну... на большую их часть.

Лина сидела ближе к середине стола — в тёмно-синем платье, где по лифу серебром и чёрной ниткой был выведен грифон Серых Стражей. Тонкая вышивка шла по манжетам и вороту, чуть поблёскивая в свете свечей.

Алистер сидел рядом, в камзоле того же цвета, только его грифон был выткан золотой нитью на лацкане. Он смотрел в камин, задумчиво и медленно отпивая вино из чаши, тогда как Лина, наоборот, была вся здесь — напряжённая, с пальцем, мерно постукивающим по столу у самой тарелки.

Даврин устроился возле Алистера, в праздничном жилете с тонкой вышивкой грифона по вороту и по рукавам рубашки, которые он, как обычно, закатал до локтей. Со стороны казалось, будто он заглянул на вечер в таверне, а не на Сатиналию на Маяке.

Рядом с ним уже что-то вполголоса болтал Зевран — почти в тех же зелёно-золотых оттенках, что и одежда Беллары: тонкая вышивка, эльфийский крой, мягкая ткань, в которой можно и танцевать, и исчезнуть в лесу. Отличия были только в деталях: у Зеврана на поясе поблёскивала подвеска в форме стилизованного волка, а не галлы, и, разумеется, он не был Завесным Странником, как Беллара. Но выглядел рядом с ними так, словно всегда был частью их фракции.

Беллара сидела рядом с Зевраном, время от времени бросая на него короткие взгляды. Даже в праздничном наряде она казалась чуть бледнее обычного. На ней была рубашка и длинная юбка мягкого, благородно-зелёного цвета, с серебряной вышивкой ветвей и силуэтом галлы, бегущим по подолу, словно пойманным в прыжке.

Ирлен стояла у спинки её кресла, умостив ладонь у Беллары на плече, и их пальцы едва касались друг друга. На её тунике с открытыми плечами был вышит тот же знак галлы по вороту и манжетам. Её взгляд тоже неторопливо скользил по Зеврану. Только если в глазах Беллары читалась настороженность, то в глазах Ирлен было чистое, аккуратно спрятанное любопытство.

За спиной послышался весёлый смех, и я машинально бросил взгляд в ту сторону. Нэв, как ни странно, выглядела расслабленнее обычного. Рука Элека лежала у неё на талии, а губы были почти у самого уха. То, как она позволила себе смеяться над какой-то его шуткой, говорило о многом куда красноречивее любых признаний.

Их наряды подозрительно хорошо смотрелись вместе: тот самый лёгкий зелёный цвет, скорее морской, чем лесной, смешанный с белым. По её платью тянулся узор из змеиных драконов, скользящих по ткани, а вот на камзоле Элека не было видно ни одного знака фракции. Это отсутствие символов только добавляло ему весомости. В отличие от большинства присутствующих здесь, он отвечал не перед знамёнами, а перед теми, чьи нитки дёргал.

Нэв, поймав мой внимательный взгляд, мягко мне улыбнулась, и я, едва заметно кивнув, двинулся дальше — к дальнему краю стола, туда, где должно было быть место Рук.

По пути я заметил Хардинг в светлом платье с вышитым на груди глазом Инквизиции, от которого лучи расходились, как солнце. Она задумчиво накручивала прядь рыжих волос под взглядом Тааш, которая тоже была в своём «праздничном варианте»: широкие штаны, жилет кунари из тёмной драконьей кожи и подвеска со стилизованным осьминогом Повелителей Фортуны на шее.

Кажется, я поторопился, когда решил, что этого достаточно, чтобы считать её наряд праздничным. Стоило всё-таки подарить ей плащ Антиванских Воронов, о котором она столько раз упоминала.

Караш держался чуть поодаль, у стены, в неброском наряде кунари, с маленьким, почти неприметным амулетом ривейнских жрецов на груди. Спокойный, как штиль перед штормом. И каждый раз смеясь, Тааш едва заметно поворачивалась к нему — словно проверяя, слышит ли он её и достаточно ли ему здесь комфортно.

— А где мои блюда, Луканис? — бросила Тааш, как только я прошёл мимо них.

— Зевран был очень голоден и съел всё, — невозмутимо ответил я, оправляя рубашку. — Очень просит добавки. Ему понравилось. Даврину тоже.

Она сузила глаза и перевела взгляд на болтающую парочку, поджав губы так, что я почти услышал, как в её голове щёлкает слово «предатели».

Но когда Караш отлип от стены и подошёл к ней и Хардинг, Тааш лишь коротко ему кивнула и продолжила рассказывать про Короля Драконов — точнее, терпеливо объяснять, почему никаких королей среди драконов не существует и почему она уверена, что именно он виноват в последнем нападении на суда Антиванских Воронов.

Последними на моём пути были Эммрик и Мирна, устроившиеся ближе к краю стола, там, где было чуть тише.

На обоих были символы Дозора Скорби: череп с переплетёнными ветвями и рогами — у Мирны на застёжке мантии, у Эммрика серебряной булавкой на вороте. Они вполголоса обсуждали что-то, наклонившись друг к другу над чашкой чая, и, зная их обоих, я был готов поспорить, что тема разговора была далека от пирогов и Сатиналии.

— Луканис! — окликнул меня знакомый голос, и дверь в столовую на миг впустила внутрь свет Тени, хотя по нашим маячным «часам» дело уже близилось к закату.

Я поднял взгляд и увидел на пороге Тейю и Виаго. Оба были в праздничных антиванских нарядах, которые с первого взгляда выдавали в них Воронов: маска вороны у Виаго висела на шее тяжёлой подвеской, у Тейи — была вышита на поясе миниатюрной эмблемой.

В руках у Виаго поблёскивали две бутылки чего-то откровенно подозрительного, и я только вскинул бровь, заранее понимая, что этот вечер кое-кому запомнится надолго.

Махнув им рукой и приглашая сесть рядом, я впервые за весь день поймал себя на мысли, что этот странный пир на Маяке начинает походить на то, чем и должен быть: на семейный праздник.

Следом за ними в зал вошёл Дориан — как всегда, в слишком элегантном для всего этого балагана костюме. Тёмная ткань, безупречный крой, вышитый на манжете глаз Инквизиции и столько мелких декоративных деталей, что я даже не пытался их считать. Он, кажется, воспринимал любой повод как ещё одну сцену, а себя — как главного актёра.

Рядом с ним шёл мужчина, которого я по одной только выправке мог бы записать в храмовники, даже не зная имени. Цепкий, внимательный взгляд за один миг обвёл весь зал, отметив каждого, и ненадолго задержался на Хардинг. Он коротко кивнул ей, и она ответила тем же — чуть теплее, чем того требовала простая вежливость.

Каллен Резерфорд, кажется.

Дориан с Хардинг так и не смогли уговорить Лавеллан и Морриган дать себе хотя бы один день передышки, поэтому вместо них пришёл командир Инквизиции. И, судя по тому, как несколько девушек за столом одновременно выпрямились и будто невзначай поправили волосы, это было не самое худшее из возможных замен.

Свет камина ловился в его слегка вьющихся, цвета соломы волосах, высветляя их почти до золотого. Наряд перекликался с одеждой Хардинг и Дориана тем же символом Инквизиции — глазом с лучами, — но если на Дориане это выглядело как мода и политика, то на Каллене — как форма. Больше военного в линии плеч, чем придворной изящности, и в этом было что-то... настораживающе знакомое.

Как человек, который тоже когда-то носил форму — пусть и не храмовника, а убийцы, — таких я замечал сразу.

Дориан кивком перекинулся парой слов с Хардинг, потом лёгким, почти небрежным жестом повёл Каллена вдоль правой стороны стола — туда, где я оставил два пустых кресла рядом с местом Рук. Первое, ближе всего к её стулу, я берег для одного очень конкретного бога. На второе, по праву самого разумного, сел командир Инквизиции.

Удобно. Достаточно близко, чтобы они смогли поговорить, когда Рук захочет вытащить из него всё, что он знает о Соласе. И достаточно далеко, чтобы он не мешал мне следить за тем, как будет дышать тот, кто займёт первое кресло.

Дверь снова распахнулась, и вперёд, как прилив после шторма, буквально ввалилась Изабелла — смеясь так, будто кто-то только что рассказал ей лучший пошлый анекдот в её жизни.

Платье цвета тёмного моря, корсет, высокие сапоги, на шее — подвеска с осьминогом Повелителей Фортуны. Она откинула голову, проведя ладонью по кудрявым волосам, и я уже знал, чья именно шутка довела её до такого смеха.

Потому что следом, чуть позади, в дверном проёме возникли они.

Рук шла в длинном чёрном шёлковом платье с открытыми плечами, и чёрный опасно подчёркивал её бледную кожу. Платье сидело на ней так, словно это был её настоящий, базовый облик, а всё остальное — всего лишь временные маски.

Под руку её вёл Анарис — в такой же чёрной рубашке и чёрных брюках, без единой детали или узора. Словно он не просто подбирал наряд под неё, а примерял на себя роль её пары. И теперь слишком нагло улыбался мне поверх её плеча.

На лице Рук, наоборот, застыло задумчивое выражение. А это значило, что рассмешила Изабеллу именно его реплика.

— Это кто с Рук, Луканис? — вполголоса спросил Виаго, опускаясь слева от меня так близко, что я уловил знакомый антиванский запах его духов. — И насколько сильно мне не понравится ответ?

Я не сразу ответил. Позволил себе просто смотреть, как Анарис ведёт Рук через зал к главному месту за столом. Чёрное к чёрному, плечо к плечу — слишком естественно, будто он всегда был тем, кто подставляет ей локоть.

Чужой жест. Чужое место.

— Краткая версия? — так же тихо отозвался я, не отводя взгляда. — Древний бог Пустоты в теле брата Беллары. Временно. Надеюсь.

— Уже не нравится, — констатировал Виаго, отмахиваясь от тихого вопроса Тейи и протягивая руку к миске с холодцом из свиных ножек. — У него хотя бы чувство самосохранения есть?

