Глава 20

Расставания с любимыми нередко происходят из-за наших собственных ошибок, но их образ навсегда остаётся в памяти. Мы склонны винить себя за то, что отпустили их, и расстраиваемся, осознавая, что позволили этому случиться. Слабые начинают искать утешение во всем, что тянет на дно, сильные продолжают двигаться вперёд, не разрушая свою жизнь, поддавшись боли. Однако и те, и другие в глубине души надеются на новую встречу, чтобы выразить все, что накопилось за время разлуки.

Последние полгода Эмир ждал подобной встречи. Он желал понять Джаннат. Хотел разобраться, правильно ли он и его семья поступили, доверившись Мэтти, не заслуживающему этого доверия. Однако Яхья уверил, что Мэтти не станет врать насчёт подобных вещей. Эмир с этим согласился, но позже осознал, что за него говорили обида и злость, не оставившие места здравому рассудку.

В тот вечер, после ухода Джаннат, к нему зашёл Арман с бутылкой бурбона, и признался, что собирался сделать ей предложение. Тогда разбитое сердце Эмира дало ещё одну трещину. Ему казалось, что весь его мир рушится. Как он теперь посмотрит в глаза брату, зная, что они оба пылают страстью к одной женщине? Эмир боялся, что это может разрушить их крепкую братскую связь, которую они так бережно выстраивали.

Бурбон стал для него единственным спасением. Эмир жадно делал глотки, надеясь, что алкоголь притупит душевную боль.

— Не могу назвать это любовью, — делился Арман. — Она просто нравилась мне. Возможно, я просто хотел её.

Эмир ногтями впился в гранёный стакан, услышав невольно брошенное: «…просто хотел её». И в то же время мысль, что чувства брата не были глубокими, приносила странное облегчение.

— Просто «хотел её»? — горько усмехнулся он. — Звучит… отвратительно.

— Желать девушку — не преступление. А Джаннат изящная, чертовски сексуальная. Моё желание вполне оправдано.

— А что насчёт её чувств?

— Не знаю. Не могу отвечать за неё. — Арман пожал плечами. — Я заметил, что в последние дни вы с ней нашли общий язык. Хорошо, что многое прояснилось, пока мы не привязались к ней по-настоящему.

— Прояснилось? Мэтти вполне мог солгать, а мы, не разобравшись, набросились на неё. Джаннат не способна на такую подлость.

— С какой стати ему клеветать на какую-то студентку, если она так чиста? Не неси ерунды.

Эмир отставил стакан. Звон стекла отвлёк его от нарастающей ярости.

— Встречный вопрос. Зачем Мэтти копать под какую-то, как ты говоришь, студентку, чтобы уличить во вранье?

— Понятия не имею. Но не слишком ли ты стараешься её оправдать?

Эмир тогда промолчал. Перед ним лежал тяжкий выбор — сохранить верность брату или рискнуть всем ради возможности быть с Джаннат. Но как мог он обрести счастье, если его фундаментом станет потеря родного человека? И с той, и с другой стороны его ждал неминуемый крах.

С тех пор, пока Арман находил утешение в обществе других женщин, Эмир тайно открывал скрытую галерею в телефоне, погружаясь в воспоминания, связывающие его с любимой. Он перелистывал их общие фотографии. Но одна приковывала особенно. На ней он обнимал Джаннат, находясь в опасной близости к её губам.

Вспоминая о тех мгновениях, он вновь ощущал запах её парфюма, слышал шёпот её слов, чувствовал тепло её тела. И сейчас все бы отдал, лишь бы вернуться в ту ночь, когда ещё не догадывался, что на следующее утро его чистая любовь будет навсегда запятнана ложью и предательством.

— Застегнись, — потребовала Джаннат, поправляя его рубашку. — Если жарко, можем выйти на улицу.

— Ты ревнуешь, — обрадовался Эмир, и эта радость приносила удовольствия больше, чем алкоголь, танцы и музыка. Это было несравнимо ни с чем и ощущалось как свободный полет, как влечение к таинственному и непостижимому, как неожиданно найденное сокровище.

— Не говори глупостей. Ты пьян.

— Да, я пьян, но это не мешает мне видеть твою красоту, — он ласково поцеловал её в лоб. — Знаешь, мама всегда говорит, что пары создаются на небесах. Я, конечно, всегда отмахивался, но ты будто моё благословение. Покой, который ни с кем прежде не смог испытать.

Они стояли там среди десятков людей, словно две половинки одного целого, и в этот момент мир вокруг них будто перестал существовать.

