Ночной кошмар

Солнечный луч, настырный и горячий, словно свет софистов, упёрся мне прямо в глаза. Я застонала, пытаясь укрыться в мягкой полушке, но было поздно – сознание, цепкое и неприятно-бодрое, уже выдернуло меня из остатков сна. Я прищурилась, различая цифры на будильнике: 8:50. Воскресенье.

Мысль пришла горькая и привычная: Вот ведь ирония судьбы. В будни, когда нужно вскакивать на учёбу, тело будто свинцом налитое. А в единственный день, когда можно утонуть в подушках до самого обеда, просыпаюсь с первыми лучами. Как будто внутренний будильник нарочно саботирует любой намёк на покой.

Долго валяться не вышло – солнечный свет чувствовался почти осязаемо, давя на закрытые веки. Я сдалась, отбросила одеяло. Воздух в комнате был прохладным, и стопы неприятно заныли, коснувшись старого, потертого линолеума. Я поплелась на кухню, следя за игрой пылинок в солнечных столбах – в нашем доме они везде, как микроскопические спутники бедности.

На кухне пахло кофе и чем-то жареным. Мама, спиной ко мне, возилась у плиты. Её движения были отточенными, экономными – никакой лишней суеты за годы, проведённые на ногах.

— Доброе утро, именинница!

Она обернулась, и я увидела ту самую улыбку, которую ждала. Тёплую, с лучиками у глаз. Но сегодня в её глубине, как мне показалось, плавала капля какой-то спешки, беспокойства. — Уже совсем взрослая.

— Ну мааам — протянула я, чувствуя, как тепло разливается по груди, смешиваясь со стыдом. Стыдом за то, что эта взрослость — лишь цифра в паспорте, а не сила, способная её защитить. — Не такая я уж и взрослая. Мне всего лишь восемнадцать, подумаешь, совершеннолетняя.

— Для меня ты навсегда останешься моей маленькой девочкой — её рука, шершавая от моющих средств, и работы, коснулась моей щеки.

Я подумала: Маленькой девочкой в старых обоях и с вечным чувством долга, которое тяжелее любого рюкзака. Она говорит это с любовью, а я слышу лишь свой беспомощный возраст.

Пока я умывалась в ванной, ледяная вода на секунду вернула ясность. Я посмотрела на своё отражение в потускневшем зеркале: обычное лицо, большие голубые глаза, в которых, как мне казалось, читалась та самая детская беспомощность, от которой я так хотела избавиться. Вернувшись на кухню, я застала маму, уже натягивающую старое, выцветшее пальто.

— Мам, а ты куда так рано? Выходной же — голос прозвучал тревожнее, чем я хотела.

— Совсем забыла тебе сказать — она не смотрела мне в глаза, поправляя воротник. — Нашла новую подработку. По выходным — на целый день, и по вечерам в будни.

Тишина повисла густая, как кисель. Я слышала, как в раковине капает вода из старого крана.

— Мам, я, конечно, понимаю... — голос мой предательски задрожал. — Но ты и так на двух работах. А теперь... без выходных? Ты ведь теперь дома вообще бывать не будешь.

Внутренний голос завопил: Это же адский круг! Она убивается, я вижу, как она тает на глазах, и не могу НИЧЕГО сделать! Я увидела её руки – не просто с морщинами, а с глубокими трещинами, которые не брал никакой крем. Увидела те самые тёмные круги под глазами, похожие на синяки, и тонкую паутину морщин у губ, которые складывались в улыбку всё реже.

— Не волнуйся — её голос прозвучал слишком бодро, фальшиво. — Очень выгодная работа. Заплатят как за три месяца моей обычной. Я уволюсь с вечерней подработки, так что всё хорошо.

— Звучит... слишком радужно, — я почувствовала холодок под кожей. — В чём заключается работа? Это не опасно?

— Ничего опасного. Не думаю, что бабулька с костылём мне как-то навредит...

— Бабулька?

— Да, ухаживать за пожилой женщиной. Что-то вроде сиделки, только полегче.

Мой внутренний детектор, выпестованный дешёвыми триллерами и жизнью в не самом спокойном районе, забил тревогу. Всё было слишком гладко, слишком удобно.

— А как ты нашла эту работу ? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал нейтрально.

Она рассказала историю про помощь с сумками доброй старушке и её делового внука. Который и предложил ей эту работу. История была как будто списана со страницы женского романа о судьбоносных встречах. Но в нашей-то жизни романов не случалось. Случались просрочки по квартплате и бесконечная усталость.

