Глава 36

Массимо Италия,Калабрия

С истерики моей Розы прошла неделя. Семь долгих, тяжелых дней, в течение которых я чувствовал себя абсолютно беспомощным. Я, который привык все контролировать, устранять угрозы железной рукой, оказался бессилен перед этим тихим, всепоглощающим горем.

Через несколько дней после того, как мы нашли ее, мы похоронили Лукрецию. Тихая, безлюдная церемония на частном кладбище. Розалия стояла, закутанная в черное, не плакала, просто смотрела в землю, куда опускали гроб. Я держал ее за руку, и она не убирала ее, но ее пальцы были холодными и безжизненными, как у куклы. Да, Лукреция не была виновата. Оказалось, она была просто сломанным сосудом, который наполнили чужим ядом, под влиянием людей, к которым и приближаться-то было смерти подобно. Мне было ее жалко. Минутное, но искреннее сожаление к той, кто могла бы стать опорой для моей жены, а стала лишь еще одной глубокой раной. Но больше, в тысячу раз больше, мне было жалко мою Розу.

После похорон она закрылась. В прямом смысле. Перестала выходить из нашей спальни. Не смотрела в окно, почти не ела. Просто сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в одну точку. Мои уговоры, мои приказы, даже редкие вспышки гнева — ничего не работало. Она как будто ушла глубоко внутрь себя, в какое-то тихое, темное место, куда мне не было хода. Это сводило с ума. Я чувствовал, как теряю ее снова, но на этот раз не из-за внешней угрозы, а из-за внутренней бури, против которой мое оружие и власть были бесполезны.

Единственное, что хоть как-то пробивалось сквозь эту стену отчаяния, было тихое, упорное физическое присутствие. Я просто ложился рядом, обнимал ее, не говоря ни слова, и гладил по спине, по волосам. Иногда часами. Иногда она начинала тихо плакать, и тогда я просто крепче прижимал ее к себе, позволяя слезам впитываться в ткань моей рубашки. Быть рядом в ее тяжелый момент — вот все, что я мог сделать. И это чувство собственной ограниченности грызло меня изнутри.

Сегодня утром, убедившись, что она спит (благодаря легкому снотворному, которое добавил в ее вечерний чай Теодора, по моей просьбе), я вышел в сад. Нужно было проветрить голову. Взял с собой чашку крепкого эспрессо, сел на каменную скамью под старым кедром. Осенний воздух был чист и прохладен. И в этой тишине, наконец, позволил себе звонок, который откладывал.

Набрал номер матери.— Здравствуй, мам.Ответ последовал почти мгновенно, ее голос, всегда такой звонкий и полный жизни, разнесся по тихому саду:— Привет, сынок мой! Наконец-то вспомнил о старой матери? Приезжайте ко мне, увидимся, посидим, я испеку тот самый лимонный пирог, который ты любил в детстве.

Я невольно улыбнулся, но тут же сбавил тон.— Мам, Роза... не очень хорошо себя чувствует. В другой раз, обязательно.

На другом конце провода наступила короткая пауза, а затем голос матери стал серьезным, тем самым, который не предвещал ничего хорошего.— Массимо, слушай сюда. Следи за своей женой. Я не знаю, что там у вас случилось, но если ты что-то плохое сделаешь, если причинишь ей боль, я сама приеду и прибью тебя своими руками. Понял?

Я рассмеялся, но в смехе не было веселья.— Madre, я свою жену люблю. Обожаю. И никогда не трону. Не переживай, мам. Наоборот, я пытаюсь... вытащить ее оттуда, где она сейчас.

Мама вздохнула, и в голосе ее прозвучала мудрость, приобретенная годами жизни в нашем жестоком мире.— Любовью, сынок. Только любовью и терпением. Не дави. Просто будь рядом. Она придет в себя. Она сильная, я видела это в ее глазах.Помолчав, она добавила уже более легким тоном:— Ладно, не буду отвлекать. Звони, если что. И передай Розалии, что я ее жду. Мы с ней чайку попьем, поболтаем.

Она сбросила трубку. Я допил кофе, поставил пустую чашку на стол и направился обратно в дом. Нужно было проверить ее.

Открыв дверь в спальню, я обнаружил, что кровать пуста. Нахмурился, мгновенная, острая тревога кольнула под ребра. Я вышел в коридор, прислушался. Тишина. Быстрыми шагами спустился вниз, в большую гостиную.