— Как ты умудряешься в подобном состоянии находить такие слова?

— Это любовь, вишенка. И я чертовски рад знать, что это взаимно.

Джаннат рассмеялась:

— Что за прозвище из эротических фильмов?

— А мне нравится. Разве ты не знаешь, что вишня — символ бексонеч… бескончеч…? — заплетающимся языком спрашивал Эмир. — Нет? Теперь знай, что ты моя любимая ягодка. Моя бес-ко-не-чность.

Он споткнулся, но Джаннат удержала его.

— Где носит Али? Просила же больше не давать тебе пить! Меня не было пару минут, а ты еле на ногах стоишь.

— Все нормально, — потянул он её за руку. — Вопрос. Что плохого в эротических фильмах?

— Это единственное, что тебя волнует?

— Нет. Меня волнуешь ты, наш первый поцелуй, свидания… Но я должен знать, может, тебе некомфортно от моей близости?

Джаннат задумалась, затем прижалась к нему, коснувшись губами его уха:

— Плохо то, что мы не можем себе подобного позволить прямо сейчас. Я просто сгораю от желания снять с тебя эти ненужные тряпки.

— Черт возьми, Джаннат… Я и так еле держусь, чтобы не взять тебя на барной стойке, а ты говоришь мне такое.

— В таком состоянии тебе светит только с унитазом.

— Хочешь сказать, что я опять все испортил?

— Кто знает. — Джаннат провела губами по его сонной артерии, отстранилась и застегнула две пуговицы на его рубашке. — Но все, что между нами могло быть, было бы слишком прекрасным, чтобы портить утренним перегаром.

— Кажется, я трезвею.

— Вот и хорошо.

— Обещаю, в следующий раз не буду пить.

— Тогда и поговорим.

— Постой!

— Разговор окончен.

— Всего лишь поцелуй.

— Я же сказала: не когда ты пьян.

— И, видимо, никогда.

Эмир с горькой улыбкой смахнул фотографию, открыв портрет, написанный для нее. Под слоями масляных красок скрывалось его извинение за несправедливые обвинения, за предубеждение, за то, что осмелился судить её, считая девушку из среднего класса неспособной на искренность. Каждый мазок был покаянием, каждый оттенок мольбой о прощении. А теперь Джаннат нет. Она ушла…

Но в особняке всё будто дышало ею. Даже воздух застыл, пропитанный её духами, и этот аромат временами накрывал волной.

Кофе и вишня. Это был её след — навязчивый и болезненно сладкий, о котором ему не давали забыть.

— Доброе утро, Нил. — Эмир обернулся к дворецкому, зная, что тот будет смирно стоять и раздражающе молчать, пока к нему не обратятся.

— Доброе утро! Завтрак?

— Стоит спрашивать, что именно на этот раз?

Нил опустил глаза, всматриваясь в содержимое тали*.

Тали* — круглый поднос с маленькими мисочками.

— Тосты, вишнёвый чатни, кофе с халвой. Ещё взял вам манго-ласси, чтобы подсластить вам настроение.

— Иногда мне кажется, что ты делаешь это нарочно, но все равно спасибо. Поставь на комод.

— Почему нарочно? Считал, вам нравится.

Эмир непроизвольно прищурился.

— Потому что в моем рационе стало слишком много вишни, как и кофе. Мне, конечно, нравится, но… — Он оборвал себя, почувствовав, как по щекам разливается жар. — Зачем я тебе это говорю? Передай Арману, что жду его к вечеру. Можешь идти.

— Надеюсь, вы скоро встретитесь. — Нил склонил голову в почтительном кивке. — С господином Арманом, я имею в виду. Удачи на занятиях.

Оставшись один, Эмир отбросил рюкзак и вытащил из прикроватной тумбочки украшение, которое всё это время бережно хранил.

Цепочка с кулоном в виде извивающейся змеи блеснула в искусственном свете.

— И зачем ты мне? — прошептал он, сжимая металл, словно пытаясь выжать из него хоть каплю памяти, крупицу её присутствия. — Не знаю, правильно ли я поступил, забрав тебя. Но мне очень хотелось думать, что от неё мне что-то осталось.

С тяжёлым вздохом он убрал украшение обратно и вышел из комнаты. Ему нужно было на улицу — где запах её духов растворится в ароматах скошенной травы, выхлопов рикш и жареных закусок с уличных лотков. Но, услышав возглас отца, остановился у последней колонны перед лестницей, невольно прислушиваясь.

