Глава 70. Лев и Змея. Эпилог

Густая завеса, сотканная из миллионов тяжелых и крупных капель-бусин, протянулась от чернильно-темных туч до мокрой блестящей крыши и гнущихся под ударами непогоды деревьев, которые окружали дом практически со всех сторон, отделяя его от остального мира.

Дождь не прекращался уже двое суток, и Гарри начал сомневаться в том, что ему удастся поймать последнее летнее солнце, прежде чем наступит осень. Картина была почти готова. Осталось только доработать светотень, но для этого как раз и нужна была ясная погода. Дело в том, что по памяти сделать этого он не мог, несмотря на то что много раз разглядывал дом, причем с разных ракурсов — как из сада, так сверху, облетая его на метле.

Северус закрылся в своей лаборатории, работая над большим заказом для какого-то клиента из Скандинавии. Чтобы хоть как-то убить время, Гарри с радостью бы ему помог, но после того, как в последний раз едва не взорвал весь подвал, предпочитал не мешать.

Поэтому он сел за стол, развернул большой лист пергамента и решил написать ответ на письмо Луны. Она была единственным человеком, с которым он поддерживал контакт с того момента, как окончилась война. Чтобы их не выследили, Северус отправлял письма совиной почтой из разных концов Ирландии и таким же образом забирал ответы.

Гарри немного понаблюдал за бегущими по стеклу ручейками, а потом окунул перо в чернильницу и, наклонившись над листом, начал писать:

Дорогая Луна,

знаю, что прошло немало времени, и мне следовало ответить раньше, но так как во время нашей последней ссоры я разбил все флаконы с Оборотным зельем, Северус целый месяц не мог никуда выйти и, соответственно, отправить моё письмо. Однако на сей раз он предусмотрительно защитил все свои склянки магией, чтобы я до них не добрался.

Спасибо за то, что заботишься о Хедвиг. Я очень по ней скучаю и жалею, что не могу держать её у себя, но ведь она такая заметная. Я не смог бы её выпускать, и она была бы здесь несчастна.

Твое последнее сообщение очень меня порадовало. Это здорово, что Тонкс стало лучше! Ей досталось мерзкое проклятье, но я надеюсь, что колдомедики в конце концов найдут способ полностью вернуть ей слух.

Только спустя восемь месяцев после окончания войны Гарри решился написать Луне первое письмо, в котором сообщал, что жив и у него всё хорошо. Это от неё он узнал, что Тонкс угодила под заклинание Беллатрикс, от которого утратила слух, что Невилл лишился ноги, но колдомедики сделали ему хороший протез, с которым он может свободно передвигаться, а Джинни провела полгода в св. Мунго. Она выжила, хотя половину её лица и тела покрывали шрамы от ожогов, убрать которые оказалось не под силу ни одному известному средству или заклинанию.

...Мне очень хотелось бы приехать на свадьбу Джинни в будущем году и увидеть всех вас, но я знаю, что Северус никогда мне этого не позволит. Я не смог бы выбраться туда даже в мантии-невидимке, поскольку далеко не все были бы мне рады, и в особенности Рон, обнаружив моё присутствие. Иногда я думаю о том, чтобы попробовать написать ему, но уверен, что он порвет моё письмо, не читая. Я даже представить не мог, что наступит время, когда мой лучший друг меня возненавидит...

Гарри остановился и сжал губы. О том, что произошло, вспоминать не хотелось. Он предпочел бы забыть слова Рона, брошенные им, когда они с Северусом уходили... Память о них до сих пор причиняла боль, призывала тьму...

Он прикрыл веки и глубоко вздохнул.

...Знаешь, иногда я очень по нему тоскую. И по Гермионе. Когда-то мы думали, что ничто на свете не разлучит нас, что мы всегда будем вместе и преодолеем любые трудности, потому что всегда будем помогать друг другу. А потом Гермиона ушла, и всё разрушилось. Будто она была центром, на котором держалась наша дружба, а когда он исчез, всё рассыпалось и восстановить былое больше никогда не удастся. То, что ты хочешь с ним поговорить, очень мило с твоей стороны, Луна, но, если честно, мне жаль твоего времени, потому что он ничего не поймет. Рон никогда не простит мне. Я для него умер, и тут уже ничего не поделаешь.

Я стараюсь об этом не думать, но временами это очень трудно. Особенно ночью, когда я лежу в тишине, прислушиваясь к дыханию Северуса. Стоит закрыть глаза — и мои мысли возвращаются к тем временам, когда мы были в Хогвартсе, к его оживленному шуму, к полным магии галереям. В эти минуты я ощущаю, как во мне растет тоска по нему. Но потом я осознаю, что поменял весь этот школьный шум на дыхание одного-единственного человека... И я знаю, что если у меня его отнимут, это всё равно, что отнять и моё собственное дыхание. И тогда ни один звук в мире не поможет мне вернуть его.

И всё же, несмотря ни на что, мои мысли так часто возвращаются к школе. Недавно мне приснилось, что я снова иду коридорами Хогвартса...

Гарри узнал от Луны, что МакГонагалл развесила в школе портреты тех, кто погиб на войне.

... и я видел их, Луна. Но не на портретах. Я видел их в Большом зале на праздничном пиру. И знаешь, что случилось? Гермиона засмеялась, встала из-за стола и подбежала ко мне, но, прежде чем она успела обнять меня, я проснулся. И совершенно расклеился. Я плакал так громко, что разбудил Северуса...

После этого сна я должен был пойти к ней на могилу. Знаю, что мне нельзя, но я ощутил такую внутреннюю потребность в этом! Мне хотелось поговорить с ней. Мне было очень нужно ощутить её присутствие. А когда я вернулся...