Она обняла меня на прощание, и её запах — дешёвый стиральный порошок и легкая горчинка усталости — на секунду заглушил все страхи.

— Всё, я побегу. — И дверь захлопнулась, оставив меня в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов.

                              *     *     *

Я позавтракала, немного прибралась. Впереди ещё целый день, а делать нечего.Я решила сходить в магазин и приготовить, что нибудь на вечер, мы всегда отмечали мой день рождение в двоем с мамой, после того как отца посадили. Но даже когда он и был с нами, просто напивался... так что разницы  особой нет.

Надев джинсы и худи, я завязала свои длинные русые волосы в пучок,  натянув угги и куртку я пошла в магазин. Купив всё что надо я пришла домой, и начала готовку. Через пару часов всё было готово.

День потянулся, вязкий и бесцельный. После уборки и готовки «наш скромный праздничный ужин» тоска стала физической, давящей на рёбра. Идея навестить маму казалась спасительной соломинкой. Возможно, в этом странном новом мире я смогу быть полезной. Надеюсь Тамара Игоревна не будет против дополнительной компании, может даже подружусь с ней. Но для начала я решила позвонить и всё таки предупредить, а за одно и уточнить адрес.

Звонок. Гудки кажутся бесконечными. Я нервно переминается с ноги на ногу, а мой взгляд скользит по комнате.

— Алё, Насть? Что-то случилось ? — Голос мамы был приглушённый но весёлый.

— Мам, нет, всё нормально. Просто... у меня тут ещё целый день свободный. Скучно. Я подумала... Может, я приеду к тебе? Помочь с чем-нибудь у Тамары Игоревны?

Пауза. В трубке слышно лишь тихое гудение и отдалённые, неразборчивые голоса — мама, видимо, прикрыла микрофон рукой. Я ждала ответа секунд 30, надеясь что она не будет против

— Тамара Игоревна не против, я сейчас напишу тебе адрес. Попрощавшись я зашла в телеграмм, чтобы посмотреть адрес, ехать минут 20 от силы на автобусе. Я оделась и выбежала к остановке.

Пока ехала в автобусе думала: Вот познакомлюсь с ней, помогу, и всё встанет на свои места. Мама будет меньше уставать, я буду спокойнее. Всё наладится. Это была сладкая, наивная надежда, и я цеплялась за неё, как утопающий.

Парадная дома поразила меня до глубины души. Это был не подъезд, а словно холл дорогого отеля: холодный кафель блестел, с потолка лился мягкий свет, а на стенах висели не корявые детские рисунки или объявления о пропаже кошек, а настоящие картины в тонких рамках. Воздух пахл не сыростью и табаком, а дорогим ароматизатором с нотками жасмина. Я почувствовала себя чужой, грязной, случайно занесённой сюда на подошвах своих потрёпанных угг. Лифт двигался бесшумно, и это отсутствие привычного скрежета и толчков было пугающим.

Выйдя из лифта на нужном этаже, я нажала на звонок квартиры. Мне открыла женщина  лет 70, но она не была похожа на типичную старушку, какой я себе её представляла.

Мне показалось, что я ошиблась дверью. Но сзади показалась мама.

— Настенька, если что я на кухне — проговорила мама.

Тамара Игоревна оказалась не «бабулькой», а дамой. С тростью из тёмного, резного дерева, в идеально сидящем костюме цвета беж. Её улыбка была доброй, но в глубине мудрых глаз светился какой-то иной, оценивающий огонёк.

Переступив порог, я не вошла — я растворилась. Дверь закрылась с тихим, но увесистым щелчком высококачественного замка, отрезав меня от привычного мира с его скрипами и запахами.

Первое впечатление: Безупречная стерильность.Воздух был прохладным, почти хирургическим, и пах не жильём, а гостиничным люксом после уборки: сладковатый ароматизатор с ноткой лилии и каких-то цветов, под которым едва угадывалась стойкая химическая чистота. Не пылинки. Ни единого намёка на жизнь. Пол из матового мрамора цвета слоновой кости поглощал звук шагов. Свет лился не из одной люстры, а из скрытых световых карнизов, создавая ощущение неестественного, ровного дня даже в сумерках.