— Нейна? Где ты, дорогая? Я вернулся!

— Я услышала тебя с первого раза. Надеюсь, новости благие. — В движениях Нейны, подошедшей к мужу с подносом, читалась неподдельная забота.

— Спасибо, моя раджини*! Ты — само совершенство! — Яхья украдкой поцеловал её и с наслаждением откусил ладу. — Вернулся к тебе с прекрасной вестью.

Раджини* — тёмная и прекрасная ночь

— Должно быть, и правда нечто особенное, раз говоришь с набитым ртом.

— Не то слово! Я на седьмом небе! И сладость во рту — ничто по сравнению со сладостью этого мгновения.

— Ты так подавишься. Запей, — Нейна помогла ему сделать глоток сока и убрала поднос на стойку для ключей. — Будем говорить у порога или присядем?

— Да какая разница! Ризван и Лейла возвращаются в Мумбаи с детьми! Представляешь? Мой друг детства!

— Неужели? Ты не шутишь?

— Ни капли!

— Боже, это и правда чудесно! — воскликнула Нейна. — Сколько лет прошло? Семь? А помнишь, как вы с Ризваном носились, пытаясь привлечь наше с Лейлой внимание? Время летит так стремительно, что не успеваешь за что-то ухватиться.

— Главное, что у нас получилось, — Яхья притянул жену ближе и распустил ей волосы. — Знаешь, ты всегда была прекрасна, но рядом со мной стала и вовсе ослепительна.

— Что ты затеял? — смутилась Нейна — Нашим сыновьям давно пора жениться, а ты все проказничаешь. Что скажут будущие родственники?

— Плевать! Разве я должен отказаться от ласк жены ради чужого мнения? Уверен, будь сыновья женаты, мы бы их и не видели — только бы и знали, что нежиться с жёнами в постели. Помнишь, как было у нас? Соседи умоляли нас показываться на людях, чтобы убедиться, что мы живы.

— Яхья, перестань, дети могут услышать.

— Какие дети? Алия гостит у сестры. А наши двое «амбалов» и не вспомнят о нашем существовании.

— Ничего себе, папочка, — присвистнул Эмир. — Можете продолжать, я закрою глазки и отвернусь.

Яхья неодобрительно посмотрел на сына:

— Вот надо тебе прокомментировать. Иди отсюда, это наше с матерью время.

— Какой ты испорченный, отец, говорить такое собственному ребёнку? Как я у тебя вырос таким воспитанным и скромным? Просто удивительно, — усмехнулся Эмир.

— Завидуешь, так и скажи. Не досталось тебе моё природное обаяние. И девушку упустил, как и твой братец. Целовался бы сейчас с ней, а не подглядывал за нами, глупец. Женить вас пора, чтобы не крутились под ногами.

Нейна ткнула мужа локтем в бок:

— Хватит. Лучше расскажи новость.

— О чем речь?

— Вот же гадёныш, делает вид, что не слышал, — хмыкнул Яхья. — Знаю я, какой ты воспитанный и скромный.

— Понятное дело, я ведь рос с тобой. И все же меня с собой не путай.

— Ты у меня попутаешь сейчас, сорванец!

— Держи себя в руках! Сам сказал, что я уже не ребёнок.

— Арон, Азхар и Самайра приезжают завтра, — выпалила Нейна, привыкшая прерывать их шуточные перепалки.

— Прекрасно. И что? — безразлично спросил Эмир.

— Это же твои старые друзья, сынок. Неужели не соскучился по вашим с Азхаром проказам? Вам будет что вспомнить.

— Это все в прошлом, мам. Мы все повзрослели и, возможно, даже не узнаем друг друга. Хотя, — вытянул указательный палец, — интересно, приедет ли Рапунцель? Её муж, наверное, постарел, и теперь все дороги открыты.

Когда-то семья Шейкх часто гостила у Кханов. Во время одного из визитов маленький Эмир встретил первую любовь — Рапунцель. Он прозвал её так за роскошные локоны и пленительные наряды в тёплых, солнечных оттенках, которые она неизменно носила.

Но однажды, играя в прятки с Рапунцель и друзьями, Эмир забрёл в семейную библиотеку. Там, среди книжных полок, он заметил девочку. Её тонкая кожа, словно опаловая, излучала едва уловимое сияние. Большие, выразительные глаза, ясные, как жемчужины, смотрели с любопытством и невинностью. Тогда, очарованный мальчуган, впервые взял в руки карандаш и бумагу, стремясь воплотить в рисунке её хрупкую красоту, выводя хаотичные линии.