И застыл на пороге.

Она сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела в окно на сад. Но не так, как смотрела всю неделю — пустым, отсутствующим взглядом. Нет. Взгляд был задумчивым, но живым. И она была одета. Не в свой привычный домашний халат или пижаму, а в темную, облегающую юбку до колен, простой черный топ, поверх которого была накинута мягкая кашемировая кофта цвета шампанского. На ногах — высокие сапоги из тонкой кожи. Волосы были собраны в небрежный, но элегантный пучок, открывая шею. Она выглядела... хрупко, но не сломленно. Как будто решила снова надеть доспехи, чтобы выйти в мир.

И вид ее, этот контраст между только что пережитым опустошением и этой проблеснувшей силой, ударил по мне с невероятной силой. Единственное, чего я захотел в тот миг, — это схватить ее, унести обратно наверх, закрыть от всего мира в нашей спальне и трахать до потери сознания, до хрипоты, до тех пор пока в ее глазах не останется ничего, кроме отражения моего желания, пока с ее губ не будут срываться только мое имя. Желание было животным, примитивным, всепоглощающим. Способом застолбить, подтвердить, что она жива, что она моя, что ничто, даже смерть, не может отнять ее у меня надолго.

Очнувшись, я тряхнул головой, пытаясь отогнать эти извращенные, но такие соблазнительные мысли. Не время. Слишком рано.

Она услышала мое дыхание или просто почувствовала взгляд, обернулась. И подпрыгнула с подоконника с такой легкостью, какой я не видел у нее неделю.— Пойдем гулять, — сказала она просто. — Пожалуйста.

В ее голосе не было мольбы, но была решимость. Как будто она приняла какое-то внутреннее решение и теперь нуждалась в действии, чтобы его закрепить.

Я прищурил глаза, изучая ее лицо. Хотел быть уверенным.— А что мне будет за это? — спросил я, в голосе прозвучала привычная игривая угроза, попытка вернуться к нашим обычным, более безопасным ролям.

Она закатила глаза, и в этом жесте было столько от старой, дерзкой Розалии, что у меня сердце екнуло от надежды.— Как минимум, не получишь в лоб. И, возможно, потом получишь удовольствие. Но удовольствие приносить будешь мне ты, а не я.

Это была провокация. Чистой воды. И она сработала. Мгновенно. Я в два шага преодолел расстояние между нами, схватил ее за шею — не чтобы причинить боль, а чтобы зафиксировать, чтобы она никуда не делась, — и прижался к ее губам яростным, требовательным поцелуем. Она ответила сразу, без колебаний, вцепившись пальцами в полы моей рубашки. Поцелуй был битвой и обещанием одновременно.

Оторвавшись, я прошептал, все еще держа ее за шею, наши лбы соприкасались:— Я не против, поверь мне. Только гуляния тогда не будет. Ты не сможешь встать с постели ближайшую неделю.

Она ухмыльнулась, и в ее глазах блеснул тот самый огонек, по которому я так истосковался.— Жду. Я оценю твои способности. Надеюсь, слова не разойдутся с делом.

Я не удержался и шлепнул ее легко по заднице, почувствовав под ладонью упругость тела через тонкую ткань юбки. Она в ответ щипнула меня за бок, заставив скривиться.— Веди, жена, — сказал я, отступая. — Но помни о последствиях.

Она кивнула и пошла к выходу, походка у нее была уверенная, почти вызывающая. Я выждал момент, пока она надевала легкое пальто в прихожей, и быстро подозвал троих своих людей из охраны, дежуривших в холле.— Мы идем гулять. Держаться близко, но не мозолить глаза. Следить за людьми вокруг. Никаких сюрпризов. Приказ.Они молча кивнули, рассредоточились. Я догнал Розалию у двери, сплел свои пальцы с ее холодными, все еще слишком худыми пальцами, и мы вышли в осенний день.

---

Спустя полчаса мы были в центре города, в пешеходной зоне с дорогими бутиками, открытыми кафе и фонтанами. Солнце, уже не такое жаркое, ласково грело. Воздух был наполнен ароматами кофе, свежей выпечки и далеких, увядающих цветов.