Гарри тихонько открыл дверь, стараясь не издать ни единого звука, чтобы не разбудить Северуса. Но стоило ему переступить порог гостиной и осмотреть обстановку, освещенную тусклым каминным пламенем... как он мгновенно забыл обо всех мерах предосторожности. Гостиная была разгромлена. Мебель превратилась в щепки, пол устилали растерзанные книги, осыпавшаяся штукатурка и клочки мебельной обивки. Единственная оставшаяся на карнизе штора пылала, загоревшись от упавшей свечи. А посреди этого хаоса стоял он. Северус. Стоял ссутулившись, спиной ко входу, а в руке держал бутылку виски.

Гарри смотрел на него, округлив глаза и не зная, как на это реагировать, что сказать и что сделать.

— Что здесь, черт возьми, произошло? — наконец спросил он дрожащим голосом и шагнул вперед, едва не споткнувшись о валяющийся на полу обломок зеленого кресла.

Северус резко обернулся, устремляя на него мутный расфокусированный взгляд. Примерно с минуту он пытался понять, что видит: порожденную алкоголем галлюцинацию или перед ним действительно стоит Гарри. А когда его глаза на долю секунды раскрылись, а затем прищурились, превратившись в две узкие черные щели, стало ясно, что Северус вернул контроль над собственным сознанием.

— Где ты был? — прохрипел он сорванным голосом и ринулся к нему черным смерчем. Гарри отшатнулся к стене, потрясенный таким напором, но Северус уже налетел на него, впился пальцами горло и наклонился так близко, что ощущалось его тяжелое, пропитанное алкоголем дыхание. — Я везде тебя искал! Ты не должен был покидать дом без моего согласия! Ты, безответственный, эгоистичный сопляк!

— Прости меня, — пробормотал Гарри, пытаясь разжать сомкнувшиеся на шее пальцы и вдохнуть. — Я ходил на кладбище. Мне нужно было навестить Гермиону, а тебя не было дома, и я подумал, это не займет много времени, а я успею вернуться...

Северус оторвал его от стены и снова с силой толкнул на неё. Гарри зажмурился, борясь с головокружением и слушая полный необузданной злости, угрожающий шепот прямо в ухо:

— Больше никогда не смей меня оставлять. Я всегда должен знать, где ты. Всегда! Если ты ещё хоть раз вынудишь меня разыскивать тебя, я за себя не ручаюсь! Не знаю, что сделаю с тобой, когда найду. Понял?

...Весь следующий день мы восстанавливали дом. Никогда прежде я не видел его в подобном состоянии. Правда, война нас обоих изменила, но после всего этого он стал просто одержимым. Всё время следит за мной, будто боится, что стоит мне шагнуть за порог нашего дома — и я исчезну, а он никогда больше меня не найдет. Эта мысль настолько им завладела, что он не оставляет меня без присмотра ни на час...

Гарри прервался, прислушиваясь к приближающимся шагам, которые остановились у распахнутой настежь двери, — Северус не позволял ему закрываться, — он знал, что если бы решил сейчас оглянуться, то увидел бы край черной мантии, выглядывающей из-за дверного косяка. Не слишком, а совсем немного, ровно столько, чтобы Гарри понимал — Северус за ним наблюдает.

Он вернулся к письму, только когда услышал, что шаги удаляются: Северус возвращался в лабораторию.

Иногда это раздражает. Эта жизнь под постоянным надзором, будто в любую минуту кто-то может выскочить из-за угла и похитить меня. Я чувствую себя в кандалах. Скованным его навязчивым страхом. Даже когда я выхожу, чтобы полетать на метле... я вижу его, вижу, как он возится в саду с волшебными травами, которые он использует для приготовления зелий. Нет, в том, что Северус проводит столько времени снаружи, нет ничего странного — он должен ухаживать за своими растениями, ведь у него очень много заказов от иностранных покупателей... Но я также знаю, что он делает это в том числе для того, чтобы не спускать с меня глаз. Я уже несколько раз просил его, чтобы он расширил радиус действия охранных чар, окружающих дом, с семидесяти метров хотя бы до ста, но он всякий раз мне отказывает. На такой маленькой площади у меня не получается маневрировать на метле, а пересекать границу я не могу, так как в этом случае меня могут увидеть. Но я знаю, что не должен на него давить. Он окружил дом самыми сильными охранными и маскирующими чарами, какие ему удалось отыскать в нашей библиотеке. Он проделал огромный труд ради того, чтобы укрыть нас от всего мира и не позволить выследить нас. Министерство может искать сколько угодно, но никогда не найдет нас. Кстати, спасибо тебе за наши портреты с объявлениями о розыске, которые ты прислала мне в прошлый раз...

— Северус! Смотри, что я получил от Луны!

Гарри ворвался в устроенную в подвале дома лабораторию с двумя большими плакатами в руке.

Северус поднял голову от испускающего клубы пара котла и смерил их бесстрастным взглядом.

