Глава 35

Массимо Италия,Калабрия

Спустя два месяца.

Два долгих, выстраданных месяца, за которые я пытался склеить осколки ее доверия. И сейчас, стоя в дверях кухни, я наблюдал за ней. Моя жена готовила ужин. Шашлык, ее любимый. Возня с маринадом, сосредоточенное выражение лица, легкая улыбка на губах, когда она что-то пробовала. Рядом, в миске, ждал крабовый салат — мой вклад. Я обожал готовить с ней. Не столько сам процесс, сколько это ощущение нормальности, быта, тишины. Совместное действие, где мы были просто мужем и женой, а не донами и жертвами обстоятельств.

Конечно, без приставаний не обошлось. Точнее, они были обязательной частью ритуала. Я не мог удержаться, чтобы не обнять ее сзади, не поцеловать в шею, не провести рукой по ее талии и заднице. Она ворчала, что я отвлекаю, выгоняла меня на пять минут, потому что я не давал ей сосредоточиться. Но в ее глазах не было страха. Было раздражение, легкое, почти игривое. И это был прогресс. Колоссальный прогресс.

Я завоевывал ее каждый день. Каждую ночь. Каждый час. Она все еще вздрагивала от неожиданных звуков, могла замкнуться в себе, уйти в тишину. Но я был настойчив. Я доказывал свою любовь не словами — они для нее были пустым звуком после всего, что она слышала, — а действиями. Присутствием. Прикосновениями. Я занимался с ней любовью везде, как одержимый. В ванной, где пар застилал зеркала. В саду, под сенью старых кипарисов, когда ночь была теплой и звездной. На кухонном столе, среди запахов специй. В кабинете, на холодном полированном столе. На мягком ковре перед камином. В ванне, наполненной пеной. Буквально везде. Я хотел, чтобы каждый уголок этого дома, который должен был быть ее крепостью, стал также местом, где она чувствовала не страх, а наслаждение, принадлежность, страсть. Я был грубым, когда чувствовал, что она в этом нуждается — чтобы выплеснуть накопившуюся боль. Я был нежным, когда видел в ее глазах усталость и потребность в защите.

И я всегда кончал в нее. Всегда. Не потомучто что у нас договор с семьей Сильвейро,а потому что я хотел от нее детей. Она жаловалась, сердилась, называла меня эгоистом. Но я был неумолим. Ее тайник с противозачаточными опустел в первую же неделю — я нашел его и выбросил. Потом, узнав, что она купила новые, я просто скупил все таблетки этого типа в ближайших аптеках. Через Антонио. Нагло и без угрызения совести

Я очень надеялся, что мои усилия приносят плоды.

Розалия

Массимо буквально превратился в цепного пса. Нет, не пса. В цербера. Трехголового стража, не спускающего с меня глаз. И я не шучу.

Он был рядом всегда. Если не физически, то его присутствие витало в воздухе — в виде пяти, вы только вдумайтесь, пяти телохранителей, которые следовали за мной по пятам, стоит мне выйти за порог особняка. Пять угрюмых мужчин в темных костюмах, создающих вокруг меня невидимый, но абсолютно непроницаемый периметр. Я пыталась с ним ссориться, кричала, что это невыносимо, что я задыхаюсь.— Я не заключенная, Массимо! — заявляла я, упираясь руками в боки.— Ты — моя жена, — отвечал он спокойно, но в его глазах вспыхивала та самая опасная искра. — И я буду защищать то, что мое. Любой ценой.

Ссоры всегда заканчивались одним — сексом.Грубым, властным, всепоглощающим. Как будто через мое тело он выжигал саму возможность моего неповиновения, моего ухода, даже мысленного. Как будто мстил за все те месяцы, когда я его отвергала, боялась, отстранялась. Он был то невыносимо грубым, прижимая меня к стене так, что захватывало дух, то невыносимо нежным, целуя каждый сантиметр моей кожи так, что я плавилась. И мне... мне это нравилось. В этом безумном танце агрессии и нежности я чувствовала себя живой, нужной, желанной. Он разбивал мои страхи вдребезги силой своей одержимости.