После этого Эмир часто наведывался к ней и в тишине наблюдал, как девочка выписывает что-то из очередной толстой книги, то ли дело поправляя непослушные пышные волосы. Она всегда была увлечена чтением или письмом. Но на третий или четвёртый раз, когда он снова уселся рядом, она выдала что-то наподобие улыбки, увидев, как пристально изучают её зелёные глаза напротив. На пятый раз Рапунцель уговорила её сфотографироваться с ним. Эта фотография до сих пор висела где-то в особняке среди десятков других снимков, на которые Эмир давно не смотрел.

— Лучше подумай о Самайре. — Яхья стукнул его по лопатке. — Наверняка выросла нереальной красавицей.

— Сразу нет! Я вам не Арман, чтобы навязывать мне брак.

— О чем речь? — Арман остановился у подножья лестницы и недоверчиво оглядел родителей. — Опять нашли мне «идеальную партию»? Я против. Устал видеть разочарованные лица, когда мы им отказываем.

— Это ты отказываешься, — заметила Нейна. — Шайна очень хотела стать нашей невесткой.

— Поэтому я и отказался. Её желание было слишком огромным, неподъёмным для меня.

— Ничего, сынок. Значит, не судьба, — Яхья поправил нагрудный платок сына. — Завтра вечером мы идём на приём к семье Кхан. Они решили вернуться с размахом. Не планируй ничего, ладно?

— Хорошо. Я могу идти? У меня совещание.

— Ты совсем не рад? — поморщилась Нейна. — Арон тоже приедет.

— Я, конечно, рад, мам, но, видимо, не настолько. Вам чаще нужно проветриваться вдвоём, а то в четырёх стенах у вас появляются психологические проблемы. Ведёте себя как дети, которых поманили леденцом на палочке.

— Это у нас проблемы? — Яхья закатал рукава. — Что скажешь, дорогая?

— Заслужил. Возможно, даже помогу. И про Эмира не забудем.

— Некогда мне с вами играть. Я спешу.

— И, видимо, в больницу. Вместе с братом.

***

Время сегодня истязало его особо изощрённо. Эмир стоял перед зеркалом, с отчаянием глядя на своё отражение. Пальцы, обычно такие послушные, отказывались завязывать галстук-бабочку, а воротник сорочки словно жил своей жизнью.

— Сегодня я смогу отвлечься. Забыть о тебе, — прошептал он заклинание, которое никогда не срабатывало, когда вдруг в дверях возник силуэт Армана.

— Ты ещё не готов? — он прошёл в комнату и встал у зеркала. — Разговоры с собой вошли в привычку?

— Просто решаю, прикрепить брошь или нет, — Эмир показал футляр с изящной золотой пчелой, усыпанной рубинами. — А у тебя, видимо, своего зеркала нет, чёртов нарцисс.

— Как грубо! И это говорит тот, кто как девчонка подбирает сумочку к наряду, словно готовится к смотринам.

— Это брошь! — поправил Эмир и, закатив глаза, пододвинулся к Арману, который засунул руку в карман брюк, а другой ухватился за лацкан пиджака.

— Я круче! Никогда! — произнесли они хором.

Когда-то этот ритуал был священным, частью их братского кода. Хоть они и не помнили, когда перестали его совершать, раньше он был как старый добрый фильм, который они пересматривали раз за разом. И с приездом друзей все будто возвращалось на круги своя.

— Ладно, пойдём, — поторопил Арман. — Все равно я выгляжу солиднее.

— Согласен. Возраст обязывает.

— Между нами четыре года разницы, младший.

— Вот именно. Тебе почти тридцать, а мне чуть за двадцать.

— Поэтому твой предел — легкомысленные девушки вроде Эллы. Ты ещё не вырос из штанишек, малыш.

— У «малыша» хотя бы были серьёзные отношения. В отличие от тебя, меняющего девушек как перчатки.

— Серьёзные отношения в школе? Самому не смешно? Как её там звали? Ананья? А потом появилась Элла. Кстати, не припомню, чтобы после неё у тебя кто-то был.

Эмир скользнул взглядом по старым фотографиям на стене, пока они шли по коридору.

— Может, потому что мы видимся только за ужином? — с некой обидой высказал он. — И вовсе необязательно тебе обо всем знать. Что-то я могу проживать и один.