— Они назначили за нас награду. Вот послушай! — Гарри откашлялся и начал читать. — Разыскивается Северус Снейп. Опасный Упивающийся смертью, совершивший несколько десятков тяжких преступлений. Обвиняющийся в предательстве, убийстве трех авроров и множества магглов, многократном применении Непростительных заклятий и похищении Гарри Поттера. За любую информацию о его местонахождении и помощь в поимке этого отвратительного убийцы объявляется вознаграждение в сумме пяти тысяч галеонов. — Гарри присвистнул. — Пять тысяч галеонов? Ну-ну, мне бы этого хватило до конца жизни! А действительно, раз уж ты меня похитил, почему до сих пор не потребовал огромного выкупа? Представляешь, сколько Министерство заплатило бы за убийцу Того-Чье-Имя-Когда-то-Нельзя-Было-Называть? — Гарри проигнорировал убийственный взгляд, который послал ему Северус, и перешел к другому портрету. — Черт, да это кажется снимок ещё со времен Турнира Трёх Волшебников! Пропавший без вести Гарри Поттер. Герой войны, который освободил волшебный мир от террора Того-Чье-Имя-Нельзя-Называть. — Гарри поморщился, краем глаза заметив, что Северус послал ему одну из своих самых ядовитых усмешек. Однако, притворившись, что ничего не видел, продолжил читать: В последний раз его видели в обществе разыскиваемого опасного преступника Северуса Снейпа. Скорее всего, Гарри Поттер похищен им. Может находиться в плену и удерживаться против собственной воли или под заклятием Империус. Награда за любую информацию о его местонахождении — две тысячи галеонов. Интересно, а если бы я сам дал им такую информацию, они бы заплатили, как ты думаешь? — насмешливо поинтересовался он, бросая на Северуса игривый взгляд. — А ты заметил, что на этом портрете ты похож на педофила, который похитил подростка?

Однако Северуса, казалось, совсем не забавляли его шутки. Некоторое время он буравил его тяжелым взглядом, а потом прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Если ты сейчас же не уберешь отсюда этот хлам, им придется дополнить список ещё одним убийством.

Иногда Северус совершенно не понимает шуток. И особенно болезненно на них реагирует, когда учит меня варить какое-нибудь сложное зелье. Потому я так люблю минуты одиночества, когда могу просто сидеть в тишине и рисовать, в то время как он занимается своими эликсирами. Мне нужно было найти какое-нибудь занятие, чтобы отвлекаться. Когда-то таким занятием был квиддич, но поскольку сейчас у меня нет возможности ни играть в него, ни даже свободно полетать на метле, пришлось придумать что-то другое. То, что дало бы мне иллюзию свободы. А творчество как раз дает огромное ощущение свободы. Северус помог мне превратить одну из комнат наверху в мастерскую. У меня там масса красок и волшебных кистей. Мне уже удалось создать несколько работ, и больше всего мне нравится момент, когда, проснувшись утром, я вхожу в гостиную и вижу мою новую картину над камином. А поскольку мне известно, что не я её там повесил, это мог сделать только один человек. И тогда внутри становится так тепло! Хотя после недавнего инцидента Северус перестал вешать мои новые картины, а значит, он всё ещё на меня сердится... Тогда я хотел только получить немного краски пылающего огня из пламечервей, но забыл надеть рукавицы из драконьей кожи, и в результате наделал немного шума, когда пламечерви набросились на меня и всё закончилось ожогами. Ну и естественно, Северус услышал...

Гарри с воплями метался по комнате, натыкаясь на мольберты и опрокидывая емкости с красками, одновременно пытаясь оторвать обожженными пальцами похожее на пиявку существо от своего плеча и стряхнуть другое, которое уже присосалось к стопе. Казалось, в вены вливается раскаленная вулканическая лава, заставляющая плавиться мозг и застилающая глаза дымной мглой. Он рухнул на стул, а оттуда свалился на пол, и в этот момент дверь в мастерскую распахнулась, с грохотом ударившись о стену.

— Impervius! — раздался громкий хриплый возглас, и Гарри почувствовал, как обе пиявки отвалились от него и со шлепками упали на пол. — Reducto! Раздались два негромких хлопка, но у Гарри так кружилась голова, что он был не в состоянии даже оглядеться и сообразить, что произошло. Поэтому он просто закрыл глаза и свернулся в клубок прямо на холодном полу. По телу разливался жидкий огонь, заставляющий сердце стучать все быстрее и, по-видимому, вызывая стремительное повышение температуры. Послышались быстро приближающиеся шаги, а затем пылающего лба коснулась ледяная ладонь. Раздалось тихое шипение, но Гарри не стал обращать на это внимания, схватил эту ладонь и переместил её себе на щёку. От облегчения, которое принесло ему это прикосновение, его затопила волна слабости.

— Прости, — прошептал он, когда Северус отнял ладонь. — Не сердись на меня. — Под лопатки и под колени Гарри проникли сильные руки, которые подняли его с пола. — Со мной всё в порядке, — добавил он, прислоняясь головой к плечу Северуса и одновременно обвивая руками его шею.

Потом Северус его куда-то нёс, и, только почувствовав касание холодных простынь, Гарри понял, что оказался в постели. Мокрая от пота одежда липла к телу, но Северус быстро освободил его от неё, и в следующее мгновение обожженных мест коснулись дрожащие пальцы, щедро умащающие их прохладной, приносящей немедленное облегчение мазью. Гарри приподнял веки, чтобы посмотреть, почему Северус с ним не разговаривает, но когда увидел бледное напряженное лицо, сжатые губы и не скрывающие истинных чувств черные глаза, он понял, что Северус на него злится.

— Прости меня, — повторил Гарри, снова опуская горящие веки, потому что держать их открытыми не было сил. Тут он почувствовал, как Северус приподнимает ему голову и вливает в рот какую-то горькую жидкость, от которой голова его тут же стала тяжелой, а сознание затуманилось.

И на протяжении всего того времени, пока Гарри медленно отплывал в страну снов, он чувствовал прикосновение губ к своим ладоням. А потом эти же губы принялись скользить по коже вверх, до плеч, а потом снова вниз. Было слегка щекотно и очень приятно.