Коридор, просто музей одного человека.На стене — не вешалка, а целая инсталляция из кованых крючков в виде ветвей. Рядом стояла старинная консоль из тёмного, почти чёрного дерева. На ней — единственный предмет: большая серебряная ваза с букетом белых калл. Они были идеальны, восковые, без единого пятнышка. «Срезанные или искусственные?» — мелькнула мысль. Различить было невозможно.

Зеркало в тяжёлой раме отражало моё бледное, потерянное лицо, делая его ещё более чужим в этом царстве порядка.

Тамара Игоревна не спеша обвела меня взглядом — не оценивающим, а изучающим, как ценитель рассматривает незнакомую картину. Её улыбка была тёплой, но где-то в уголках губ таилась усталость, сделавшая её настоящей.

— Анастасия... — произнесла она моё имя нараспев, будто пробуя его на вкус. — Полное, красивое имя. А меня зовут Тамара Игоревна. Проходи, не стой на пороге. Говорят, это к неприятностям. — Она сделала изящный жест рукой с тростью, приглашая вглубь квартиры.

Фраза прозвучала как светская шутка, но что-то в её тоне заставило меня переступить порог быстрее.

—Здравствуйте, я не помешаю вам здесь? — проговорила я, снова чувствуя себя лишней. — Вы, наверное, хотели отдохнуть.

Тамара Игоревна сделала легкий, отрицающий взмах рукой, будто отгоняя назойливую мошку.

— Отдых ? Детка моя, в моём возрасте отдых — это не тишина. Это правильный звук. — Она пристально посмотрела на меня. — Предыдущие девочки... О, они были разными. Одна только чавкала за едой. Другая пялилась в этот свой телефон, будто в нём спрятана истина. Они делали свою работу, но... Она наклонилась ко мне чуть ближе, и её голос стал конфиденциальным, почти заговорщицким. — С этими клушами даже поговорить не было о чём. — взгляд стал тёплым, одобряющим.

Старушка проследовала в гостиную, жестом позвала меня за собой.

Просторная комната была выдержана в оттенках белого, бежевого и холодного серого. Главный объект — белый рояль, блестящий, как хирургический инструмент. Крышка была закрыта. На нём не стояло ни нот, ни пыли — лишь одинокий фарфоровый штопор в виде ангела. Казалось, на нём никогда не играли. Он был символом, а не инструментом.

С потолка свисала многоярусная хрустальная люстра, её грани переливали холодными радугами по стенам. Диваны и кресла, обитые дорогим плотным текстилем, выглядели слишком правильными, их подушки лежали в безупречных, будто расчерченных углах. Ни намёка на вмятину от тела, на забытую книгу.

Но кое что было давольно странным. Не было ни одного семейного фото, а лишь несколько крупных полотен в тонких рамках. Преобладали абстракции в тёмных тонах: мазки чёрного, бордового, глубокого синего, складывающиеся в неясные, тревожные формы. Одна напоминала разрыв, бездну.

В боль стены стояли книжные полки. Книги «в основном классика в одинаковых кожаных переплётах» стояли ровными рядами, корешки вывернуты строго на один уровень. Похоже, их не открывали десятилетиями.

Окна были огромные, от пола до потолка, затянутые лёгким, почти невесомым тюлем и плотными портьерами цвета мокрого асфальта. Они открывали вид на город, как на диораму, но при этом делали находящегося внутри наблюдателем, запертым в аквариуме.

Я осторожно присела на край белоснежного дивана, боясь оставить складку.

— Вы живёте тут одна? — спросила я, чтобы заполнить тишину.

— Одна ? Формально — да — Тамара Игоревна мягко вздохнула, её пальцы провели по гладкой поверхности трости. — Но этот дом всегда полон... воспоминаний. Они, знаешь ли, шумнее любых гостей. Она посмотрела куда-то мимо меня, на тёмную абстракцию на стене. — А из плоти и крови меня навещает только мой любимый внук. Дамиан.

— Он часто бывает ?

На её лице мелькнула сложная гримаса — смесь гордости и той самой глубокой, старческой грусти.

— Он очень занятой человек. Мир, который он строит, требует полной отдачи. Иногда он приезжает внезапно, как порыв ветра. Зайдёт, осмотрит всё этим своим взглядом... Спросит, всё ли в порядке. И исчезнет. Она покачала головой. — Я его почти не вижу. Но я всегда его чувствую. Такая уж материнская... прости, бабушкиная доля — ждать.

«Строит мир? Что это значит? Бизнес? Или что-то ещё?

Мы проболтали с Тамарой Игоревной около часа.