Розалия шла рядом, и я видел, как она постепенно оживает. Она смотрела по сторонам не пустым взглядом недельной давности, а с интересом, даже с завороженностью. Она замечала детали: витрину ювелирного магазина, украшенную листьями из сусального золота; старика, продающего огромные воздушные шары; смешанные краски осенних клумб. А я замечал детали в ней. Как солнечный свет играет в ее темных волосах, выбившихся из пучка. Как она прикусывает нижнюю губу, когда что-то ее заинтересовывает. Как ее плечи, постоянно напряженные последние дни, наконец, немного расслабились. Она была до жути прекрасна в этот момент. Хрупкая, но не сломленная. И я любил ее до чертиков. До боли. До безумия.

Потом я увидел, куда упал ее взгляд. На маленькую девочку, лет трех, с двумя пушистыми хвостиками на макушке. Девочка в ярко-розовом комбинезоне прыгала вокруг пары, очевидно, своих родителей, что-то весело тараторя и крутя в руках куклу с длинными волосами. Розалия смотрела на нее и улыбалась. Не грустной улыбкой, а настоящей, теплой, от которой у меня в груди стало невероятно тесно.

И тут случилось неизбежное. Девочка, пятимая задом и не глядя под ноги, споткнулась о свой же след и шлепнулась прямо на тротуар перед самой Розалией. На секунду воцарилась тишина, а затем раздался оглушительный, обиженный рев.

Розалия среагировала мгновенно, почти инстинктивно. Она присела, не обращая внимания на возможную грязь, и подняла малышку.—Шшш-шшш, солнышко, все хорошо, — мягко сказала она, обнимая ее и поглаживая по спинке. — Ничего страшного. Ушиблась? Давайте посмотрим.

Родители, молодая пара, уже мчались к нам, с лицами, полными ужаса и извинений.— Ой, простите, пожалуйста! Она не смотрит куда бежит! Извините!

Розалия подняла на них взгляд, все еще держа успокаивающуюся девочку.— Ничего страшного. С кем не бывает, — ее голос был удивительно нежным. Она повернулась обратно к ребенку, аккуратно отряхнула ее комбинезон и, поймав ее взгляд, щелкнула ее по носику. — Все цело. Ты же у нас смелая, да?

Девочка, утирая кулачками слезы, кивнула.Розалия наклонилась ближе и сказала уже шепотом, так что слышал только я и ребенок:— Ты вырастешь очень красивой девочкой, я уже это вижу. Но будь аккуратнее, ладно? Тут могла быть не я, и ты бы ушиблась еще сильнее. Береги себя, солнышко.

Малышка медленно, осмысленно кивнула, как будто приняла очень важное наставление. Потом выскользнула из объятий Розалии, встряхнула одеждой и побежала обратно к родителям, уже без слез. Ее мать бросила нам еще один благодарный взгляд, прежде чем взять дочь за руку.

Розалия выпрямилась. Она не сразу пошла дальше. Она посмотрела на небо, на высокие, редкие облака. Потом на цветы у флориста — хризантемы, георгины, последние розы. На других детей, бегающих вокруг. На обычных людей, спешащих по своим делам. В ее лице было что-то новое. Какое-то принятие. Какое-то прощание с одними мыслями и встреча с другими.

И тогда она повернулась ко мне. Полностью. Взяла меня за руку и потянула в сторону от главного потока людей, к тихой скамейке у фонтана. Мы сели. Она не отпускала мою руку.— Массимо, — сказала она тихо, глядя не на меня, а на струи воды. — Я думала... о многом. Эти дни.

Я молчал, давая ей говорить, сжимая ее пальцы в ответ.— О Лукреции. О том, что она никогда не будет счастлива. Что у нее никогда не будет... всего этого, — она махнула рукой, указывая на мир вокруг. — Ни детей, ни семьи, ни просто... спокойного утра с кофе. Она все это отдала, даже не попробовав.

Она перевела взгляд на меня. Глаза ее были чистыми, без слез, но невероятно глубокими.— А потом я увидела ту девочку. И поняла... я не хочу ждать. Я не хочу бояться. Я не хочу повторять ошибок моей матери, да. Но я еще больше не хочу повторить судьбу Лукреции. Уйти, так и не попробовав... не создав что-то хорошее. Не дав жизнь тому, кого можно любить просто так, без страха и боли.