— Есть, — хмыкнул я, перехватывая у него бутылки с вином. — Она сейчас и есть его чувство самосохранения.

Анарис в этот момент словно почувствовал наш взгляд и перевёл глаза на меня через зал. Улыбка стала ещё шире и наглее — ровно до той грани, когда рука сама тянется к ножу. Благо тот был у моей руки.

Рук, заметив это, едва ощутимо толкнула его плечом, словно напоминая, что здесь он гость, а не бог в собственном храме.

Честно говоря, этого оказалось достаточно, чтобы я не превращал Сатиналию в кровавый праздник.

К моменту, когда Рук с Анарисом подошли к столу, шум в столовой стал густым и тёплым — таким, от которого греются быстрее, чем от огня в камине. Кувшины уже кочевали ближе к рукам, первые куски мяса исчезали с блюд, кто-то ожесточённо спорил, на чьей стороне будет сидеть Ассан, чтобы именно их тарелка первой становилась «случайно» пустой под клювом милого грифона.

Рук плавно опустилась на своё место во главе стола, чуть поправив подол чёрного платья. Анарис занял кресло справа от неё — так, будто оно всегда ему принадлежало, — и без всякого стеснения налил себе вина, даже не удостоив остальных взглядом.

Поджав губы и проглотив своё раздражение, я придвинул к Рук пирог — тот, который она любила больше остальных.

Её взгляд сначала скользнул по выпечке, задержался на моей руке, а потом поднялся к моим глазам. Уголки губ едва заметно дрогнули, и пока я перекладывал первый кусок в её тарелку, Рук уже прошлась взглядом по всем, отмечая, кто где сидит, кто с кем разговаривает, а кто напряжён сильнее остальных. На миг её взгляд задержался на Белларе, потом — на Каллене, и только потом снова вернулся ко мне.

— Забавно, — лениво протянул Анарис, откидываясь в кресле и оглядывая столовую с тем усталым видом, будто всё это ему уже надоело столетия назад. — Такое разнообразное общество ради одной женщины. Я польщён, что меня позвали разделить её триумф.

— Во-первых, все здесь не ради меня и не ради моего «триумфа». Ты переоцениваешь меня, — ответила Рук, даже не повернув к нему головы. — Во-вторых, ты здесь потому, что я пока не нашла способа тебя запереть.

Она подняла бокал, коротко кивнула мне и чуть покачала вино, глядя на тёмную гладь.

— И потому что Сатиналия — праздник свободы, — добавила она уже громче, так, чтобы услышали все. — Сегодня я решила, что каждый имеет право на место за этим столом, — её взгляд на секунду встретился с взглядом Беллары, — даже те, кого мы пока не готовы простить.

По столу прокатился негромкий гул — кто-то откашлялся, кто-то шевельнулся, кто-то сделал вид, что очень занят пирогом и вообще ничего не слышал.

Рук едва заметно улыбнулась и, прежде чем заговорить дальше, бегло скользнула взглядом по Анарису, развалившемуся в кресле так, будто всё это устроили в его честь.

— Итак, — её голос разрезал гул так мягко, что мне даже на миг стало завидно, как легко она умела одним словом собрать на себе все взгляды. — Прежде чем вы начнёте воровать друг у друга сыр и обвинять во всём Зеврана, я хотела сказать...

Вино в её бокале чуть дрогнуло, но не от дрожи в руке, а от того, как магия Маяка потянулась к ней, подпитывая голос. Казалось, сам камень подхватывает каждое её слово и мягко подталкивает внимание всех за столом к ней ещё сильнее.

Рук лишь чуть дольше задержала взгляд на винной глади, как будто к такому уже привыкла и предпочитает просто не замечать.

— ...спасибо, что пришли, — закончила она после короткой паузы, не отводя взгляда от Беллары. — Мир трещит по швам, порождения тьмы лезут там, где их быть не должно, боги ведут себя хуже детей, а мы, как обычно, оказались посередине. И всё равно вы здесь. Вместе.

Она на миг перевела взгляд по столу — от Лины и Алистера, к Даврину, к Хардинг и Тааш, к Нэв с Элеком, к Эммрику и Мирне, задержавшись на Зевране и Белларе чуть дольше, чем на остальных.

— Это... — продолжила она чуть тише. — Не заседание Инквизиции, не совет Стражей перед битвой и не очередной отчёт о том, как всё в очередной раз пошло не так. Это редкая роскошь. Вечер, когда мы можем позволить себе быть просто... живыми.

На секунду её взгляд ушёл куда-то поверх наших голов, чуть в сторону, и она едва заметно склонила голову, словно прислушиваясь к чему-то, чего не слышал больше никто.

— Я очень хорошо знаю, что такое семья, — спокойно произнесла Рук. — Это не только те, кто ждёт тебя дома после очередной битвы. Это ещё и те, с кем ты умирал и возвращался. Те, с кем делился хлебом и иногда даже кровью.

Она задержала взгляд на Зевране, который тихо хмыкнул и пробормотал:

— И чаще кровью, чем хлебом.

— Ещё до Завесы меня учили, что семья определяется кровью, клятвами и тем, кому ты служишь. Оказалось, этого мало, — добавила она, сверля его взглядом. Её веко слегка дрогнуло, а затем едва заметно дрогнул уголок губ — так, будто кто-то тихо возразил ей изнутри, и она согласилась. — Семья — это те, кто не ушёл. Те, кто остался рядом, когда стало по-настоящему плохо. Те, кто сидят здесь, — она вновь обвела всех взглядом, — и те, кто нашли способ остаться с нами, даже когда им пришлось уйти.

Она подняла бокал чуть выше.

— Так что... за тех, кто здесь. За тех, кто должен был бы быть. И за тех, кого мы ещё сумеем вернуть.

Я тоже поднял бокал, но чуть позже остальных. Сперва успели всплыть лица тех, кого здесь точно не хватало — моих родителей, которых я помнил больше по запахам и обрывкам голосов, чем по чертам лиц, и Катарины, которая должна была смеяться за этим столом, а не жить у меня в голове, как моя очередная ошибка.

Вслух я этого, разумеется, говорить не собирался. Да и Катарина, если уж на то пошло, никогда бы не смеялась за этим столом. Скорее влепила бы мне тростью за то, что я позволил венатори похитить себя.

Тишина на секунду стала плотнее, словно каждый, как и я, мысленно примерял слова Рук к тем, кого уже не было рядом. Первым отозвался Алистер, подняв свою чашу, в которой вино поймало отблеск огня:

— За тех, кто с нами, и за тех, кого с нами нет, — тихо сказал он, привычными, как молитва Стражей, словами. — Пусть хотя бы сегодня они услышат, что мы о них помним.

Лина подняла бокал почти одновременно с ним. Даврин молча кивнул, сжав ножку чаши так, что побелели костяшки. У Беллары дрогнули ресницы, но через миг она тоже подняла вино.

— И за тех, кто ещё даже не догадывается, во что вляпался, примкнув к вам, — тут же бодро добавил Зевран, вскидывая свою чашу и держа кусок сыра в свободной руке. — За тех, кого мы ещё не успели ни убить, ни соблазнить. В любом порядке.

Кто-то фыркнул, кто-то закашлялся, кто-то поспешно одёрнул себя за угол рта, чтобы не улыбнуться. Напряжение, повисшее после слов Алистера, заметно ослабло.

— Прекрасный тост, — мрачно оценил Эммрик, поднимая свой бокал. — В меру честный и в меру пугающий.

— То есть идеальный, — подвёл итог Дориан, чокнувшись с ним краем бокала.

Стол загудел уже по-другому — легче и живее. Я, наконец, сделал первый глоток, отметив краем глаза, как Рук, не глядя, тоже отпила из бокала — на этот раз уже щедрее, чем в первый.

Где-то внутри очень тихо щёлкнул счётчик её бокалов.

Шум потихоньку рассыпался на отдельные островки — смех, глухие голоса, звон посуды. Я, как обычно, поймал себя на том, что сначала глазами отмечаю Рук, а уже потом — всё остальное.

Анарис ненавязчиво подлил ей вина, заодно наполнив и свой бокал, и теперь внимательно слушал Изабеллу, азартно размахивающую рукой и рассказывающую что-то про корабль, шторм и «совершенно случайно» исчезнувшие ящики с грузом.

Рук слушала их вполуха, но взглядом держала под контролем весь стол — и его, в первую очередь. Оставив эту троицу под её невидимым прицелом, я перевёл внимание на середину стола, туда, где собрались Стражи.

Лина чуть подалась вперёд, опёршись локтями о край стола так, что вышитый грифон на груди будто склонил голову в сторону Алистера. Глаза у неё были настороженные, словно она прислушивается не только к тому, что говорят, но и к тому, чего остальные не слышат.

— Она правда изменилась, — тихо ответила Лина, и шум вокруг будто сам собой стал тише. — Песнь. Раньше... она была как фон. Постоянная. Как если бы ты стоял на берегу и слушал море. А теперь... как будто вода ушла, а звук остался. И я стала различать голоса. Там появился женский.

Алистер кивнул, тяжело вздохнув, и принялся медленно вращать в пальцах чашу так, чтобы вино тихо плескалось по стенкам.

— Я тоже это ощущаю, — признался он. — Раньше её можно было игнорировать. А сейчас... ловлю себя на том, что прислушиваюсь. Нарочно. Понимаю, что это идиотизм — и всё равно. Как будто пытаюсь понять, чего она хочет.

— Это плохо, Лина, — глухо сказал Даврин, уставившись в свою тарелку. — Ты не думаешь, что... — он чуть дёрнул плечом. — ...что тебя зовут в Глубинные тропы?

Он заметно сдвинулся ближе к Зеврану, удивительно легко впуская его в своё пространство и разговор о делах Серых Стражей, и краем глаза следил, как Лина медленно качает головой.