Он проснулся посреди ночи, когда горячка почти прошла. Северус спал в кресле рядом с его постелью. Голова его наклонилась вперед, густая завеса темных волос закрыла лицо.

...после этого он не разговаривал со мною целый день. Ну, если не считать его обычных речей о том, что я безответственный, безрассудный, бла-бла-бла, неспособный заниматься даже такой безопасной деятельностью как рисование, чтобы не подвергнуть риску свою жизнь. А ещё он сказал, что ему следует посадить меня на цепь и приковать к себе, чтобы я всегда был у него на виду, потому что с моей склонностью находить себе неприятности я могу покалечиться, даже спускаясь с лестницы. Но несмотря на это, вечером, когда он сидел в своем кресле, я подошел и устроился у него на коленях, как всегда, надеясь, что он на меня больше не сердится. Мне не хотелось лишиться нашего вечернего ритуала — самой приятной части дня. Северус всегда садится в кресло перед камином, погружаясь в чтение очередной книги, а я забираюсь к нему на колени, обнимаю его и прошу почитать вслух. И он читает для меня. Я обожаю слушать его голос, даже если он читает скучные научные исследования о волшебных растениях или о разных подробностях приготовления зелий. Но на сей раз всё было иначе. Знаешь, что он сделал? Он взял со столика книгу, которую, видимо, специально принес из библиотеки, и принялся читать мне главу, посвященную огнечервям и описанию опасностей и побочных эффектов, грозящих тому, кто к ним прикоснется. Это было очень неприятно и я думаю, что он ещё и присочинил от себя.

Но мне всё равно понравился тот вечер. Потому что у нас случаются вечера, которые мне вообще хотелось бы забыть... Гарри остановился и посмотрел в окно. Снаружи быстро темнело, и казалось, что в комнату льется густая вязкая тьма. Нужно зажечь свечу, что стоит на столе. Огонь поможет разогнать тревогу, крадущуюся по стенам и потолку, мечтающую добраться до него и схватить за горло. Его сердце вдруг застучало быстрее и громче.

Прикусив губу, он снова окунул перо в чернильницу, заставляя себя оторвать взгляд от шевелящихся в углах теней.

...Я понимаю, что в мир вернулось спокойствие. Понимаю, что мы освободили волшебный мир от страха. Знаю, что Волдеморта больше нет, и он никогда не вернется. Но всё же иногда... иногда я ощущаю его в себе. Я чувствую его ненависть, чувствую, как она растет во мне, и тогда... я не могу её контролировать. Луна, мне кажется, что я — это он. У нас с ним общая память, я помню его эмоции, его мысли, его холод... Я помню его тьму, и порой случается, что я погружаюсь в неё. Тогда я вижу лица его жертв, слышу их крики. И хочу большего. Хочу, чтобы они страдали сильнее, и вместе с тем испытываю к себе отвращение. Его холод проникает в меня, наполняя ненавистью. Я ненавижу своих жертв за те муки, которые я им причинил, хотя прекрасно понимаю, что это сделал он, а не я... Но в те минуты я об этом забываю. Мне кажется, что всё это — дело моих рук, что всё случилось только из-за меня, и я должен убить живущего во мне монстра. Должен наказать себя, должен вырвать живущее во мне зло, потому что помню яд, который сжег меня изнутри, уничтожив все мои чувства, и тогда... Мне так нужно что-то... или кто-то... И я бросаюсь к нему. Где бы он ни находился. В своей лаборатории, в саду или на кухне. Он мне нужен, отчаянно необходим! Чтобы освободил меня от тьмы, чтобы прогнал мрак, чтобы наказал меня за всё, что я им причинил. И он это делает. Наполняет меня огнем и своим членом, наполняет меня болью, которую я заслужил. Он трахает меня до тех пор, пока я не начинаю скулить, а потом ещё жестче, вжимая моё лицо в пол или в стену или выкручивая мне руки, если я невольно начинаю защищаться, покрывая мою кожу царапинами и отпечатками своих пальцев, безжалостно вторгаясь как в мое тело, так и в разум, разрывая меня до тех пор, пока тьма не начнет отступать, а освобожденное пространство не заполнит свет, который возвратит мне способность дышать. И тогда я забываю о том, каким грязным я был ещё минуту назад. Я ощущаю себя чистым. Только он способен меня очистить. Только он обладает достаточной силой, чтобы смять меня, выдавить отраву, которая проникает в мой мозг и берет надо мной контроль. Только он может обуздать то, что растет во мне всякий раз, когда я погружаюсь во тьму. Он всегда следит за тем, чтобы везде горели свечи, не позволяя, чтобы в какой-нибудь комнате царил мрак. Но иногда я сам ищу тьмы. Хочу погрузиться в неё, нуждаюсь в ней. А свет мне мешает. В последний раз он всерьез на меня разозлился, когда я погасил свечи, задернул шторы на окнах и сел у стены, позволяя мраку войти в меня, но я не успел... Он тут же нашел меня.

Гарри услышал быстрые шаги, и тут же дверь с грохотом распахнулась, впуская в комнату свет из коридора.

— Ты, чертов сопляк!

Он с трудом вынырнул из уже почти сомкнувшегося над ним мрака и сфокусировал затуманенный взгляд на стоящей в проеме фигуре. Из одежды на Северусе было лишь обернутое вокруг бедер полотенце. По телу скатывались капли, мокрые пряди волос липли ко лбу и к плечам.

Перед глазами всё расплывалось, но Гарри почудилось, что Северус подошел к нему, рывком поднял на ноги и потащил за собой по коридору, стены которого схлопывались прямо над их головами, из каждого угла смотрели залитые кровью лица, а монструозные, когтистые лапы пытались вцепиться в него.