— Знаю, — Арман остановился у одной из фотографий. — Но мне хочется, чтобы всё было как раньше. Помнишь этот день?

— Когда я выиграл у тебя в метании коровьего навоза?

Арман сжал небольшую деревянную рамку. На снимке, пожелтевшем от времени, запечатлелся день, когда солнце было таким же ярким, как их юные мечты. В глазах Эмира, отразившихся в объективе, плясали озорные огоньки предвкушения, а Арман, не скрывая хитрой улыбки, будто готовился к захватывающей битве. Дыхание лесов, пропитанных запахом зелёных деревьев, витало в воздухе, и смех, звонкий и чистый, словно ручей, бегущий по каменистому руслу, расплёскивался по поляне, где и разворачивалось это необычное соревнование.

— Неправда. Я чемпион по навозометанию, просто тогда поддался, чтобы не слушать твои всхлипывания всю ночь.

— Можешь потешить своё самолюбие, но факты — упрямая вещь.

Арман указал на другой снимок: Эмир сидел рядом с темноволосой девочкой, которая сжалась от неловкости, но украдкой поглядывала на него.

— Помнишь, как ты воодушевлённо рассказывал о ней? Ты так увлёкся, что забыл о своей влюблённости к Марии.

— К Марии?

— К Рапунцель, — уточнил Арман. — Та девочка может быть сегодня на приёме. Не узнать её будет сложно — бледная кожа, серые глаза.

— Хочешь меня пристроить? Избавляешься? — Эмир покачал головой, но Арман лишь улыбнулся.

— Не передёргивай! Продолжишь в том же духе — начну думать, что Азхар нравился тебе больше и вовсе не как друг.

— Жуть! Твоё чувство юмора стареет вместе с тобой, — лицо Эмира обрело лёгкое недовольство. — Я даже не знаю её имени. Она никогда не вылезала из библиотеки и не играла с нами. Помню только, как Рапунцель звала её «звёздочкой».

— Значит, по-твоему, она выросла в зануду-зубрилку? По той же логике Самайра сейчас ревёт без остановки.

— Забавно. Вчера отец пытался заинтересовать меня Сэм, теперь и ты.

— Даже если так, тебе не помешает провести время с кем-то. Через полгода ты войдёшь в компанию, поймёшь, что работа занимает всё время. Такой возможности, как сейчас, больше не будет. Станешь, как я, снимать девушек на одну ночь, и мы вообще перестанем видеться.

— Но я не хочу девушек на одну ночь, брат. Ты прекрасно знаешь моё мнение на этот счёт. Даже для секса мне нужна одна девушка на все мои ночи. А ты все не можешь признать, что пытаешься избавиться от меня.

— Перестань, — вдруг серьёзно произнёс Арман, обнимая его. — Ты прекрасно знаешь, что ты для меня — самый важный человек. Мой младший брат и лучший друг. Это никогда не изменится.

— Приторно, — скривился Эмир. — Но я рад это слышать. Хотя мне уже не десять, и сюсюкаться не нужно.

— Ты всегда будешь моим маленьким младшим братом.

— Все, прекращай. Давай спустимся, пока меня не стошнило? Мама, наверное, заждалась.

Однако Нейны в холле не оказалось, их встретил запыхавшийся дворецкий.

— Господин Арман? Младший хозяин? — приветственно сказал Нил. — У ворот ожидает гость. Впустить?

— Кто? — насторожился Арман.

— Не узнал, господин. Он сказал, что приехал за вами. Будто бы на сегодня он ваш личный водитель.

— Наверное, от семьи Кхан. Пусть проезжает.

— Сию минуту сообщу охране.

В этот момент к ним подошли Яхья и Нейна, которая на ходу поправляла ему галстук.

— Кого так невовремя принесло? — буркнул Яхья.

— Прислали водителя.

— Ох, чувствую, это проделки Ризвана. Хочет сегодня меня споить.

Нейна туго затянула узел, и Яхья закашлялся.

— Если оставишь меня одну на вечере, месяц не буду с тобой разговаривать!

— Дорогая, я буду держать тебя за руку всё время, не стоит душить меня заранее!

Когда у входа затих рокот мотора и на пороге возник знакомый силуэт, Яхья ощутил волну пронизывающей тревоги. Вся игривость, наполнявшая его мгновение назад, будто растворилась в тёмной бездне прошлого, уступив место тяжёлому предчувствию.

— Ты? — прошептал он, застывая на месте.

Гость улыбнулся, и его улыбка была острее иглы.

— И снова здравствуйте!