Она сделала паузу, вдохнула полной грудью.— Так что... Не хочешь завести ребенка?

Вопрос повис в воздухе. Он не был неожиданным — я этого ждал, выпрашивал, почти требовал. Но услышать его от нее, сейчас, после всего, прозвучало как гром среди ясного неба. Я опешил. На секунду мой разум, всегда такой быстрый и расчетливый, просто опустел. Потом нахлынула такая волна облегчения, надежды и чистой, немыслимой радости, что я едва не задохнулся.

Я не растерялся надолго. Моя рука сама потянулась к ее талии, обняла, притянула ее ближе к себе на скамье.— Да, — выдохнул я, и голос мой звучал хрипло от нахлынувших чувств. — Хочу. Больше всего на свете. Тем более от тебя.

Она улыбнулась, и эта улыбка была похожа на восход после долгой, холодной ночи. Она обвила мою шею своими тонкими ручками, притянула мое лицо к своему и прошептала прямо в губы, так что ее дыхание смешалось с моим:— Предлагаю начать сегодня. Везде, где только захочется. Возвращаем долг за все эти «кончил в тебя» против моей воли.

От ее слов и от того, как она их сказала, кровь ударила мне в голову. Я мог начать прямо здесь, на этой скамейке, наплевав на приличия, на охрану, на весь мир. Желание снова закипело во мне, еще более сильное и осмысленное теперь. Это был не просто секс. Это было начало. Закладка фундамента нашего будущего. Наследника. Продолжения.

Я уже собирался схватить ее и повести к машине, чтобы немедленно приступить к выполнению плана, как вдруг в голову, словно ледяная стрела, вонзилась другая мысль. Мысль о будущем, которое я сам же и подписал.

О дочери. О нашей с ней будущей дочери, которая, согласно тому проклятому договору с Сильвейро, должна будет выйти замуж за его сына. За отпрыска того выродка.

Вся радость, все тепло мгновенно испарились, сменившись леденящим ужасом. Моя спина покрылась мурашками, а в желудке зашевелилось что-то тяжелое и тошнотворное. Я смотрю на лицо Розалии, на ее улыбку, на надежду в ее глазах. Она мечтает о ребенке. О нашей маленькой девочке, которую мы будем любить и беречь.

А я... я уже продал ее будущее. Еще до ее рождения. Ради спасения ее матери. Ради мира, который теперь казался хрупким и ненастоящим.

Как я скажу ей это? Как я смогу смотреть в глаза своей дочери, зная, что обрек ее на союз с врагом? Как я смогу радоваться ее рождению, если оно будет первым шагом к исполнению этого кошмарного договора?

Розалия почувствовала мое напряжение. Ее улыбка потухла.— Массимо? Что-то не так?Она прикоснулась ладонью к моей щеке. — Ты... передумал?

Я схватил ее руку, прижал к своим губам, закрыв глаза. Нет. Я не передумал. Я хочу этого ребенка больше жизни. Но теперь желание стало отравленным. Оно было смешано со страхом и жестоким осознанием последствий.

— Нет, — проговорил я, открыв глаза и глядя прямо в ее. В моем взгляде должна была быть решимость, а не страх. Я не должен был пугать ее. — Никогда не передумаю. Я просто... подумал о том, как сильно я этого хочу. И как сильно буду любить ее. Или его.

Я солгал. Не полностью, но солгал. И ненавидел себя за эту ложь, даже если она была необходима.

— Тогда чего мы ждем? — прошептала она, снова улыбаясь, но теперь в ее глазах читалась легкая неуверенность. Я напугал ее своей реакцией.

— Ничего, — сказал я и встал, поднимая ее за руку. — Абсолютно ничего. Идем домой, жена. У нас есть очень важное дело.

Мы пошли обратно к машине, ее рука в моей. Но радость от ее решения была теперь отравлена горечью предчувствия. Я обнял ее за плечи, притянул к себе, пытаясь впитать ее тепло, ее надежду. Я буду защищать. Любой ценой. Даже если для этого придется растерзать тот договор в клочья и устроить новую войну. Моя жена.И я не отдам своего ребенка никому. Ни Сильвейро, ни дьяволу, ни всему миру.

Пусть это начнется. Пусть придет новая жизнь. А я... я буду ее щитом. Даже если этот щит придется выковать из огня, крови и обмана.