— Ну что же, я пойду прилягу, а ты иди помоги маме.

Перед уходом Тамара Игоревна взяла мою руку в свои. Её ладони были удивительно мягкими, но холодными, как фарфор.

— Знаешь, Анастасия, — начала она, глядя мне прямо в глаза. — Со временем начинаешь ценить не действия, а намерения. Не силу, а... податливость. Ты обладаешь и тем, и другим. Она слегка сжала мои пальцы. — Я буду очень рада, если ты станешь приходить сюда. Не только с мамой. Навестить старую женщину. Поболтать. Мне есть что рассказать.

В её глазах вспыхнул озорной огонёк, но тут же погас, сменившись на ту самую глубокую, бесконечную грусть.

— Здесь так тихо. А твой голос... он напоминает мне весну. Ту, что была очень-очень давно. Приходи. Обещай.

Её просьба звучала как предложение завуалированный под тоску. Я почувствовала, что противостоять этому гипнотическому сочетанию лести и печали было невозможно.

— Я приду, обязательно — Выдохнула я, расплываясь в тёплой улыбке.

Закрыв за собой дверь в гостиную, я сделала глубокий вдох, будто всплывая на поверхность после долгого погружения. Воздух здесь был другим — пахло домашней готовкой, а не застывшим временем и духами. На кухне, залитой холодным светом встроенных, мама стояла у огромной индукционной панели. Её фигура в простой хлопковой кофте казалась такой маленькой и чужеродной среди глянцевых фасадов и хромированных ручек.

Она выглядит здесь как служанка, — пронзила меня горькая мысль. А я? Я ещё меньше, чем служанка. Я здесь случайный гость, тень.

Я подошла к раковине, чтобы помыть руки. Кран сработал бесшумно, вода полилась ровной, идеально тёплой струёй. Даже это было неестественно.

— Всё хорошо? — спросила мама, не отрываясь от сковороды, где шипели овощи. Но по напряжению в её спине я поняла: она чувствовала моё смятение.

— Да... Она просто очень одинокая — Ответила я, беря полотенце. Оно было из грубоватого льна — единственная неидеальная вещь на этой кухне, должно быть, принесённое мамой.

— Богатые старики часто одиноки — мама бросила в сковороду щепотку соли. Её движения здесь были осторожными, будто она боялась нарушить безупречный порядок даже жестом. — Главное, что добрая и платить хорошо обещает. Нам бы только эту зиму протянуть... — её голос сорвался на полуслове, превратившись в усталый вздох.

Я взяла нож, чтобы нарезать зелень. Рукоять лежала в ладони непривычно — он был слишком идеально сбалансированным, холодным, как хирургический инструмент.

— Всё — мама резко вздохнула. — Я сбегаю в магазин, не хватает сметаны. Ты последишь за духовкой?

— Хорошо, — кивнула я.

Когда она вышла, кухня снова стала чужой и слишком большой. Шипение на плите, тиканье бесшумного до этого часа электронных часов на стене — каждый звук отдавался в висках. Я подошла к окну. За ним был чужой, благополучный двор с аккуратными дорожками. А здесь, внутри, я стояла у плиты в доме, где даже еда, казалось, должна была соответствовать какому-то невидимому, строгому стандарту.

И я ждала. Не только когда подойдёт блюдо. Я ждала, что дверь снова откроется. И в этом ожидании уже не было места теплу от маминого прикосновения — только нарастающая, ледяная тяжесть предчувствия.

Был уже вечер, темнело. Татьяна Игоревна смотрела телевизор. Я услышала, что дверной замок поворачивается, подумав, что это мама уже  пришла из магазина,  я побежала на встречу, чтобы помочь.

Но это оказалась не она. Передо мной  стоял высокий мужчина. Он заполнил собой всё пространство прихожей, отбросив тень, в которой я будто исчезла. Он был не просто высоким. Он был монолитом. Чёрное пальто, накинутое на плечи, не скрывало ширины грудной клетки, напряжения в мышцах предплечий. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом, так как я еле доставала ему дорогу плеча.. И это была ошибка.

Его глаза были не просто тёмными. Они были абсолютно чёрными, как смоль, как бездна между звёзд, поглощающими весь свет. В них не было ни любопытства, ни даже простого человеческого интереса. Был лишь холодный, безжалостный анализ, как будто он рассматривал не человека, а странный, не слишком ценный предмет, появившийся на его территории.

— Ты кто такая?