Но этот засранец всегда кончал в меня. Всегда.Меня это до жути раздражало.Он скупил все противозачаточные в округе!Я пыталась купить уколы в которых были противозачаточные,но это увидел Антонио,и конечно доложил этому засранцу,и тот отшлепал меня и вставил вибратор,я лежала с ним час,я на него долго обижалась,Ну отшлепать меня.Отшлепать.Черт возьми.

Он был таким уверенным. Таким монолитом. А я чувствовала себя хрупким тростником на ветру. Мои мысли постоянно возвращались к Лукреции. За два месяца — ни звонка, ни сообщения. Полное молчание. Она оказалась предательницей, да. Сознательной или нет — уже не имело значения. Но она была моей сестрой. Единственной родственной душой в том аду нашего детства. Возможно, Фабио и его отец полностью сломали ее, превратили в послушную куклу с помощью наркотиков и обещаний. Отца Фабио, как я узнала, буквально разорвали на части. Когда я спросила у Массимо «как», он просто покачал головой и сказал: «Не спрашивай. Он получил по заслугам». И я не стала спрашивать. В какой-то части моей души я была рада. Рада, что этот монстр больше никогда никому не причинит боли. Казалось, теперь ничто не мешает нашей тихой, счастливой жизни. Если не считать и его армию охранников моего мужа.

Я только что выложила готовый шашлык на блюдо, вытерла руки, когда в кармане завибрировал телефон. Сообщение.

Лукреция: Привет. Понимаю, что ты, возможно, не хочешь меня слышать и всё такое. Но я прошу тебя прийти по этому адресу и прочитать письмо, которое я оставлю. Моя жизнь и так испорчена. Может, после письма ты поймёшь, что я не желала тебе зла.

Сердце упало куда-то в пятки, а потом заколотилось с бешеной силой. Руки задрожали. Я не пошла бы одна. Ни за что. Я пошла к кабинету Массимо.

Постучала. Из-за двери донесся его низкий, немного грубоватый голос:— Войди.

Я открыла дверь. Он сидел за столом, изучая какие-то бумаги, но взгляд сразу же поднялся на меня.— Принцесса, ты можешь не стучаться. Для тебя все двери открыты. Всегда, — сказал он, и в его глазах мелькнула тревога. — Что-то случилось?

Я глубоко вздохнула, подошла и молча повернула к нему экран телефона. Он взял гаджет, прочитал. Его лицо стало каменным, непроницаемым. Челюсть напряглась.— Ты пойдешь со мной, — отрезал он, вставая. — И мои люди — с нами.

Я просто кивнула. Вышла из кабинета и почти побежала в нашу спальню. Нужно было сменить на что-то практичное. Защитное. Я открыла шкаф, вытащила серые облегающие джинсы, черную толстовку с капюшоном. Быстрыми движениями собрала волосы в небрежный, но тугой пучок. Накинула сверху легкую белую куртку — на всякий случай. Когда я вышла в коридор, Массимо уже ждал. Он тоже переоделся: черные брюки, черная водолазка, поверх — темная куртка из мягкой кожи. Он выглядел не как дон, а как воин, готовый к бою. Он молча сплел наши пальцы в замок, и его ладонь, твердая и теплая, стала моим единственным якорем.

В машине я тряслась. Мелкая, неконтролируемая дрожь пробирала все тело. Массимо не отпускал мою руку, большим пальцем водил по моим костяшкам, пытаясь успокоить. Молчал. Что могло быть в письме? Что случилось с Лукрецией? Фабио мстил через нее? Или это ловушка? Но зачем тогда письмо?

Мы доехали. Это был старый, заброшенный деревянный домик на окраине, почти скрытый разросшимся садом. Узнала его сразу — по покосившейся статуе в виде змеи у входа. Здесь мы с Лукрецией иногда проводили лето в детстве, когда родителям нужно было от нас избавиться. Наше тайное убежище. Теперь оно выглядело мертвым и печальным.

Массимо вышел первым, поставив меня за свою спину. Он был щитом. Всегда. Он толкнул дверь, и на нас обрушился запах затхлости и пыли. Очень много пыли, лежавшей толстым слоем на всех поверхностях. Мы вошли внутрь. Гостиная была пуста, только сломанный стул да старые газеты на полу. Массимо шел впереди, проверяя каждый угол, каждый проем. Я шла за ним, сердце колотясь где-то в горле.