— Звучит так, будто я многое теряю, — легко отозвался Зевран, облокачиваясь локтем о подлокотник стула. — Ни песен, ни голосов, ни загадочного эха в голове. Только я, бутылка и дурные решения. Даже скучно. Вы даже не представляете, как у Рук было весело в голове.

— Могу поделиться, — мрачно хмыкнул Даврин. — Месяц моего Зова — и ты будешь умолять о тишине.

— И всё равно полезешь в Глубинные тропы первым, спорим? — заметила Лина, глянув на него из-под бровей. — Потому что если Песнь изменилась, значит, кто-то решил с ней поиграть. А из этого никогда не выходит ничего хорошего. И ты... находишься ближе всех к той, кто, кажется, понимает, что происходит.

— О, я смогу пойти с тобой, Даврин? — тут же вставил Зевран, утаскивая с его тарелки очередной кусок сыра. — Рук никогда не позволяла мне заходить в туннели, ведущие в сердца Титанов. Кажется, у неё на это есть пунктик.

Лина едва заметно усмехнулась, а вот Алистер отвёл взгляд от камина к ним и, к моему облегчению, тоже выдохнул чуть легче.

Я на секунду задержал внимание на этой четвёрке. Страж, который слишком хорошо помнит, как это — шагать навстречу Мору, отказавшись от короны. Героиня Ферелдена, в которую Песнь вцепилась ещё глубже. Даврин, прячущийся за шутками и грифоном. И Зевран, который делает вид, будто слышит только собственное остроумие.

Но по тому, как иногда, очень редко, его взгляд цепляется за Рук, я прекрасно понимал: это тоже всего лишь маска.

Сама же Рук слушала их краем сознания — это было видно по лёгкому, почти неуловимому наклону головы, будто она зацепилась за знакомое слово в чужом разговоре. Бокал в её руке заметно опустел, и внутри меня тихо щёлкнул счётчик, предупреждая, что к середине вечера мне придётся уводить её не только от кувшинов, но и от собственных мыслей.

— Я говорю тебе, там не просто патруль, — упрямо настаивала Хардинг, размахивая вилкой так, что пара капель соуса едва не попала Дориану на рукав. — Слишком много знамён антаам, слишком плотный строй. Они что-то ищут, а не просто шляются по пляжу от нечего делать.

— Антаам всегда что-то ищут, — с невозмутимой мягкостью заметил Караш, перебирая в пальцах гроздь винограда. — Иногда — врагов. Иногда — себя. Иногда — повод для новых стычек.

— А иногда — драконов, — мрачно уточнила Тааш, откидываясь на стуле и зацепляя каблуком ножку соседнего кресла. — И уж поверь, то, что я слышала о "Короле Драконов", ничего хорошего не сулит ни нам, ни Воронам, ни Антиве, ни Ривейну.

Она бросила на меня косой взгляд, и я чуть приподнял бокал, принимая её сторону.

— Мы и без антаам умеем всё испортить, — заверил я. — Но твой Король Драконов и правда стал слишком часто попадаться нам под ноги.

— Он не мой, — процедила она, перекидывая длинную серебристую косу вперёд. — Но да. Если он снова будет кружить над побережьем Ривейна, — она перевела взгляд на Караша, — или его люди, тебе лучше держаться ближе к Повелителям Фортуны. Или к храмам. Любым. Лишь бы не к берегу.

— Я буду осторожен, — спокойно кивнул Караш. — И если встречу его — передам, что о нём сегодня говорили за этим столом. Он оценит внимание.

Хардинг фыркнула, подавив смешок, и стук её бокала о стол растворился в общем гуле.

Рук в этот момент уже смеялась над чем-то, что сказала Изабелла. Третий бокал тихо наполнялся вином прямо у неё в руке — то ли Анарис незаметно подлил, то ли она сама потянулась к кувшину между репликами.

Я поджал губы, встретившись с ним взглядом поверх стола. Он что-то вполголоса ответил Рук на её короткий вопрос и лишь слегка пожал плечами — с тем самым видом, от которого очень хочется проверить, насколько далеко полетит бог Пустоты, если выбросить его из ближайшего окна.

Рук, будто почувствовав, как воздух за столом чуть потяжелел, повернула голову — но вместо того, чтобы встретиться со мной взглядом, провела его через плечо Изабеллы и остановилась на Каллене. Тот как раз закончил спор с Дорианом о том, какое количество порождений тьмы ещё можно назвать «умеренной угрозой», и уже тянулся к кувшину, когда Рук слегка наклонилась вперёд:

— Командир Резерфорд, верно? — спокойно произнесла она, и разговор вокруг них сам собой стал тише. — Мне о вас много рассказывали. В основном те, кто до сих пор не понимает, как вы вообще выжили без лириума.

Уголок губ Дориана дёрнулся, Хардинг едва не поперхнулась вином. Каллен на долю секунды застыл, а потом медленно поставил бокал обратно на стол и повернулся к ней.

— Просто Каллен, — отозвался он, встретившись с ней взглядом. — И... да, я уже слышал похожие вопросы. Чаще, чем хотелось бы.

— Я предпочитаю задавать их напрямую, — без малейшего смущения ответила Рук. Она чуть провернула бокал в пальцах, так что вино поймало свет, заиграв красным отблеском у неё на коже. — Вы больше не принимаете лириум.

Это не было вопросом. Скорее констатацией.

Он выдохнул — не раздражённо, а так, как выдыхают люди, давным-давно принявшие решение и всё ещё живущие с его последствиями.

— Уже нет, — просто ответил он. — Иногда... — плечи едва заметно напряглись, — иногда тело не согласно с этим выбором. Но я устал подчиняться магии, которую не понимаю, только потому, что кто-то сказал, что так надо.

В глазах Рук мелькнуло что-то знакомое — узнавание, почти уважение. И по тому, как она едва заметно наклонила голову, я понял: в этот момент в ней отозвались не только её собственные мысли.

— Хороший мотив, — тихо сказала она. — Не самая лёгкая дорога. Но хорошая.

— А у нас бывают лёгкие дороги? — не удержался Дориан, делая вид, что рассматривает вышивку на манжете. — Просто ради любопытства.

— Я их обычно пропускаю, — отрезала Рук и снова вернула внимание к Каллену. — Вы знали Соласа ближе, чем большинство. Кроме Лавеллан. По крайней мере... ту его версию, которую он показывал Инквизиции. И мне интересно, каким вы его помните.

Каллен отвёл взгляд к огню, провёл пальцем по краю бокала, собирая слова так осторожно, будто это были ловушки, а не воспоминания.

— Умным, — наконец сказал он. — Слишком умным. Спокойным. Тем, кто умеет слушать, а не только говорить. С ним... — он чуть пожал плечами, — с ним было проще, чем с большинством магов. Он не пытался впечатлить или запугать. Просто задавал вопросы. И иногда казалось, что он правда верит в то, что делает Инквизиция.

Дориан едва заметно дёрнул уголком губ, но промолчал. Хардинг опустила взгляд в чашу и сделала вид, что очень занята вином.

— Вы ему доверяли, — без осуждения констатировала Рук.

— Да, — просто ответил Каллен. — В какой-то момент — да. Я видел, как он разговаривает с солдатами, с беженцами, с магами, которые боялись сами себя. Видел, как он смотрит на Лавеллан... — голос на миг охрип, но он взял себя в руки. — Я думал, что если уж кто-то и сможет удержать его рядом с миром, то это она.

Рук чуть заметно повела плечом, будто от чужой боли потянул старый шрам.

— И он был тихим, — добавил Каллен после короткой паузы. — Сначала. Слишком тихим, как для человека, который знает о мире так много. Он говорил как учитель — терпеливо и подробно. Мог объяснить вещи, которые пугали даже магов. И при этом... — он поджал губы, — терпеть не мог, когда его не слушали.

Рук молчала, не перебивая. Вино в её бокале чуть качнулось, когда она поудобнее перехватила ножку.

— Я не доверял его посоху, — честно признался Каллен. — И его сферам, и дверям, которые он открывал. Но... он никогда не был только «тихим эльфом в углу». Он верил. Слишком сильно. В то, что делает.

— А теперь? — тихо спросила Рук. — Ваше мнение о нём изменилось? Сейчас вы его ненавидите?

Он долго не отвечал, и я на миг отвёл взгляд от него к столу. Никто из сидящих рядом не смотрел прямо на них, но слушали все.

— Иногда, — честно сказал Каллен. — Когда вспоминаю, кого мы потеряли из-за него. Когда вижу, как Лавеллан... — он оборвал себя и только крепче сжал бокал. — Чаще всего я боюсь, что слишком хорошо понимаю, почему он сделал то, что сделал. И это, поверьте, пугает гораздо сильнее, чем ненависть. Мне проще, когда враги ведут себя как враги с самого начала, — он чуть скривился. — В его случае... сложнее. Я не могу простить того, что он сделал. И того, что собирается сделать. Но я и не могу притворяться, что в нём никогда не было ничего хорошего. Он искренне хотел спасти мир. Просто решил, что все остальные в нём лишние.

Где-то с другой стороны стола послышалось тихое фырканье Зеврана, и я перевёл взгляд на Рук, отмечая, как она на секунду прикрыла глаза — так, будто кто-то внутри спорил с Калленом, а кто-то соглашался.

— Он всегда так делал, — глухо произнесла она. — Задолго до того, как вы его встретили.

Каллен всмотрелся в неё внимательнее.

— Вы говорите о нём так, будто знали... — он запнулся, затем выдохнул и договорил: — его. До Инквизиции.

Рук на миг замерла, глядя на отражение огня в вине, потом медленно сделала глоток — явно больший, чем требовалось только для того, чтобы смочить горло.

— Я знала того, кем он был, когда ещё не прятался за этим именем, — тихо сказала она. — И поверьте, командир, вам досталась его самая мирная версия.