Гарри едва не задохнулся, когда Северус грубо втолкнул его под душ и открыл холодную воду. Отрезвление наступило как никогда быстро, и спустя несколько секунд Гарри уже давился водой, пытаясь выбраться из-под душа, но Северус крепко держал его, не позволяя сбежать. Мокрая и отяжелевшая одежда липла к телу, но поспешно отступающий мрак оставил в нем зияющую черную пустоту и грязь, смыть которую воде было не под силу.

Подняв залитое холодными струями лицо, Гарри встретил устремленный на него взгляд блестящих черных глаз. Его трясло от холода, а от предчувствия подбирающегося анафилактического шока горло сжимал ледяной страх.

Выпростав руку, Гарри проник под полотенце и сжал в ладони теплую плоть, ощущая, как согреваются его пальцы, а пенис становится твердым.

— В меня, — с трудом прошептал он, скользя по излучающему жар члену. — Наполни меня.

Он нуждался в этом жаре. Нуждался в огне, который зальет его внутренности лавой, которая выжжет всю грязь и утолит голод.

Северус отреагировал мгновенно. Развернул его спиной к себе, рывком сдернул на бедра брюки вместе с бельем, прижал к стеклу душевой кабины и... вошел в него.

Гарри почувствовал, как по телу распространяется жар, как каждый толчок разжигает в нем пламя, которое течет по венам, добираясь до всех, даже самых темных мест, принося с собой свет. Пенис Северуса терся о стенки неподготовленного входа, рождая с каждым разом усиливающиеся вспышки тепла. Он уже не чувствовал бегущих по спине холодных струй. Сейчас важен был лишь звук влажных ударов бедер о бедра, ладони Северуса, лежащие поверх его собственных, опирающихся на стенки кабины, длинные пальцы, которые переплелись с его пальцами, зубы, впившиеся в его плечо, и жаркие стоны, ласкающие шею. И ещё лишающее воли ощущение подчинения, когда тело отдается на волю этих толчков и, отказавшись от сопротивления, просто принимает проникающий всюду жар, позволяя ему расти, а себе желать, чтобы он проникал ещё глубже, ещё дальше, наполняя каждую клетку, каждую впадинку, оставаясь там навсегда.

Никто другой бы не справился. Никто не сумел быть достаточно грубым и безжалостным. И ещё в такие минуты я понимаю, что всё это помогает также и ему, подкармливая его собственную тьму. Удовлетворяя его ненасытную жажду, которую время от времени нужно утолять, чтобы она не взяла над ним верх.

Тот, кто однажды стал Упивающимся, никогда не перестанет им быть. Никогда не победит в себе жажды крови и мук. Эту жажду можно заглушить, но пройдет время — и она станет слишком сильной, и тогда укротить её уже будет невозможно. Потому так важно регулярно её подкармливать.

И у меня и у Северуса есть свои демоны, которые преследуют нас. И порой тот темный образ, который и есть весь мой мир, заливает вязкий мрак, заполняя каждый уголок его души, все оставленные тьмой шрамы, наполняя её отравляющей ненавистью. И тогда он становится очень опасным, и мне приходится следить за тем, чтобы не подвернуться под горячую руку. Но несмотря на это, мне иногда не удается этого избежать, и тогда меня ранят его острые шипы.

Словно парализованный Гарри стоял посреди гостиной и смотрел на Северуса, одетого в мантию Упивающегося. Бледное, лишенное эмоций лицо, холодный взгляд устремлен в стену, пальцы крепко сжимают палочку, губы сложились в кривую усмешку.

У него был такой вид, будто он полностью ушел в себя, погрузился в свой мир, в котором нет ничего, кроме тьмы, и Гарри понял, что демон Северуса в очередной раз отыскал свою жертву.

— Северус, — прошептал он, медленно приближаясь к нему и не спуская глаз с руки, сжимавшей палочку. — Ты должен вернуться ко мне.

Он осторожно коснулся его плеча, и тогда взгляд черных, будто выкованных из черного льда глаз оторвался от стены и остановился на нём, а в следующий миг рука Северуса взметнулась, и вот уже стальные пальцы сомкнулись на горле с устрашающей силой.

— Это я, Северус, — прохрипел Гарри, пытаясь разжать его пальцы и вдохнуть. — Вернись ко мне. Умоляю тебя.

Он до сих пор помнил, как это случилось впервые. Тогда он не понимал, что происходит и почему Северус ведет себя так, будто не узнает его, а когда Гарри попытался помешать ему уйти, отбросил его с такой силой, что он разбил себе локоть об одну из полок. Так же как не понимал, почему его не было дома полночи, а когда он вернулся, на его руках была кровь... Гарри не стал спрашивать, что случилось. Не хотел знать. Он просто подошел к нему, крепко обнял, прижимаясь всем телом и благодаря духов за то, что тот к нему вернулся. Он постарался не вздрогнуть, когда Северус поднял окровавленную руку и коснулся его щеки, хотя похолодел от ужаса, представив, что всего несколько минут назад эта рука могла кого-нибудь убить...

Но на сей раз он не позволит Северусу уйти. Не отпустит. Не позволит блуждать по тропам тьмы в одиночестве.

— Ударь меня, если хочешь. Сделай мне больно. Накажи. Но не уходи, — прошептал он, глядя в заполненные тьмой узкие щели глаз, взгляд которых, казалось, проникали прямо в душу.

И Северус послушался. Швырнул его на пол и накормил свою тьму досыта.

А потом вернулся.

Вернулся и долго-долго целовал лицо Гарри.