Мы прошли в узкий коридор. Я указала на дверь слева.— Там... ее комната.

Он вошел первым, осмотрел. Кивнул.— Чисто.

Я переступила порог. Комната была такой же, как в моей памяти: узкая железная кровать, тумбочка, маленькое зеркальце с потускневшей амальгамой. На тумбочке лежал один-единственный предмет — коричневый конверт. Обычный, канцелярский.

Массимо остался у двери, его мощная фигура заполнила проем. Я подошла к тумбочке, протянула руку. Конверт был холодным. Я вскрыла его. Внутри — сложенный в несколько раз лист бумаги. Развернула. Узнала ее почерк. Неровный, торопливый, местами буквы плясали, как будто ей было тяжело держать ручку.

И я начала читать.

Дорогая,знаешь... я столько лет носила в себе то, что должна была сказать тебе ещё тогда.И, возможно, уже слишком поздно, но молчать тяжело — как будто каждое слово, которое я не сказала, давит мне на грудь.

Ты думала, что я тебя ненавижу.Ты верила этому взгляду, тем словам, той холодности, которой я закрывала всё самое настоящее.Но правда в том, что я просто не умела по-другому.

Мне поставили диагноз, который объяснял, почему внутри меня будто живёт буря. Та агрессия, что рвала меня изнутри с тех самых тринадцати...Я мечтала быть нормальной.И мечтала быть тебе хорошей сестрой.Мягкой. Доброй. Надёжной.Но вместо этого я только причиняла боль.

Диагноз. Буря внутри. Агрессия. Все кусочки пазла, которые никогда не складывались, начали вставать на свои места. Ее резкие перепады настроения, ее вспышки ярости, сменяющиеся апатией. Это было не потому, что она меня ненавидела. Это была болезнь. Боль, которую она не могла контролировать.

Мне хотелось спрятать от тебя свои слабости, свою ломкость.И вот так я выбрала самое тупое — притворяться, что мне всё равно.Притворяться, что я не вижу, как ты боишься.Притворяться, что не знаю, кто тебя пугал.Притворяться сильнее, чем я была.

«Притворяться, что не знаю, кто тебя пугал». Значит, она знала. Всегда знала. И молчала. Пыталась защитить меня своим отстранением? Своей показной жестокостью? О, Боже...

Наркотики стали моим способом заглушить то, что я не могла вынести.Я знаю, как это звучит.Но тогда мне казалось, что это единственный способ хоть на минуту отключить свой собственный хаос.

Фабио убедил меня, что если я буду рядом с ним — кому-то наконец станет легче. Что так я хоть что-то сделаю правильно.И, как ни странно, это было единственным решением, за которое я не виню себя.Все остальные...Все остальные были ошибками, одна хуже другой.

Я ранила тебя. Глубоко.И самое страшное — иногда делала вид, будто не понимаю, насколько.Будто так легче — оставить тебя в стороне от всей грязи, что была во мне.Но вышло наоборот.

Если бы мне дали шанс всё переписать...Если бы была другая жизнь, где мы обе растём без страхов, без боли...Может, там я бы стала той сестрой, которую ты заслужила.Той, что держит за руку, а не отталкивает.Той, что защищает, а не ломает.

Мне жаль.Правда.Жаль так, что иногда сама не понимаю, как это чувство помещается внутри.

И если ты когда-нибудь вспомнишь меня — пусть даже со злостью — знай одно:я тебя любила.И никогда не переставала.

Прощай. ***Последнее слово уплыло в расплывчатом пятне. Листок выпал у меня из пальцев и медленно закружился в воздухе, прежде чем упасть на пыльный пол. Во мне что-то оборвалось. Что-то огромное, тяжелое, что годами давило на душу. Она любила меня. Всегда любила. Все ее колкости, ее холодность, ее отстраненность — это был крик о помощи, неумелая попытка защиты, щит из шипов, которым она пыталась оградить меня от собственного демона. А я... я верила в эту ложь. Ненавидела ее за это. Завидовала ее кажущейся силе.