Голос. Он не был просто грубым. Он был низким, густым, вибрирующим где-то в районе грудной клетки и отдававшимся эхом в моих костях. Каждое слово падало, как увесистый камень, прямо в солнечное сплетение, выбивая воздух.

— Я...

Мой внутренний монолог превратился в хаотичный визг: Скажи что-нибудь! Назови своё имя! Но язык будто прилип к нёбу, а горло сжал ледяной обруч. Что со мной? Почему ноги стали ватными, а в ушах зазвенело? Это животный страх, чистый и первобытный. Страх мышонка, застигнутого в лучах фонаря взглядом совы.

— Ты что, не слышала вопроса? — он сделал едва заметный шаг вперёд, и пространство между нами, и без того мизерное, сжалось до опасного предела. Его запах — дорогой, холодный парфюм с сандал с древесными нотами, смешанный с чем-то опасным — ударил в ноздри, окутав собой всё пространство. — Когда я спрашиваю, нужно отвечать !

Фраза прозвучала тише, но от этого в десятки раз страшнее. Это был не вопрос, а приказ, сквозь который просвечивало раздражение хищника, которому помешали. Мне стало физически не хватать воздуха. Тёмные пятна поплыли перед глазами.

Но из гостиной тут же вышла хозяйка. Появление Тамары Игоревны стало глотком кислорода. Увидев этого мужчину, она сразу повеселела.

— Дамиан ! — Она радостно воскликнула и можно сказать побежала к нему, обняв, еле дотягивалась ему до плеча.

— Наконец-то ты приехал, я уж думала забыл свою бабушку.

БАБУШКУ !!! Так получается это её внук ?

Он обнял её, но почти сразу отстранился. Его взгляд сново упал на меня.

— Кто она ?

— Ах это Настенька, дочь моей помощницы. Которую ты согласился нанять.

— Настенька... - протянул он словно пробуя моё имя на вкус.

— Да, она очень заботливая  девушка, такая добрая — тепло произнесла старушка — Мы пообщались с ней немного, но мне хватило этого, чтобы понять какая она хорошая .

Когда он снова посмотрел на меня, а на его губах играла та самая ухмылка «не улыбка, а насмешка, жестокая и полная превосходства» мир окончательно потерял опору.

— Хорошая, значит... — произнёс он, и упоминание меня в его устах звучало как непристойная шутка.

Я выпалила что-то про духовку и сбежала. На кухне, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, я тряслась мелкой дрожью. «Что со мной не так ? Что это было ? Почему я... почувствовала этот страх ?» Где-то в глубине, под пластами леденящего ужаса, шевельнулось что-то тёплое и постыдное — смущённое признание его чужеродной, пугающей красоты. Это смешение чувств было отвратительным и гипнотическим одновременно.

Я услышала как открылась входная дверь, и через пару минут  на кухню зашла мама. Я  рассказала что пришёл внук Тамары Игоревны.

— Я знаю, мы встретились у входа.

Когда мы с мамой закончили на кухне и вышли в коридор, я сразу потянулась к двери. Рука сама потянулась к замку — инстинктивно, отчаянно, как к спасательному кругу. Мне нужно было вырваться из этого воздуха, пропитанного его присутствием. Казалось, ещё пара секунд — и я смогу вдохнуть полной грудью на лестничной клетке.

Но мама мягко, но твёрдо взяла меня за локоть.

— Настенька, а как же попрощаться? — прошептала она, кивая в сторону гостиной. В её глазах читался негласный кодекс — «мы здесь прислуга, но мы же воспитанные». Это был страх другого рода — страх быть неправильно понятыми, испортить отношения, потерять этот шанс.

— Нужно вежливо извиниться, что побеспокоили, сказать что мы закончили и уже уходим.

Меня будто окатило ледяной водой. Вернуться туда. Смотреть на него. Сейчас, когда я едва пришла в себя после той стычки в коридоре. Его слова «они обжигаются» всё ещё звенели в ушах, как набат.

— Мам, можно просто... — начала я, но она уже мягко подтолкнула меня в сторону гостиной, её лицо было напряжённо-вежливым, «рабочим». Она уже вошла в роль.

Дверь в гостиную была приоткрыта. Мы вошли.

Тамара Игоревна сидела в своём кресле у камина «ненастоящего, электрического, но от него лился такой же обманчивый, ровный свет». Он — Дамиан — стоял у огромного окна, спиной к комнате, созерцая ночной город, как хозяин смотрит на свои владения. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась такая мощь и концентрация, будто он один держал на плечах всю тяжесть этого безмолвного пространства.