И все следы, оставленные на его теле собственными зубами и пальцами.

...Мы все время должны присматривать друг за другом, поскольку то, что нам угрожает, нематериально, и от этого невозможно защититься магическим барьером, как мы отгородились от остального мира. Это невидимый враг, которого нам не одолеть, поскольку если уж он пустил корни в душе, выкорчевать их уже невозможно. Дело обстоит именно так, как и говорил Северус. А теперь нам остается только одно — пытаться беречь друг друга. Потому всегда, когда я засыпаю, я чувствую на себе его взгляд, а когда просыпаюсь посреди ночи, он обнимает меня. Он всегда рядом. Не считая утра.

Когда я просыпаюсь, его уже нет в постели. Понятия не имею, во сколько он встает, хотя иногда мне кажется, что я чувствую, как он осторожно освобождает меня из своих объятий, кладет мою голову на подушку, а потом бесшумно выскальзывает из спальни. У нас здесь нет окон, и потому я обычно не знаю который час, а порой случается так, что когда я наконец встаю, уже почти полдень. Но отсутствие Северуса мне не мешает. Нисколько. Я знаю: стоит мне выйти из спальни и тут же, прямо в пижаме отправиться на кухню, на столе меня всегда будет ждать завтрак. И кофе с корицей. И я не сомневаюсь, что когда я возьму в руки поднос и выйду с ним на террасу, то увижу его в саду, склонившегося над грядками с травами...

Гарри опустил поднос с завтраком на деревянный стол и огляделся по сторонам. Солнце уже поднялось высоко, и, несмотря на тень, он ощутил, как земля, а также окружающие дом кусты и деревья нагрелись в его лучах. Наклонившись над своими саженцами, Северус обрезал лишние стебли. Несмотря на жару, он был одет в черные брюки и такого же цвета рубашку с длинными рукавами. Гарри босиком спустился с низкого, в две ступеньки, крыльца, прошел по нагретой солнцем дорожке, направляясь прямо к виднеющейся среди зелени темной фигуре.

— Доброе утро, Северус, — негромко сказал он и, наклонившись, обнял его сзади. Тот, казалось, нисколько не удивился. Он не прервал работы и даже не повернул головы.

— Мне любопытно, когда же ты наконец побьешь все рекорды и встанешь в полдень? — отозвался он. — Сейчас тебе не хватило всего девятнадцати минут, чтобы добиться такого результата.

— Это твоя вина, — негодующе возразил Гарри, устраивая подбородок на его ключице и наблюдая, как его тонкие руки ловко управляются с непокорными побегами. — Если бы ты не вынуждал меня по ночам заниматься акробатикой, я бы так не выматывался и вставал бы в более приличествующее время.

— Кто бы мог подумать! А я всегда считал, что восемнадцатилетние юноши должны быть в лучшей форме, чем их вдвое старшие партнеры.

— Ну, так у меня же нет за плечами двадцатилетнего опыта, как у некоторых, — парировал Гарри.

— Поттер, ты действительно хочешь вывести меня из себя уже с утра? — предостерегающе поинтересовался Северус.

— Вообще-то уже полдень, — заметил Гарри и рассмеялся.

...Не подумай только, что я такой уж соня. Иногда я пытаюсь подняться раньше, и однажды мне это даже удалось. Но в тот день шел дождь, и я вышел в пижаме в сад, потому что увидел, что он собирает ингредиенты, не обращая внимания ни на дождь, ни на то, что может простудиться. Естественно, всё закончилось самой настоящей трепкой. Потому что он может мокнуть, а я, видите ли, не могу! Хотя мне следовало бы назвать это не трепкой, а мелким спором. Потому что наши обычные ссоры напоминают скорее небольшие светопреставления. Или разрушительные тайфуны, которые сметают все на своем пути, оставляя после себя лишь дымящиеся руины, под которыми тлеют угли, готовые в любой момент вспыхнуть вновь. Я заметил, что моё сопротивление лишь подстегивает его. Тогда он превращается в дикого неукротимого зверя. Я научился его контролировать, но иногда это очень трудно. Сжав пальцы в кулаки, Гарри стоял спиной ко входу. Комната выглядела так, будто по ней пронесся торнадо. Отчасти так и было. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как выбежал из спальни и влетел сюда, громя и уничтожая все, что находилось внутри.

Северус никогда не позволял ему долго оставаться одному после ссоры. Вот и на этот раз тоже так было.

За дверью послышались шаги.

— Снова мне придется за тобой убирать.— Голос Северуса звучал негромко и мягко.

Гарри не обернулся и даже не пошевелился. Он не отрывал взгляда от стены, прислушиваясь к кипящему внутри гневу. Когда шаги приблизились и Северус остановился у него за спиной, Гарри мгновенно шагнул в сторону и прошипел:

— Уйди. Я хочу побыть один.

Но Северус не обратил внимания на его слова и снова приблизился.

— Пойдем в спальню, — прошептал он и, прежде чем успел отстраниться, Гарри почувствовал, как его обнимают сзади, не давая двинуться с места. Он дернулся, пробуя освободиться, но Северус сжал его крепче, притянул к своей груди, а потом, наклонившись к самому уху, прошептал: — Давай поговорим об этом завтра. А сейчас успокойся и пойдем в постель.

Гарри ощущал, как эрекция Северуса вжимается ему в спину. Слышал чуть хриплое дыхание, овевающее ухо. И так было всегда. Каждый раз после ссоры Северус приходил к нему и затаскивал в постель.

— С чего бы мне это делать? — со злостью спросил он, пытаясь избавиться от плена объятий и... этого запаха, витающего в воздухе — густого и возбуждающего. — Зачем мне исполнять твою просьбу?