По тому, как у неё дрогнули ресницы, я почти услышал несогласное шипение где-то у неё в голове и чьё-то усталое эльфийское ругательство в придачу. Она едва заметно усмехнулась — больше себе, чем ему.

— Если он вернётся... что вы сделаете? — тихо спросила она, переведя взгляд с Каллена на Анариса, которому этот разговор, судя по выражению лица, уже начинал смертельно надоедать.

Хардинг напряглась, Дориан перестал крутить бокал, даже Тааш на секунду умолкла, прислушиваясь.

Каллен не стал уходить от вопроса.

— Задам ему те вопросы, которые нужно было задать в первый раз, — так же тихо произнёс он. — А потом... — он отвёл взгляд от огня и вновь посмотрел на Рук, — потом буду смотреть на тех, кто окажется между ним и остальным миром. И если среди них будете вы... — уголок его рта чуть дрогнул, — надеюсь, вы будете знать, что делаете. И, возможно, позовёте меня.

Рук только коротко и безрадостно усмехнулась.

— Хотела бы я сказать, что знаю, что делаю, — отозвалась она. — Но каждый раз всё оборачивается чем-то совсем другим, чем я планировала.

Они оба замолчали. Рук снова поднесла бокал к губам, на миг встретилась со мной взглядом, и я демонстративно перевёл глаза на блюдо перед ней, мысленно умоляя хотя бы закусывать.

— Спасибо, что пришли, командир, — добавила она уже тише, отведя взгляд от меня. — Лавеллан... — она запнулась, подбирая слово, — из тех, кто слишком часто остаётся один на один с чужими решениями. Ей полезно знать, что рядом есть человек, который когда-то вышел из-под власти чужой магии.

— Мы все когда-то служили не тем, — спокойно сказал он. — Вопрос только в том, что мы делаем после.

— Если вы закончили обмениваться мрачными мудростями, — бодро вклинился Дориан, приподнимая бокал, — у нас есть ещё один замечательный способ праздновать Сатиналию, помимо обсуждения конца света и нашего общего... бывшего знакомого. Например, подарки.

— Правильно, — хлопнула в ладони Тааш так, что несколько бокалов опасно звякнули. — Пока вы все ещё в состоянии помнить, кто кому что должен дарить.

Словно только её одобрения и не хватало — столовая снова ожила. Стулья заскрипели, половина компании поднялась разом, кто-то уже тянулся к углу с подарками, где на небольшом столике громоздилась цветная, местами подозрительно шуршащая куча.

Манфред обречённо поднялся следом, прижимая к себе потрёпанный список, где ровным почерком Эммрика были отмечены хитросплетения имён и стрелок: кто кому и за какие подвиги.

— Святые кости, — простонал Эммрик, глядя на это богопротивное дерево из имён. — Если кто-то перепутает адресата, это будет не моя вина, а вмешательство Тени.

Манфред выразительно зашипел, поднял список повыше и чуть небрежно помахал им в сторону Рук, как флажком.

Рук же лишь чуть слышно выдохнула, отставила бокал на стол и подперла подбородок ладонью, наблюдая, как компания разбрелась к кофейному столику, по одному выстраиваясь к Манфреду, который, скрипя костями, выдавал каждому нужный свёрток.

Разумеется, первым к нему протиснулся Зевран.

— Мсье хранитель великой тайны, — протянул он, нависая над Манфредом так, как обычно нависает над очередной жертвой. — Скажите, не ошиблась ли судьба, доверив вам столь важный список?

Манфред поднял на него пустые глазницы, скрытые изумрудными очками, коротко и крайне недовольно зашипел, ткнул костлявым пальцем в строку на листе, потом — в грудь Зеврана, после чего сунул ему в руки длинный мягкий свёрток.

— Он сказал, — сухо уточнил Эммрик, даже не глядя, — что судьба уже один раз ошиблась, раз допустила тебя до кухни. Со списком он справится.

— Какая прелесть, — искренне обрадовался Зевран. — В нём есть характер.

Он вернулся к столу, распарывая бумагу столовым ножом, будто это был корсет, который давно просили снять. Из свёртка вывалился белый передник с тёмной окантовкой. По подолу шёл вышитый узор из вороних перьев и крошечных кинжалов, а по центру крупно красовалась надпись:

«НЕ ЛЕЗЬ НА КУХНЮ, ЕСЛИ НЕ ГОТОВ РИСКНУТЬ ЖИЗНЬЮ»

Зевран на секунду застыл, держа передник перед собой на вытянутых руках.

— Боги, — выдохнул он почти благоговейно. — Это лучшее признание моих талантов, что я получал за последние две тысячи лет.

— Меня тревожит, что это говорит не о подарке, а о твоих двух тысячах лет, — заметил я, мельком улыбнувшись Виаго, который помогал мне подбирать краску для ткани.

Беллара наклонилась ближе, проведя пальцами по подолу:

— Тут ещё швы под потайные ножи. Два спереди, один сбоку. Очень... целенаправленный подарок.

— Кто бы ты ни был, мой таинственный поклонник, — Зевран прижал передник к груди, — знай: ты сделал этот мир опаснее и прекраснее одновременно.

Я демонстративно уткнулся в свой бокал, и Манфред, шипя, фыркнул так, будто поставил рядом галочку.

Очередь шевельнулась, и следующей к Манфреду, как на казнь, пошла Лина.

Она двигалась с тем же видом, с каким, наверное, спускалась в Глубинные тропы: как человек, который заранее готовится к худшему варианту и сильно удивится, если его не будет.

Манфред выждал, пока она подойдёт достаточно близко, шипя себе под нос, словно пересчитывая имена. Потом ткнул костлявым пальцем в список, кивнул так, что звонко щёлкнуло в шее, и достал из общей кучи небольшой плоский свёрток, аккуратно перевязанный тёмной ленточкой.

— Похоже, одобряет, — вполголоса прокомментировал Алистер, глядя, как Лина возвращается к столу. — Это так, к слову. Не видел, чтобы скелет улыбался. Но... мне кажется, что он сейчас именно так и делает.

Однако Лина не улыбалась. Она опустилась на своё место, положила свёрток перед собой и какое-то время просто смотрела на него, как будто пыталась по бумаге угадать, от кого он, и только потом взялась за ленточку.

Бумага разошлась шуршащими лепестками, и на ладонь ей лёг металлический круг — тяжёлый и неожиданно изящный. С одной стороны был выбит грифон Серых Стражей, с другой — до боли знакомые руны.

Я прищурился и понял, что это были те самые символы, которые Рук обычно вычерчивала за столом в своей комнате — под тихие вздохи, звон монеты о стену и её неизменное: «не то».

По краю жетона аккуратными буквами шла надпись:

«Ты имеешь право возвращаться обратно».

Лина медленно провела большим пальцем по словам, и плечи у неё чуть дёрнулись.

— Очень... конкретная формулировка, — хрипло сказала она. — Даже Песни будет трудно спорить.

— Это что? — мягко спросил Алистер, чуть наклоняясь ближе. — Артефакт, который позволит тебе не сойти с ума и не бросить меня ради веселья в Глубинных тропах?

На мгновение уголок её губ дрогнул.

— Надо спросить того, кто это придумал, — пробормотала она, но жетон спрятала во внутренний карман — туда, где обычно лежат самые важные вещи.

Я краем глаза отметил, как у Рук едва заметно расслабились плечи, и только потом понял, что пальцы Лины перестали нервно стучать по столу.

— У тебя получилось? — тихо спросил я, наклоняясь к Рук и отодвигая от себя пустую тарелку.

Вопрос, разумеется, услышала не только она. Анарис тоже повернул голову — сначала с любопытством посмотрел на Лину, затем на меня, и только потом на Рук.

— Полагаю, пока этот жетон при ней, Зов Скверны цепляется слабее? — лениво уточнил он, но в голосе всё равно прозвучало уважение к её работе. — Вернее, не даёт утащить её к сердцу Титанов. Но почему ты просто не выжгла этот Зов до конца?

— Она не даёт мне этого сделать, — устало ответила Рук, отпивая из бокала. — Считает Зов... полезным в сложившейся ситуации.

— Зачем ты её спрашиваешь? — небрежно поинтересовался Анарис, чуть склонив голову. — Если бы ты так артачилась со мной...

— ...ты всадил бы в мою грудь кинжал, — так же небрежно договорила она, отставляя бокал и наблюдая, как Манфред передаёт следующий подарок, предназначенный Эммрику. — Я это уже проходила. Одного раза хватило.

— Приятно хотя бы раз держать в руках свёрток, который, вероятно, не убьёт меня, — мрачно сообщил Эммрик, принимая из рук Манфреда свёрток из тёмной бумаги, перевязанной изумрудной лентой. — «Вероятно» — ключевое слово.

— Не обнадёживайся, — сухо заметил Дориан, нервно постукивая пальцами по предплечью и провожая Эммрика взглядом до стола. — Смерть от подарка — единственный способ, с которым эта Сатиналия может стать по-настоящему легендарной.

Эммрик уселся на своё место, положил свёрток перед собой и аккуратно провёл столовым ножом по шву бумаги. Та послушно разошлась, открывая узкую коробочку из тёмного дерева. Он щёлкнул крышкой, и внутри, на бархатной подкладке, лежала брошь.

Череп.

Изящный, тонко проработанный, ближе к эмблеме Дозора Скорби, чем к грубой анатомии: вытянутые рога уходили назад ветвящимися линиями, напоминая переплетённые ветви, по бокам черепа — крошечные насечки, намёк на рога. В глазницах горели два маленьких изумруда, а там, где у эмблемы обычно соединяются ветви и кости, было вкраплено два рубина — точно капли, похожие на кровь.

Застёжка с обратной стороны была сделана так, будто её придумал человек, который много раз видел, как броши теряют в самых неподходящих местах: двойной механизм, фиксатор и маленькая руна, вытянутая вдоль шпильки.

Эммрик какое-то время молча смотрел на череп, потом перевёл взгляд на Дориана.

