Пролог

Запах в квартире был густой, липкий, как вторая кожа. В нем смешивались перегар дешевого портвейна, кислое дыхание спящих на полу тел и вечный, невыводимый смрад нищеты. Этот запах Настя помнила кожей. Он въелся в стены их двухкомнатной клетки, в шторы, в единственную плюшевую игрушку — и, казалось, в саму ее душу.

Семь лет. Семь лет с тех пор, как ушел отец. Не «ушёл» — сбежал, как крыса с тонущего корабля, предварительно разнеся трюмы в щепки. Его уход начался не с чемодана, а с кулака. Люба, мама Насти, тогда еще не «Люба», а «мамочка», приняла этот удар на себя. И на второй. И на десятый. Она принимала их молча, закусив губу до крови, а потом шептала в темноте дочери:

— «Ничего, Настенька, он просто несчастный. Он нас любит, вот увидишь».

Любовь Николая пахла водкой и синяками под глазами цвета баклажана. Любовь Любы — потом на двух работах, дрожащими от усталости руками, штопавшей школьную форму, и вечной, горькой как полынь, надеждой: «Он одумается».

Но последней каплей, переполнившей чашу терпения, оказался не удар по ней. Это была чужая, потная, скользкая рука, потянувшаяся к Настеньке из пьяного забытья. Рука одного из «друзей», таких же опустившихся призраков, населявших их квартиру по ночам.

Время тогда замедлилось. Настя видела, как лицо матери, вечно уставшее, вечно прощающее, вдруг стало каменным. В глазах, всегда таких печальных, вспыхнул не огонь, а холодная, мертвенная сталь. Раздался хрустальный звон — не изящный, а дикий, рвущий уши. Люба не кричала. Она просто разбила пустую бутылку о край стола и, не раздумывая, всадила осколки в плечо тому, кто посмел протянуть руку к ее ребенку.

Потом был бег. Запах плесени и сырости ванной. Холод кафеля, въедающийся в кости. Они сидели, прижавшись друг к другу в темноте, за дверью, за которой стонали, ругались и, наконец, затихли. Настя, дрожала не от холода, а от страха, который был живым существом у нее в груди. А Люба гладила ее по голове — и рука ее не дрожала. Ни капли. Впервые за многие годы.

Утро принесло не облегчение, а новую порцию ада. Друзья-призраки развеялись. Остался только он. Николай. Его глаза были мутными от похмелья и ярости. Увидев их, выходящих из укрытия, он не стал кричать. Просто пошел на них, тяжело дыша.

— Ты... сука... — его хриплый голос был похож на скрежет камней.

И он занес руку. Не на Любу. На Настю.

В тот миг что-то в Любе не просто сломалось — оно взорвалось. Тихая, всепрощающая любовь умерла, и на ее месте родилась ярость волчицы, защищающей щенка. Она бросилась вперед, закрыв собой дочь, приняв на свою спину первый, тяжелый удар. Потом второй. Третий. Она не кричала от боли. Она кричала одно, хрипло, с кровью на губах:

— Прочь от нее! Бей меня! Убей меня! Но тронь ее — и я тебя закопаю!

Она превратилась в щит из плоти и крика. И, возможно, он бы действительно забил ее насмерть, если бы не вой сирены за стеной. Соседка, вечная свидетельница их адского цирка, на этот раз не стала ждать финала.

Полиция забрала его. Суд дал смехотворный срок — год. Год тишины. Год, за который шрамы на теле Любы затянулись, а на душе Насти — нет.

Он исчез, растворился в мутных потоках города, как будто и не было этих семи лет ада. И наступила другая жизнь. Бедная, серая, вымотанная до предела. Люба работала еще больше, словно пытаясь физическим трудом стереть память. Настя взрослела тихо и быстро. Школа. Помощь маме на подработках — мытье полов в офисе, раздача листовок. Ночью — учебники под тусклым светом бра. Сон. И снова по кругу.

Это не была жизнь. Это было выживание. Монотонное, утомительное, но... безопасное. Не было пьяных криков, звона разбитой посуды, сжатых кулаков. Был только тяжелый, но понятный груз обязанностей. Настя почти научилась дышать ровно. Почти поверила, что так будет всегда. Что ад остался в прошлом, оплаканный и похороненный.

Она ошибалась.

Ее ад лишь дремал, набираясь сил. И скоро — очень скоро — он проснется в обличье, которого она даже не могла себе представить. Скоро наступит день, когда она будет с тоской вспоминать холод ванной комнаты и ярость в глазах матери. Потому что то, что ждало ее впереди, было настолько чудовищно, что старый ад покажется ей тихим, забытым раем...