— Потому что это не просьба, — раздался низкий горловой голос, а потом горячий язык жадно прошелся по его шее, словно Северус не мог дольше сдерживать своего голода. — Мне нужно тебя взять.

Это действовало всегда. Гарри не мог противиться. Только не сейчас, когда тонкие руки обнимали его так самозабвенно, а низкий голос лился ему в уши сладким тягучим медом.

Но на сей раз он не поддастся. Он должен победить!

С огромным усилием Гарри высвободился из цепкого плена рук, пальцев и языка, повернулся лицом к Северусу, устремляя на него самый холодный взгляд, который только сумел изобразить.

— Умоляй, — с вызовом прошипел он, глядя прямо в черные сверкающие глаза. — Умоляй, чтобы я позволил тебе меня взять.

В глазах Северуса вспыхнуло пламя. Один шаг — и он оказался перед ним, схватил Гарри за волосы и притянул к себе. Острые зубы впились в мягкую плоть, язык заскользил по губам, вынуждая их приоткрыться, а затем яростно ворвался внутрь, вовлекая Гарри в такой неистовый поцелуй, что у него подогнулись колени. Тело покрылось «гусиной кожей», и он далеко не сразу осознал, что Северус направляет его ладонь в свои расстегнутые брюки, заставляя сомкнуть пальцы вокруг твердого горячего члена. А потом он прошептал ему прямо в рот низким и тяжелым от желания голосом:

— Такой мольбы достаточно?

... Я не знаю, как ему это удается, но всего одним жестом, одной фразой, одним-единственным прикосновением он разбивает весь мой самоконтроль, и я забываю обо всем! Обо всех своих решениях, о том, что он сделал, и просто... уступаю ему.

Но я тоже знаю, как на него повлиять. Я научился некоторым штучкам, которые действуют почти всегда. Но мне и в голову не приходило, что мы можем поссориться даже из-за картины. Я работал над ней почти месяц. Наконец, довольный собою, я повесил её в спальне и отправился в душ, но когда я вернулся...

Гарри вышел из ванной, увидел, что Северус уже лежит в постели с книгой в руках, а потом решил взглянуть на картину, которую перед этим повесил. Ему было любопытно, как Северус на неё прореагирует, что скажет, и вообще, понравится ли ему работа. Но как только он посмотрел на стену...

Его окатило холодной волной разочарования.

Картины на месте не оказалось.

Он вполне осознавал, что рискует, вешая её без спроса. Северус необычайно ревностно относился к вещам, находящимся в спальне. Но, черт возьми! Это ведь и его спальня тоже!

Северус не должен был... Ему следовало проявить хоть немного понимания.

Гарри сжал губы и отвел взгляд от пустой стены. Затем снова повернулся к лежащему в постели Северусу и был почти уверен, что тот буквально мгновенье назад наблюдал за ним.

Не колеблясь больше ни секунды, он подошел к постели, схватил подушку, а потом извлек из комода плед. После этого направился к двери.

— Куда ты собрался? — резко окликнул его Северус.

— Буду спать на диване, — сообщил Гарри, широко распахивая дверь и переступая порог.

— Никуда ты не пойдешь. Немедленно вернись в постель.

БУМ!

Гарри захлопнул за собой дверь и огляделся. До сих пор всё шло отлично, только он забыл об одном — у них не было дивана. В гостиной стояли только два кресла. Черное и зеленое. Поленья в камине ещё тлели, давая слабый свет. Он подошел к своему креслу, опустился в него, подобрал под себя ноги и устроил голову на подушке. Затем укрылся пледом, свернулся в клубок и постарался принять более-менее удобное положение. Теперь оставалось только ждать.

Далее события могли разворачиваться по двум сценариям. Согласно первому, Северус с яростью вылетал из спальни, придя в бешенство из-за непослушания Гарри и полного отсутствия уважения. Но поскольку до сих пор он этого не сделал, существовал шанс на то, что в жизнь воплотится второй сценарий. А именно, шанс, что Северус обдумает то, что сделал, сдастся и вернет картину на место. Но по опыту Гарри знал, что для того, чтобы прийти к подобному решению, такому человеку как Северус может понадобиться целая ночь, а значит, лучше всего попробовать уснуть. Так он и поступил.

Гарри разбудила нависшая над ним тень. Вначале он не понял, где находится, и на какую-то долю секунды ему даже показалось, что это дементор, однако он успокоился, услышав хриплый голос:

— Одна неделя. У тебя одна неделя на то, чтобы налюбоваться ею. Потом она должна исчезнуть.

Гарри разлепил сонные глаза и застонал, когда что-то хрустнуло у него в шее. Всё тело болело. Похоже, кресло не самое подходящее место для сна.

И всё-таки ему удалось одержать ещё одну маленькую победу. Он выиграл неделю. Интересно, а если бы он отправился спать во двор, Северус согласился бы на две недели?

Когда ему в конце концов удалось выбраться из кресла, Северус уже ушел. Гарри поплелся в спальню и посмотрел на занимающую полстены картину. Он считал, что ему хорошо удалось изобразить их дом и лежащих на крыше, сплетенных в объятии двух сияющих Патронусов: золотистого льва и обвившуюся вокруг него серебристо-белую змею. Исходящий от них свет разгонял сгустившийся в углах картины мрак, образуя над домом защитный купол: он ограждал его от наползающей со всех сторон тьмы, в которой можно было различить силуэты в капюшонах, а также их длинные когтистые руки, протянутые к жилищу. Гарри отвернулся от картины и посмотрел на сидящего в постели Северуса, который наблюдал за ним из-за упавших на лицо прядей, так что Гарри не удалось разглядеть выражения его лица. Поэтому он просто взобрался на кровать, подполз к нему на коленях и ткнулся в сжатые губы, запечатлевая на них короткий поцелуй.