— Ты подарил некроманту череп, — без каких-либо эмоций констатировал он, как-то безошибочно поняв, от кого подарок.

— Я бы сказал, — лениво отозвался Дориан, облокотившись о стену, — я просто вернул одну из потерянных частей его гардероба. И, между прочим, не просто череп. Это искусство.

— Слишком продуманный подарок, чтобы считать это простым совпадением, — заметила Мирна, заглядывая через плечо. — И достаточно достойный, чтобы похоронить тебя с ним, как с памятной вещью.

Дориан скромно отпил вина из бокала, переданного ему Калленом, изображая невинность.

— Я понятия не имею, о чём вы, — сказал он, демонстративно отрицая причастность. — Но тот, кто это подарил, точно имеет вкус.

Эммрик взял брошь в пальцы и поднёс к свету от камина. Изумруды в глазницах отозвались отблеском магии, делая зелёный свет ещё интенсивнее.

— Он зачарован, — констатировал он, не отводя взгляда от броши. — Руна стабилизации вдоль шпильки, маленький щит против некротического отката... и... — он чуть прищурился, — ещё что-то.

— Ещё чуть-чуть упрямства, — не выдержал Дориан, махнув бокалом и пролив на пол немного вина. — На случай, если кто-то решит вернуть тебе твоё же заклинание, — добавил он, едва глянув на Рук. — Считай, что это... дополнительный слой здравого смысла. В форме черепа. Очень в тему, я бы сказал.

— То есть, если меня в очередной раз попытается сожрать то, с чем я работаю... — медленно проговорил Эммрик, — сперва это ударится о твоё чувство стиля?

— О моё чувство стиля уже давно всё бьётся, — вздохнул Дориан, подхватывая тряпку, кинутую ему Тааш. — Но да. В этот раз оно ещё и немного тебя прикроет.

Мирна фыркнула, но улыбка у неё всё-таки прорвалась.

— Неплохая идея, — признала она, аккуратно забирая у Дориана бокал. — Один череп — один слой защиты и вечный повод для язвительных комментариев.

Эммрик ещё пару секунд честно пытался сохранить серьёзность, потом уголок рта всё-таки дёрнулся.

— Ладно, — сказал он, прикалывая брошь к жилетке. — Допустим, это... функционально и в рамках эстетики Дозора Скорби.

— Ну вот, — удовлетворённо заключил Дориан, приглаживая выбившуюся прядь волос, пока тряпкой стирал пятно с пола. — Теперь, когда ты будешь смотреть смерти в глаза, она хотя бы увидит изящество.

— Если смерть увидит изящество, — сухо ответил Эммрик, не отводя взгляда от огня, — ей будет всё равно. Кому, как не тебе, стоило бы помнить, что смерть не почитает драгоценности. Но... — он коротко кивнул, — спасибо.

Манфред одобрительно зашипел, глядя на новую брошь, и я бы поклялся, в его пустых глазницах на миг отразились зелёные огоньки.

Но от Манфреда меня отвлёк едва заметный кивок Рук — даже не осознанное согласие, а тихий рефлекс, будто часть её, живущая глубже мыслей, полностью разделяла слова Эммрика о смерти.

Пока Дориан с Эммриком продолжали перебрасываться мрачными любезностями, зал уже успел перейти к следующему кругу хаоса.

Тааш вернулась за стол и удовлетворённо зарычала, встряхивая деревянный ящик с крошечными кораблями, морскими змеями и драконами — тем самым набором для объяснения тактики на море, в крышку которого Беллара предусмотрительно вырезала фразу: «Ir tel'him». Беллара делала вид, что к гравировке не имеет никакого отношения, но уши у неё подозрительно порозовели.

Поодаль Даврин пытался подозвать Ассана, размахивая щёткой из нового набора для ухода за грифоном от Алистера, пока сам Алистер вертел в руках тяжёлую кружку с грифоном и короной. Очень прозрачный намёк со стороны Даврина, что потенциальный король тоже иногда имеет право просто пить, а не спасать мир.

Я до сих пор не понимал, почему Алистер тогда отказался от короны. В Антиве мало кто выбрал бы службу у Стражей вместо власти.

Ассан же благополучно игнорировал все попытки Даврина, довольно щёлкая клювом над мешком сушёного мяса. И по выражению лица Даврина я отлично знал, от кого именно был этот чрезмерно практичный подарок.

Хардинг уже примеряла новые перчатки с узором драконьей чешуи от Тааш, поджимая пальцы так, будто проверяла, удобно ли в них натягивать тетиву. Каллен привычным жестом поправлял на плечах новый плащ от Хардинг — плотная ткань, густой мех по вороту, укреплённые швы и крохотный знак разведчиков Инквизиции на подкладке, почти невидимый, если не знать, куда смотреть.

Караш задумчиво разглядывал нож с ривейнской гравировкой и переплетёнными эльфийскими рунами от Ирлен, а она сама уже крутила на запястье красный кожаный наруч от Мирны — украшенный маленькими изумрудами, пропитанный неваррскими маслами и, по словам Мирны, способный успокаивать даже в самом бурном потоке жизни.

Сама же Мирна проверяла маленькие глиняные баночки с ядами от Виаго — «для тех, кто слишком долго живёт», — было выцарапано на внутренней стороне крышки одной из банок. И я не был уверен, благодарить его за это или дать подзатыльник.

Тейя с хищно-счастливым видом затягивала новый пояс с потайными карманами от Лины, а сам Виаго лениво щёлкал по столу новыми игральными костями с воронами, масками и кинжалами вместо цифр, явно решая, на чьей судьбе их испытать первым.

Нэв уже цепляла маленького вырезанного дракона на новый серебряный браслет от Элека, а сам Элек крутил в пальцах тонкую стальную шпильку, подозрительно похожую на иглу. По лёгкому блеску на металле я бы поспорил, что она смазана чем-то нейропаралитическим, а по крошечному черепу на её вершине было нетрудно догадаться, что это подарок Эммрика.

От этого мне стало немного не по себе. Особенно учитывая, что Элек, играя шпилькой, почему-то не отводил взгляда от меня.

Изабелла, вернувшаяся к столу, не глядя швырнула Анарису его свёрток через плечо и с довольным видом расправляла в руках шёлковую блузку от Нэв, в которой было больше открытого, чем ткани.

Анарис нехотя отвёл взгляд от блузки, посмотрел на маленькую коробочку у себя в руках и вскрыл её. Внутри блеснул перстень с крошечным кораблём на щитке, и по его лицу было прекрасно видно, что он совершенно не понимает, что теперь с этим делать.

— Можешь сделать исключение, — равнодушно заметила Рук, скользнув взглядом по перстню. — Возможно, он придаст тебе немного шарма. И, если повезёт, подругу, которая... удивительно легко закрывает глаза на то, что ты чёрный ворон среди белых чаек.

— Подругу? — скептично переспросил он, но перстень всё-таки аккуратно надел, под восторженным взглядом Изабеллы. Скепсис у него на лице быстро сменился вежливой услужливостью. — Допустим. Меня... радует твоё упорное отрицание моей опасности... Изабелла.

— Ты не первый одержимый на моей практике, — бросила она, подхватывая блузку за край и направляясь в сторону подсобки.

— Вся проблема в том, что я не одержимый, — тихо ответил он, разглядывая свою руку с перстнем, под задумчивое хмыканье Рук.

— Уверена, она это поняла, — откликнулась Рук, провожая взглядом Изабеллу по пути к подсобке, где раньше жил я. — Скорее всего, она о другом. Об Андерсе. Варрик мне рассказывал. Сначала он был сосудом для духа Справедливости, который со временем, в теле Андерса, превратился в демона Мести.

Я резко повернул к ней голову, отрываясь от созерцания того, как дверь за Изабеллой захлопнулась. При словах о Справедливости, ставшей Местью, у меня под рёбрами нехорошо шевельнулась собственная Злость. Он не любил, когда ему напоминали, что духи умеют меняться.

Мы не меняемся, Луканис. Вернее, не по собственному желанию. Это ваш мир заставляет нас реагировать.

— То есть он сначала... — начал я.

— Сначала добровольно отдал своё тело духу, да, — перебила меня Рук. — Особенность в том, что до этого Справедливость занимал тело мёртвого Стража, который тоже согласился. А вот с Андерсом... — она чуть повела плечом. — Предположу, их слияние обошлось в несколько чужих жизней. Не так ли, Лина?

Лина, до этого вполголоса перекидывавшаяся репликами с Хардинг и Алистером, на миг застыла, потом поднялась и пересела на освободившееся место Изабеллы, ближе к нам.

— Да, — тихо сказала Лина. — Нескольких Стражей отправили проследить путь отряда Андерса, Кристофа и ещё пары наших. Они шли по их следу до леса южнее Амарантайна. На поляне нашли обугленные пни... и тела людей, разорванные на куски и брошенные гнить. Ни Андерса, ни Кристофа среди мёртвых не было. Позже выяснилось, что дух был в теле Кристофа.

— Ожидаемо, — отозвался Анарис, пристальнее всматриваясь в неё. — Подозреваю, он был очень рад такому союзничеству.

Лина чуть передвинула бокал, словно собираясь с мыслями, и на секунду посмотрела не на Анариса, а в огонь.

— «Рад» — не то слово, — тихо сказала она. — Скорее... признал, что иначе не выйдет.

Она откинулась на спинку стула, переплетая пальцы перед собой.

— Когда я встретила его впервые, он был просто магом, который слишком громко шутит, слишком много жалуется на Круг и трётся по углам с котом, — уголок её рта дрогнул. — Мистер Пушистиус. Он таскал его в капюшоне, как самое ценное, что у него было. Если бы тогда кто-то сказал, чем всё закончится... я бы решила, что это чья-то очень плохая шутка.

Алистер бросил на неё короткий взгляд, но не перебил.