— Тамара Игоревна, мы закончили и пожалуй, пойдём. — голос мамы прозвучал неестественно звонко в этой тишине. — Всё сделали. Спасибо вам за гостеприимство.

Старушка обернулась, и её лицо озарила та самая, тёплая и чуть печальная улыбка.

— Ах, Люба, да что вы. Это я вас благодарить должна. И тебя, Настенька. Ты осветила этот старый дом. — Её взгляд скользнул на моё лицо, и я почувствовала, как он вычитывает в нём каждый оттенок паники. — Ты же завтра придёшь, как договаривались?

Это был не вопрос. Это было проверочное лезвие, приставленное к горлу.Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мой взгляд непроизвольно, против моей воли, метнулся к его фигуре у окна.

И в этот момент он повернулся.

Он делал это медленно, как в замедленной съёмке. Сначала профиль — резкая линия скулы, тёмные ресницы. Потом — полный разворот. Его глаза нашли меня мгновенно, будто они никогда и не теряли. В них не было ни удивления, ни прощания. Был лишь глубокий интерес, как у человека, наблюдающего за поведением насекомого, которое вот-вот снова поползёт в сторону, ему указанную.

Мама улыбнулась.

— До свидания, — произнесла она, обращаясь уже к нему.

Он не ответил. Он лишь слегка, почти невесомо, склонил голову — жест настолько снисходительный, что от него стало ещё горше. Его взгляд всё ещё был прикован ко мне, будто мама была всего лишь прозрачным препятствием.

— До свидания — выпалила я, наконец сорвав с языка это слово. Оно прозвучало хрипло, сдавленно. Я не сказала «спасибо». Не сказала «до завтра». Я просто выдавила этот формальный набор звуков, глядя в пол, на идеально отполированный паркет, в котором отражались огни люстры и его тёмные ботинки.

— До скорого, моя девочка — ласково сказала Тамара Игоревна, и в её тоне была непоколебимая уверенность, что так оно и будет.

Мы вышли. Я шла впритык к маме, почти прижимаясь к её плечу, спиной чувствуя тот тяжёлый, анализирующий взгляд, который, мне казалось, прожигал мне ткань куртки и кожу между лопаток. Только когда дверь квартиры закрылась с тем самым бесшумным, но окончательным щелчком, а мы нажали кнопку лифта, я позволила себе выдохнуть. Воздух в лифте пахл металлом и чужим парфюмом, но я не могла забыть его.

Мы молча доехали до первого этажа. Но даже когда мы вышли на улицу, под холодное ночное небо нашего города, я чувствовала это.

Я чувствовала отпечаток его внимания, холодный и чёткий, будто клеймо на самом нутре. Прощание не принесло облегчения. Оно было лишь паузой, коротким перемирием перед тем, что, как я теперь с ужасом понимала, было неизбежно.

Весь вечер я была как во сне. Разговоры с мамой, дорога домой, душ — всё прошло мимо сознания. Внутри звучал только его голос и стоял его взгляд.

Когда я легла спать, то не могла заснуть. А из головы не выходил тот мужчина, его чёрные глаза, и властный голос, но в тоже время он был очень красивым, я не могла понять почему так реагировала на него ?почему не могла ничего сказать ? Почему так ? С этими мыслями я заснула...

Он стоял передом ной, протягивая руку к моей шее, он сильно  сжал её, я не могла дышать, а он залился смехом...Чем сильнее я пыталась вырваться, тем сильнее он сжимал руку на моей шее, а мир вокруг темнел...

Его пальцы не просто сжимали горло. Я чувствовала текстуру его кожи, холод металлического кольца на его руке, подавляющую силу, против которой моё тело было хрупким, как тростинка. А его смех... он не был громким. Это был тихий, удовлетворённый звук, доносящийся будто из самой тьмы, поглощающей меня. Я не просто задыхалась. Я исчезала в этом чёрном, безвоздушном пространстве его власти.

Я проснулась с воплем, застрявшим в пересохшем горле, и вскочила на кровати. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудины. Ладони были ледяными и мокрыми. Я сидела в темноте своей бедной, знакомой комнаты, но ощущала на своей коже призрачное, леденящее прикосновение.

Это был не просто сон. Это было предупреждение. Или обещание.

И самое ужасное было то, что завтра, следуя своему глупому, наивному слову, я должна была вернуться туда, где был он...