— Спасибо, — прошептал он и лег, пристроив голову у Северуса на коленях и глядя на картину.

Да, на данный момент эта картина его лучшая работа. Хотя он мог понять, почему Северус не соглашался, чтобы она висела в их спальне. Возможно, она вызывала... тревогу. Когда смотришь на неё, могло возникнуть впечатление, что тьма все теснее сжимает свое кольцо вокруг дома, но достаточно было подойти ближе, чтобы убедиться — свет становится сильнее, отгоняя мрак на самый край полотна. Пока Патронусы вместе, тьма никогда не проникнет внутрь.

...однако все эти ссоры, вся борьба, затаившиеся во тьме призраки... всё это перестает иметь значение, когда Северус тянется ко мне... среди ночи или днем, когда он прижимает меня себе, когда медленно и неспешно входит в меня, а его кожа трется о мою кожу, а его тонкие губы сливаются с моими...

Рука Гарри замерла над пергаментом, а взгляд остановился на бисерных каплях дождя на стекле.

Как описать то, что совершенно? Как описать минуту, венчающую все прочие, которые нужно было пережить, чтобы эта единственная могла осуществиться?

Подобную минуту он пережил той ночью. Когда, очнувшись от кошмара, он своим плачем разбудил Северуса. А Северус... да, он прекрасно знал, как его успокоить.

Он ласкал его губы так бережно и нежно, как и двигался в нем. Обвивал его язык своим с той же чувственностью, с какой его ладони скользили по телу Гарри. Северус пил его губы так жадно, словно хотел вобрать весь их вкус и хранить его до тех пор, когда снова сможет им наслаждаться. А потом, насытившись им, он прижал к своим губами ладонь Гарри и поцеловал запястье и пересекающий его глубокий шрам, оставленный одним из заклятий Волдеморта. Возможно, тем самым, след от которого остался на щеке Северуса. Северус всегда уделял этому шраму много внимания, целуя его, лаская языком, как будто хотел вознаградить Гарри за всю ту боль, что ему довелось испытать. А ведь он не должен был этого делать, потому что его собственное тело сплошь было покрыто шрамами. И Гарри любил их все. Любил скользить по ним пальцами и языком. Но на сей раз Северус не позволил ему этого. Выскользнув из него, он мягко перевернул его на живот, накрывая своим телом и снова входя в него. И Гарри ощущал его тяжесть, ощущал, как он прикрывает его собою, словно пытается спрятать от всего мира, чувствовал, как пальцы Северуса переплетаются с его собственными, а лицо зарывается в его волосы. Он слышал тихий скрип кровати, когда Северус приподнимал бедра, слегка выходя из него, чтобы потом вновь войти, как будто был не в состоянии выдержать ни секунды вне его. И Гарри услышал собственный голос и слова, которых он не мог сдержать:

— Будь со мной. Всю ночь.

Северус ещё глубже зарылся лицом в его волосах, а потом Гарри услышал сдавленный тихий шепот у самого уха:

— Я буду с тобой всегда.

А когда всё закончилось и я засыпал, прижавшись к его боку, я чувствовал, как его рука гладит мои волосы и...

Он прервался, услышав приближающиеся шаги. Северус остановился у него за спиной, а потом Гарри ощутил прикосновение его ладони к своей щеке.

— Ты закончил?

— Ещё одно предложение, — ответил он и потерся щекой о ласкающую руку, чувствуя, как тонкие пальцы едва заметно дрожат. Он знал, что Северуса привело сюда желание. Знал, что тот уже не мог сдерживаться, что всё то время, пока он писал, нуждался в его присутствии.

... и я также знаю, что ни один кошмар меня не разбудит, потому что он почувствует и сможет отогнать их все.

— Я закончил.

You walked lightly into my life

Captivating and lovely to my mind,

At first, I never cared who you were

Now I don't know who I am without you,

You kissed me

I felt my world change,

You held me

I heard my heart awaken,

You loved me

And my soul was born anew

You walked lightly into my life

Now my heart knows who you are

And with every breath

And every step

I take down lonely roads,

Your hand is my staff

Your voice is my guide

Your strength my shelter

You're passion my awakening.

You walked lightly into my life,

And all my pain

You took as your own,

And all my fears

You cast into the sea,

All my doubt

Lost in your eyes,

You walked lightly into my life

And no matter if you choose to stay or go,

My life is forever changed,

Just because you loved me

For a moment in time.

And because I choose

To love you

For the rest of mine.

"You walked lightly" by Tracey Newson

I would die for you

I would die for you

I've been dying just to feel you by my side

To know that you're mine

I will cry for you

I will cry for you

I will wash away your pain with all my tears

And drown your fear

I will pray for you

I will pray for you

I will sell my soul for something pure and true

Someone like you

See your face every place that I walk in

Hear your voice every time I am talking

You will believe in me

And I will never be ignored

I will burn for you

Feel pain for you

I will twist the knife and bleed my aching heart

And tear it apart

I will lie for you

Beg and steal for you

I will crawl on hands and knees until you see

You're just like me

Violate all The love that I'm missing

Throw away all the pain that I'm living

You will believe in me

And I can never be ignored

I would die for you

I would kill for you

I will steal for you

I'd do time for you

I would wait for you

I'd make room for you

I'd sail ships for you

To be close to you

To be a part of you

'Cause I believe in you

I believe in you

I would die for you.

"Crush" by Garbage