— Андерс часто говорил, что хочет только одного — свободы. Убежать, спрятаться, чтобы его оставили в покое, — Лина покачала головой. — Но когда становилось по-настоящему плохо, он почему-то всегда оказывался там, где хуже всего. На стене, где прорываются порождения тьмы. В деревне, где Скверна уже в колодцах. В башне, где ещё можно кого-то вытащить. Он бежал от Круга, но не от людей.

Она на секунду замолчала, явно прокручивая в голове старое воспоминание — не из тех, которыми делятся за праздничным столом.

А я краем глаза увидел, как переглянулись Даврин с Алистером, и поймал себя на том, что сверяю эти слова с Рук. Она тоже всю дорогу делает вид, что хочет только тишины, и неизменно оказывается именно там, где хуже всего.

— Он не был человеком, который радуется чужой силе в своей голове, — продолжила она. — Он был человеком, который слишком сильно верил, что кому-то надо остановить то, что делают с магами. И если никто не хочет... придётся ему.

Лина машинально провела пальцем по краю жетона в кармане, даже не сразу осознав, что делает это.

— Так что да, — закончила она, бегло глянув на карман. — Я верю, что он согласился на это сам. Но не из радости. Из... отчаяния. И из веры. В то, что он сможет направить Справедливость. А в итоге... это Справедливость направила его.

Дверь в дальнем конце зала скрипнула, и оттуда, поправляя шёлковую блузку, вернулась Изабелла. На ходу она застёгивала последние пуговицы — не слишком торопясь и очень осознанно привлекая внимание половины стола. По крайней мере, Зевран, Даврин и Анарис смотрели именно в её сторону.

— Почему такие мрачные лица? — легкомысленно поинтересовалась она, шлёпнув по руке Анариса, когда тот попытался пригласить её к себе на колени.

— Проводим сравнительный анализ между Анарисом и Андерсом, — отозвалась Рук, потягивая вино и глядя в огонь.

— О, вы о моём любимом безумце из Киркволла говорите? — весело спросила Изабелла, перехватывая со стола бокал. — Я, кажется, пропустила самое интересное, да?

— Мы говорим о том, как он позволил духу Справедливости поселиться в себе, — сухо уточнил Анарис. — И к чему это привело.

— Ох, к разным чудесам, — протянула она, бросив на него быстрый оценивающий взгляд, а потом — более тёплый, на Лину. — Но раз уж мы играем в «кто что помнит об Андерсе»...

Она опустилась на свободное место рядом с Линой, опёрлась локтем о стол и крутанула бокал в пальцах.

— Когда я встретила его, он уже был... не тем, о ком ты говорила, — она кивнула Лине, а потом перевела взгляд на Рук, всматриваясь в её глаза. — Справедливость к тому моменту давно перестал быть просто духом. В нём всё ещё было много того мага-раздолбая, который не умеет закрывать рот и вечно вляпывается в неприятности, но... — Изабелла чуть поморщилась, подбирая слова, — стало меньше воздуха. Больше веса. Как будто он всё время стоял под прицелом чего-то, чего мы не видели.

Я краем глаза заметил, как Рук едва заметно наклонила голову — жест, по которому я уже узнавал, что она собирает чужие слова к своим.

— Он ворчал, язвил, швырялся магией в храмовников, спорил с Хоуком, со мной, с Варриком, с любым, кто попадался под руку, — продолжала Изабелла. — Но каждый раз, когда целителям не хватало рук, он помогал им первым. Каждый раз, когда кого-то тащили на Усмирение, он дёргался так, будто это его ведут. И каждый раз, когда у него был шанс уйти... он не уходил.

Она сделала глоток и чуть косо улыбнулась.

— Я видела, как он менялся. Сначала — просто маг, который слишком много говорит и слишком мало думает о последствиях. Потом — человек, который слишком много думает о последствиях и почти не улыбается, — она пожала плечами. — Я не оправдываю то, что он сделал. Но... он не был чудовищем, которое однажды просыпается и решает: «пойду-ка взорву собор». Он очень долго шёл к этому. И каждый раз, когда мог свернуть, смотрел на то, что делают с магами, — и не сворачивал.

— То есть ты одобряешь то, что он сделал? — мягко уточнил Дориан, выгнув бровь.

Изабелла повернула к нему лицо, смерила взглядом и только коротко фыркнула, явно давая понять, что вопрос она считает не самым умным из возможных.

— Я одобряла то, как он заботился о тех, о ком никто не заботился, — ответила она. — И то, что он не прятался за нами, когда стало по-настоящему плохо. Я не одобряю то, что он сделал. Но я слишком хорошо знаю, что бывает, когда людей слишком долго пинают в одну и ту же рану.

Она перевела взгляд на Рук, и на мгновение между ними что-то почти щёлкнуло — узнавание людей, которые видели, как хорошее намерение превращается в катастрофу.

— Так что да, — резюмировала Изабелла, откинувшись на спинку стула и чуть оттягивая ворот блузки, так, чтобы показать больше кожи. — Для меня он всё равно останется тем, кто таскал лекарства в самые вонючие трущобы Киркволла, а не только тем, кто взорвал собор. Люди сложнее, чем их последний поступок.

Я невольно перевёл взгляд на Рук. Если кто и был живым доказательством того, что человек не сводится к своему последнему выбору, так это она.

— Это сказано человеком, который однажды угнал корабль у собственного капитана, — не удержался Дориан, принимая от Эммрика тарелку с тортом.

— Во-первых, он был не «мой» капитан, а просто идиот, — отрезала Изабелла. — А во-вторых, мы говорим не обо мне.

Она ещё раз взглянула на Анариса, который снова рассматривал перстень с кораблём на пальце.

— Так что, милый дух... простите, Анарис, — лениво добавила она, — если ты когда-нибудь решишь, что чужая голова — удобная подставка для великой идеи... помни: у нас уже есть печальный пример. И вовсе не один.

Анарис только чуть приподнял бровь, но всё же промолчал, опуская руку на подлокотник кресла.

Рук тихо хмыкнула, допила вино и поднялась, скользнув ладонью по спинке стула. Подойдя к Изабелле, она наклонилась к ней так близко, что их слова почти затерялись в возобновившемся гуле:

— Нам ещё надо обсудить поиски Хоука. Идём.

— Если это попытка выманить меня на серьёзный разговор, — буркнула та, но уже поднималась, подхватывая бутылку, — предупреждаю: я беру с собой вино.

— А подарок, Рук? — окликнул я, глядя ей вслед. Фигура у неё уже едва заметно покачивалась, и мне определённо стоило бы встать и пойти за ней самому. Вместо этого я только встретился взглядом с Изабеллой, молча попросив присмотреть.

— Как вернусь, — бросила Рук через плечо и, подхватив Изабеллу под руку, скрылась с ней в дверях столовой.

*******

Коридоры Маяка всегда казались мне длиннее, когда по нему приходилось тащить Рук.

Только на этот раз она не была смертельно ранена и не валялась без сознания. И я даже не тащил её ради собственного удовольствия в нашу комнату — подальше ото всех, чтобы раствориться в ней.

Сейчас она была просто пьяна. И цеплялась каблуками за каждый ковёр, каждый уступ, каждую клятую трещину в камне, и мне оставалось только считать шаги и вовремя подхватывать её, чтобы она не познакомилась лицом с ближайшей стеной.

— Я сама... м-могу ити... идти, — уверенно объявила она, в очередной раз запутавшись в собственном подоле и ещё крепче вцепившись мне в руку. — Вооон смотри. Иду. Че-естно... иду же.

— Да, — буркнул я, перехватывая её за талию, пока «идёт» не превратилось в «летит лицом вперёд». — У тебя отлично получается. Стены в страхе разбегаются.

Она фыркнула, чуть сильнее прижимаясь ко мне боком, и ровно в этот момент ладонью задела место, где ещё ныло после недавней стычки с Анарисом. О которой она, разумеется, не знала.

Её волосы оказались на уровне моих губ, и я непроизвольно втянул носом её запах. Она пахла вином, магией и тем самым тёплым, знакомым запахом, от которого у меня внутри всегда одновременно что-то расслаблялось и сжималось в тугой узел.

Ассортимент моих проблем в одном флаконе. В шёлковом, чёрном и очень скользком флаконе.

— Это... — она махнула свободной рукой где-то в районе моего лица, будто пыталась нащупать нужное слово в воздухе. — Это всё Тень виновата. И вино. И... — она нахмурилась, будто забыла, с кого начать, и упрямо повторила: — И ты. Слишшком тёплый.

Слышал? Она винит тебя в законах Тени. Я бы записал это в список твоих многочисленных заслуг.

Заткнись, — отрезал я Злости мысленно и чуть крепче перехватил Рук за талию.

— Конечно, во всём виноват я, — уже вслух пробормотал я, аккуратно обходя очередную неровность в полу. — Я тебя сюда притащил, я наливал, я заставил спорить с Изабеллой и Анарисом на количество выпитых тобою бокалов. Всё логично.

— Логишшно, — согласилась она мне в плечо. — Ты не наливал, — возмутилась через секунду она и боднула меня лбом в плечо. — Это... это была её идея. Она сказала, что если я ещё раз попытаюсь заплатить за ужин в Мощёном Лебеде собственной смертью, она меня выкинет за борт. А у неё нет лодки. Значит, будет больно.

Я вскинул бровь, даже не пытаясь разбирать эту пьяную логику, и, сдувая прядь её волос со своего лица, только тихо заметил:

— Рад слышать, что она на нашей стороне.

Мы миновали арку главного входа на Маяк, за которой начиналась жилая часть. Тень здесь ложилась мягче, звуки из столовой превращались в глухой гул где-то далеко позади. Только наши шаги, её редкое сипловатое хихиканье и тихий, привычный шёпот Маяка в камне.

Рук на секунду замолчала, прижимаясь ко мне ближе, и я почувствовал, как у неё чуть сильнее сжались пальцы на моём рукаве.

— Слишком тихо, — пробормотала она. — Люблю, когда тихо.

