3

После выставки Ламин вышел на улицу с лёгким чувством растерянности. Он даже не заметил, как прошло время, как закончился тур по залу, как его друг куда-то исчез. Всё, что осталось в голове — это её голос. И взгляд.

Саломе.Имя застряло в мыслях, как припев

любимой песни.На следующее утро он пришёл на тренировку необычно собранным. Даже тренер заметил:— Ты снова дышишь, Ламин.Он ничего не ответил. Просто улыбнулся.

На телефоне лежало сообщение. Она сама написала первую.

«Было приятно познакомиться. Не знала, что ты такой... настоящий.»— Саломе.

Он долго не знал, что ответить. Но наконец-то набрал:

Он долго не знал, что ответить. Но наконец-то набрал: «Мне тоже было приятно. Рад, что ты видишь настоящего меня, а не только футболиста. Их переписка началась спокойно. Никаких флиртов, никаких клише. Они говорили о музыке, книгах, вере. О семье. Она рассказала, что ее мама - испанка из Севилье, а отец - грузин, художник, переехавший в Испанию в молодости.

— «А ты?» — спросила она.— «Я мусульманин. Мама — Шейла. Папа — Мунир. И у меня есть младший брат. Кейн. Ему 4. Он мой герой.» Саломе не засыпала его вопросами о славе или клубе. Она спрашивала о детстве, любимой пище, почему он любит рассветы больше, чем закаты. Это было ново. Это было... по-настоящему.

И с каждым сообщением что-то внутри него начинало оживать.