— Это вино говорит или ты? — спросил я, замедляя шаг и перехватывая её поудобнее.

— Я, — ответила она после короткой паузы. — Просто... с вином они тоже замолкают. На чуть-чуть. — Она ткнула пальцем себе в висок, промазала и ткнула в щёку. — Это... дешёвый способ тишины. Но хотя бы какой-то.

Голоса. Её любимая компания.

Я сжал зубы, чтобы не выругаться вслух, а внутри Злость тихо зашипел, недовольный тем, что кто-то ещё претендует на место в её голове.

Они не замолкают, Луканис. Они просто тонут. Разжиженные вином. Это не тишина, это... заглушка.

Я в курсе. Но, как видишь, она хотя бы улыбается.

И правда — уголок её губ дрогнул, когда мы остановились у её двери. Она попыталась вытащить руку из моей, ухватиться за ручку в форме ворона, пару раз промахнулась, и я молча прислонил её к стене, сам потянувшись к ручке.

— Дай, пока ты не вскроешь нам портал в кладовку, — сказал я и ловко провернул дверную ручку.

— Я могла бы, — обиженно протянула она, чуть сползая по стене. — В-вскрыть портал. И кладовку. Ос-собенно кладовку.

— Не сомневаюсь, — хмыкнул я, подхватывая её и пропуская внутрь.

Комната встретила нас привычным запахом трав, бумаги и слабого, въевшегося в камень аромата кофе. Мягкий голубой свет из панорамного окна, полумрак, кровать, заваленный стол, диван у того же окна — место, где она не отдыхает, а только делает вид, что когда-то позволит себе.

Она качнулась вперёд, и я успел поймать её за плечи раньше, чем она решила проверить прочность пола лицом.

— Осторожно, mi muerteМоя смерть/моя погибель, — пробормотал я, оттягивая её назад к себе. — Ты нам ещё нужна целой.

— Я... — она подняла голову, всматриваясь в меня так близко, что я увидел, как в зрачках пляшет свет от свечи. — Я не с-смерть.

Уголок её губ дёрнулся, будто она хотела добавить что-то ещё и передумала.

«Ещё какая моя смерть», — подумал я, но вслух лишь лениво выдохнул:

— Конечно нет. Это... всего лишь ласковое прозвище, Рук.

Она не стала спорить. Вместо этого пальцы у меня на груди упрямо сжались, скользнули ниже — к ремню — и дёрнули меня вперёд, к кровати. Мы оба пошатнулись, мягко осели на край, и я инстинктивно упёрся руками по обе стороны от её головы, чтобы не рухнуть на неё всем весом.

— Рук, — предупредил я, глядя в её расширенные зрачки. — Опасное направление.

Поздно, Луканис. Она уже всё решила, и я это полностью поддерживаю. Может, повторим тот вечер в купальне? Мне понравилось.

Заткнись.

Она притянула меня ещё ближе, и её тёплое, винно-сладкое дыхание обожгло мои губы.

— Ты... — она сосредоточенно пыталась поймать моё лицо взглядом, слегка коснувшись своим носом моего. — Ты мой. Понял? Мой Луканис. Моя... зззлость. Моя... — она задумалась, а затем хмыкнула, — моя проблема.

— Взаимно, — выдохнул я, чуть выпрямляя руки, удерживая дистанцию. — Особенно насчёт проблемы.

Недовольно смерив взглядом эту дистанцию, она разжала руки у меня на шее, оттолкнулась пяткой от пола и неуклюже переползла глубже на кровать, протискиваясь между моими руками.

Цепкая, как кошка, несмотря на вино.

— Ползи сюда, — приказала она шёпотом, в котором было слишком много попытки соблазнить и слишком мало здравого смысла. — Пока я хочу тебя.

— Пока?.. — усмехнулся я, оставаясь на краю кровати, ладонями упираясь в матрас. — А потом?

Вместо ответа она занялась обувью, старательно сдёргивая с ног туфли и бросая их куда-то в темноту комнаты.

— Рук... — начал я тем тоном, которым обычно разговариваю с особо одарёнными воронятами, решившими поджечь таверну «ради эксперимента».

— Тссс, — отрезала она, неожиданно резво встав на четвереньки и чётко попав пальцем мне по губам. — Я знаю, как ты смотришь, когда думаешь, что я не вижу.

Я моргнул, чуть отводя голову от её пальца.

— И как же?

— Как человек, который считает... — она прищурилась, подбирая слова, — ...что я всё время умираю. По чуть-чуть. По кусочку. И боится, что в какой-то момент не успеет. — Она качнулась и убрала руку, упираясь ладонью в одеяло. — Так вот. Сейчас я... — она задумалась, — ...не умираю. Сейчас я просто пьяна. Большая разница.

Как она ошибается. Сейчас она больше мертва, чем обычно.

От раздражения у меня дёрнулся глаз. Настолько сильно хотелось заткнуть демона.

— Ты пьяная и уставшая, — сказал я, отталкиваясь от матраса и поднимаясь на ноги рядом с кроватью. — А это комбинация, при которой ты начинаешь принимать идиотские решения. Ещё более идиотские, чем обычно.

— Наприме-еер... — с готовностью подхватила она, — говорить тебе, что я тебя люблю?

Я застыл и, как полный идиот, просто уставился на неё.

Она сказала это так... буднично. Как будто констатировала, что устала, или что за окном снова льёт дождь. От неё это вообще редко услышишь. Если честно — я слышал такое один раз. Всего один.

Мир на секунду сузился до её глаз и чуть неловкой улыбки, едва намеченной в уголках губ.

— Например, — осторожно подтвердил я, скрестив руки на груди и перенеся вес на одну ногу. — Это определённо входит в список твоих идиотских решений.

— Поздно, — упрямо мотнула она головой, и несколько тёмных прядей выбились из причёски, падая ей на лицо. — Я уже. — Она сжала пальцами одеяло, потом разжала и, покачнувшись, села на пятки. — Я тебя люблю. И... — она немного помолчала, глядя куда-то мимо меня, — и устала. Они не замолкают. Никогда. Только с вином. Да-а-же когда я трахаюсь с тобой, они не замолкают. — Она хрипло рассмеялась своей же шутке и тут же поморщилась. — Я не понимаю, как вы это делаете, Луканис. Живёте. Ты и Злость... Лукариэль. Решаете, что хотите на завтрак, а не... — она махнула рукой, — ...стоит ли Соласу просто перерезать глотку или насколько я тупая, раз поверила Анарису.

Я медленно выдохнул, с трудом удерживаясь от того, чтобы просто притянуть её к себе и держать, пока она не уснёт. Вместо этого лишь крепче сжал ладонями свои плечи, удерживая руки при себе.

— Несколько лет тренировок, — отозвался я, криво усмехнувшись. — И очень плохая работа. Нас, Воронов, с детства учат не думать о «завтра». Это сильно упрощает задачу.

— Ублюдки, — ровно сказала она, снова возвращая на меня взгляд. — Ты лучше. Мне повезло.

— Ладно. Раз уж ты сама призналась, что устала, давай-ка ложись спать, а я... — начал я, следя за тем, как она не отводит от меня глаз, а потом вдруг дёргает плечом и резко вскидывается.

— Подожди, — пробормотала она и полезла куда-то за вырез платья. — Я же... я же ещё... — пальцы путались в шёлке и в бретелях, и она недовольно шикнула себе под нос. — Кто это придумал, столько ткани...

— Если ты сейчас решишь раздеться, потому что платье якобы «мешает найти важное», а на самом деле просто демонстрируешь своё бесподобное тело, — предупредил я, выставляя ладонь вперёд, — я уйду. С вполне чистой совестью.

— Тссс, — снова шикнула она, но уже на меня. — Это важно.

Наконец платье жалобно затрещало, шов натянулся, и из-под ткани она выудила на цепочке знакомый контур. Маленький ворон. Чёрный металл, гладкий клюв, распахнутые крылья. Только этот сверкал свежей, живой магией, а не мёртвым металлом, как тот, что лежал у меня в кармане.

Она сжала кулон в кулаке, посмотрела на него, как будто пыталась сфокусировать взгляд, и протянула мне ладонь.

— Держи, — серьёзно произнесла Рук. Я автоматически подошёл и подставил руку, и холодный металл лёг в мою ладонь. — Не урони. Он... умный.

— Я потом извинюсь, — пообещал я ворону и чуть повернул кулон в пальцах, чувствуя, как по коже прошёл лёгкий зуд магии. — Что это за магия на этот раз? Арлатанская страховка от похмелья?

Она фыркнула, качнулась вперёд, упираясь ладонью в матрас, чтобы не завалиться.

— Ты... — она ткнула в мою грудь пальцем, промазала и попала в ворот рубашки. — Ты... не слушал, когда я про прошлый рассказывала.

Я на секунду замер.

— Прошлый ты отдала мне уже мёртвым, — спокойно напомнил я. — Сказала, что попробуешь восстановить в нём магию, но не вышло.

— Он был... не мёртвый, — упрямо возразила она. — Он был... уставший. Как я.

Очень точная характеристика.

— Этот — новый, — продолжила Рук, приподнимаясь на руках и снова глядя на кулон у меня в ладони. — Но... такой же. Почти.

Она моргнула, пытаясь собрать слова в кучку:

— Тот... первый... он тоже от него.

Я напрягся так, что металл в пальцах чуть заскрипел.

— От кого именно, уточни, — попросил я, не отрывая от неё взгляда. — Список кандидатур у тебя впечатляющий.

— От Анариса, — без промедления сказала она, даже не пытаясь соврать. — Ещё до... — она неопределённо повела рукой, очерчивая в воздухе что-то между «Хранилище» и «морда Соласа». — До всего. Когда Митал... — имя сорвалось с языка сухо и она рефлекторно поморщилась, — приказала Лукариэлю следить за мной.

С каждым её словом кулон в моей ладони становился ощутимее. Тяжелее. Неприятнее.

— Он узнал, — продолжила она, не глядя на меня, — про приказ. Про то, что меня нужно убить, если я... — она коротко и безрадостно усмехнулась, — ...снова полезу куда не просили. Тогда он дал кулон Лукариэлю и сказал... — пальцы сжались на одеяле, — ...если кто-то попытается уничтожить меня магией, кулон встанет между. Но Лукариэль... — она дёрнула уголком рта, — отдал его Серин. Он знал, что Митал приказала Соласу избавиться и от неё.

Удобное слово. «Кто-то».

— То есть, — медленно уточнил я, чувствуя, как по позвоночнику ползёт знакомый холод, — божество, которому ты не доверяешь, подарил Лукариэлю украшение, которое встаёт между тобой и твоим потенциальным убийцей. Мило.

— Я ему не доверяю, — согласилась она с неожиданной ясностью. — Но... он не лгал.

Она подняла голову, и в мутноватом взгляде вдруг мелькнул тот самый трезвый разум.

— Ты же был там, Луканис, — хрипло напомнила она. — В Порочной Церкви.

Картинки сами всплыли перед глазами. Разом. Чужая магия, летящая мне в грудь, толчок, как будто по мне ударило что-то невидимое, запах расплавленного металла. И она — живая, хотя не должна была.

Я сжал кулон сильнее.

— Кулон тогда... потемнел, — сказала она тихо. — Это был третий раз...

— Третий? — переспросил я.

— Три активации, — терпеливо пояснила Рук, как будто объясняла основы стихийной магии ученику в Круге. — Каждый раз, когда в меня, или Серин, летит что-то, что должно меня убить... — она провела пальцем по воздуху между нами, — ...он перехватывает. Становится щитом. Потом... устаёт.

Злость язвительно цокнул.

Чудесно. Кому-то очень нравится идея, что между ней и смертью стоит металл, который подарил не ты.

— Ты могла бы рассказать мне это раньше, — заметил я, даже не пытаясь сгладить сталь в голосе. — Например, когда отдала мне пустую оболочку и сказала: «не вышло».

Она поморщилась, как от яркого света.

— Я... сама узнала об этом сегодня, — призналась она. — Анарис сказал, когда я... вскрывала упаковку. Кажется, в этот момент Зевран как раз утащил тебя пить с ним и Даврином.

Она снова посмотрела на кулон в моей ладони, чуть потянулась к нему и тут же отдёрнула руку, будто боялась передумать.

— Этот новый, — повторила она. — С теми же... рунами. Три раза. — Она показала три пальца и сама на них уставилась. — Он... сказал... — губы дрогнули, — ...что пока на мне такой, ни Лукариэль, ни Солас не смогут ударить по мне... напрямую.

— Ключевое слово — «на тебе», — медленно сказал я. — Тогда объясни, зачем ты сейчас отдаёшь его мне.

— Чтобы ты знал, — просто ответила она. — Что это... защитит меня, если... — она скривила губы, — ...ты решишь напасть на меня. Или Злость.

Я выдохнул сквозь зубы, глядя на ворона, лежащего на моей ладони.

— Три удара, — уточнил я, медленно проводя указательным пальцем по холодному металлу. — И каждый — между тобой и тем, кто захочет тебя убить.

— Угу, — кивнула она чуть запоздало, словно сначала произнесла это в уме, а только потом догнала собственные мысли ртом.

— То есть, — сухо уточнил я, — пока на тебе этот кусок металла, два самых опасных существа из твоего прошлого не смогут ударить по тебе напрямую.

— Мм, — она снова кивнула и тихо хмыкнула. — Представляешь, как Солас разозлится.

— И как я облегчённо вздохну, — тихо отозвался я, чуть нахмурившись и опускаясь на край кровати.

Цепочка чуть звякнула в пальцах, когда я поднял её за тонкие звенья и закинул Рук на шею. Металл едва слышно коснулся кожи, оставляя на моих пальцах слабое эхо магии.

— Не снимай, — сказал я, застёгивая замок и невольно задерживая ладонь у неё на затылке. — Ни в бою, ни в купальне, ни в постели. Никогда. Поняла?

— Даже в постели? — переспросила она, и уголок её губ тут же дёрнулся. — То есть я тебя уговорила?

Слышал? Она заранее просчитывает, как спасётся от тебя в своей же постели? Ах нет, просто хочет трахнуть тебя. Какая она... милая.

Как ты вообще жил рядом с ней раньше? Она одновременно до смешного беспечная и до боли серьёзная.

Никак, — отозвался Злость. — С ней невозможно «справиться». Можно только подстраиваться под ритм её жизни.

— Везде, — глухо подтвердил я. — Рук, если эта вещь действительно сможет остановить меня или Соласа... — я поморщился, — значит, это чертовски хороший подарок.

Она ещё немного посидела, чуть сутулясь, водя пальцем по силуэту ворона, и наконец посмотрела на меня.

— Хорошо, — сказала Рук неожиданно спокойно. — Буду носить. Обещаю. — Она чуть дёрнула плечом. — А тот старый... пустой... пусть будет у тебя. На всякий случай.

— На какой именно «случай»? — хмыкнул я, поднимаясь с кровати. — Вдруг мне захочется вспомнить, сколько раз ты была на волосок от смерти?

— На случай, если захочешь что-то в него вложить, — пожала она плечом, и цепочка на шее чуть качнулась. — Если Анарис расскажет, как в него вдохнуть новую магию. Ты же любишь ломать чужие правила.

Это уже интереснее.

Не спуская с неё взгляда, я поддел кулон пальцами и сунул его обратно под вырез платья, помогая металлу лечь точно по линии ключицы, и наблюдая, как ворон скользит ниже, в ложбинку между грудями.

Пальцы на миг задержались — как и взгляд, — и под ними я почувствовал, как её грудь тихо поднимается и опадает, как тепло кожи пробивается сквозь ткань. И сквозь моё разумное решение дать ей просто поспать.

— Ладно, — выдохнул я, всё-таки отрывая руку и выпрямляясь. — Мне надо...

— Нет, — сразу отозвалась она и дёрнула плечом, снова вскидываясь. — Подожди.

— Рук, — предупредил я, уже отлично зная, зачем она меня останавливает.

— Я сказала — подожди, — упрямо повторила она и, пока я моргал, снова ухватила меня за ремень, потянув ближе к себе. — Ты... остаёшься.

— Я остаюсь, — терпеливо согласился я, перехватывая её руку, но не убирая. — Но не для того, о чём ты сейчас думаешь.

— А ты не знаешь, о чём я думаю, — фыркнула она, но из голоса уже выветрился соблазнительный шёпот, осталась только усталость. — Или... знаешь.

Она потянулась вперёд, обняла меня за шею и уткнулась лбом в ключицу. Тёплое, чуть винное дыхание скользнуло по коже, отзываясь мурашками по спине.

— Останься, — уже тише попросила Рук, лениво проведя пальцами по моему затылку. — Просто... побудь со мной. Я сейчас... не умираю. Сейчас... просто хочу тебя.

Какой восхитительный запах и какая просьба. Она податливее, чем обычно. Гораздо.

Ты ничуть не облегчаешь мне задачу, Злость.

Я осторожно обнял её в ответ, позволяя себе несколько секунд роскоши — прижать её к себе крепче, чем следовало бы в её состоянии, вдохнуть до конца этот запах, который сводил меня с ума не хуже любой одержимости, и почувствовать, как её мышцы под моими руками понемногу размягчаются, сдаваясь теплу и усталости.


А потом, с усилием, которого хватило бы на несколько убийств, я всё-таки отстранился.

— Рук, — сказал я мягко, но без шутливого тона. — Я тебя люблю.

Она моргнула, застыв в моих руках, но всё ещё на автомате наматывала на палец прядь моих волос на затылке, будто так могла удержать меня рядом, хотя бы ещё на пару секунд.

— Но я не некрофил, — добавил я, всё-таки усмехнувшись краем губ. — А ты сейчас... скорее мертва, чем жива. По крайней мере для подобных экспериментов.

Пару секунд она просто смотрела на меня снизу вверх, словно решая, злиться или смеяться, а потом коротко и хрипло фыркнула:

— С-ску-у-учный.

— Думаешь? — спокойно спросил я. — Я эгоистичный, мстительный и очень уставший человек. И прямо сейчас я отказываюсь не потому, что благородный, а потому, что мне надо присматривать, чтобы Изабелла не попала под чары Анариса, — я скривился, — и ещё за тем, чтобы Зевран не доставал его достаточно сильно, чтобы тот решил избавиться от него. В любом порядке срочности.

— Всё решаете за меня... — пробормотала Рук, отпуская меня, заваливаясь на подушки и, наконец, позволяя себе закрыть глаза. — Никогда... не даёте мне... нормально...

— Поспать? — подсказал я, поправляя одеяло и накрывая её до плеч.

— Умереть, — почти беззвучно выдохнула она, но уголок её губ дрогнул. — Поспать... тоже.

Я аккуратно убрал выбившуюся прядь с её лица, ещё раз убедился, что кулон лежит на месте, и только потом выпрямился.

— Начни со сна, mi muerte, — тихо сказал я. — Остальное... не сегодня.

Но она мне уже не ответила. Её дыхание выровнялось, плечи расслабились, и где-то глубоко внутри меня шевельнулась привычная тревога — тот самый знакомый страх, что стоит мне выйти за дверь, и она снова полезет туда, где её ждут.

Я дождался ещё пары ровных вдохов и только потом развернулся к выходу, на ходу поправляя рубашку и ремень. Уже у двери я оглянулся в последний раз, всматриваясь в то, как вечная беспокойная галочка между её бровей разглаживается, а веки едва заметно подрагивают.

Вечный источник моих проблем. И та, ради которой я вообще ещё жив.

Тихо притворив дверь, я вышел в коридор и направился туда, где меня ждали шум, чужие голоса и один слишком довольный собой бог Пустоты, которому очень не помешало бы напомнить, что Рук — моя. Не его.