Из горла вырвался сдавленный звук, не то всхлип, не то стон. Ноги подкосились. Я рухнула на колени на холодные, грязные половицы. И тогда меня накрыло. Волна горя, вины, жалости и осознания такой силы, что я закричала. Не просто заплакала, а закричала — дико, безумно, вырывая из себя всю боль, все недосказанности, все потерянные годы. Я била кулаками по полу, тряслась в истерике, задыхаясь между рыданиями.— Она любила меня... всегда любила... это не ее вина... не ее... — бормотала я сквозь слезы, но слова тонули в хаосе эмоций.

Сильные руки обхватили меня сзади, подняли с пола, прижали к твердой, надежной груди. Массимо. Он не говорил пустых утешений. Он просто держал. Крепко. Так крепко, что, казалось, пытался склеить мои разбитые осколки силой своих объятий.— Мы справимся, — прошептал он прямо в мои волосы, и его голос был низким, густым, как смола. — Слышишь? Я рядом. Всегда буду рядом.

Но его слова доносились как сквозь толщу воды. Мое сознание цеплялось за последнюю фразу письма. «Прощай». Не «до свидания». «Прощай». И адрес... она просила прийти сюда.

Я вырвалась из его объятий, встала на ватные, подкашивающиеся ноги.— Она не могла далеко уйти, — прошептала я, голос хриплый от крика. — Если писала это здесь... она здесь.

Массимо кивнул, его глаза стали острыми, внимательными. Он жестом подозвал двух своих людей, стоявших у входа в дом. Мы вышли из комнаты и начали обходить дом. Гостиная, кухня, кладовка... Все пусто. Я толкнула заднюю дверь, ведущую в заросший сад.

Ранняя осень уже тронула листву желтизной. Воздух был прохладным и влажным. Сад, когда-то ухоженный, теперь представлял собой джунгли из дикого винограда, бурьяна и старых фруктовых деревьев. И под одним из них, высоким, с толстыми, корявыми ветвями...

Я застыла. Дар речи отняло. Дыхание перехватило.

На одной из веток, качалась на легком ветру фигура. Длинное, темное платье. Босые ноги. Руки, безвольно опущенные вдоль тела.

Лукреция.

Моя сестра, которая, как оказалось, не была виновата. Которая просто была сломлена, больна и потеряна. Она висела в петле, сделанной из прочной, темной веревки. Ее лицо, обычно такое выразительное, даже в гневе, было обращено к небу. Оно было синевато-багровым, опухшим. Глаза закрыты. На тонкой шее зиял глубокий, страшный след от удавки, синяк в форме веревки. Ее руки... Боже, ее руки. Ногти на пальцах были сорваны, кончики пальцев в запекшейся крови. Она боролась. В последний миг, когда инстинкт взял верх над отчаянием, она боролась за жизнь, цепляясь за веревку, за ветку, за что угодно. И проиграла.

Но больше всего меня поразили волосы. Ее роскошные, густые волосы, которыми она так гордилась, были коротко, почти под машинку, острижены. Небрежно, неровно, как будто она сделала это сама, в порыве отчаяния или ненависти к себе. Не такими, как она всегда любила.

Я не помню, как подбежала. Просто оказалась рядом. Услышала позади себя резкую команду Массимо, его тяжелые шаги. Он подскочил, схватил ее за бедра, пытаясь приподнять, чтобы ослабить давление на шею. Но было поздно. Тело было холодным. Окоченевшим. Жизнь покинула его много часов назад.

— Нет... — вырвалось у меня, тихий, безнадежный звук.

Массимо осторожно, с неожиданной бережностью, снял петлю и положил ее бездыханное тело на пожухлую траву. Я рухнула рядом на колени, схватила ее за плечи. Холод проникал сквозь ткань платья, обжигал ладони.— Нет, ты не можешь умереть! — закричала я, тряся ее, как будто можно было растрясти, вернуть душу. — Нет! Пожалуйста, только не умирай! Только не умирай! ПРОШУ ТЕБЯ!

Я обнимала ее холодное, негнущееся тело, прижимала к себе, рыдая в ее остриженные волосы. Я целовала ее холодный лоб, щеки, умоляла, требовала, проклинала все на свете. Вину, боль, болезнь, Фабио, наших родителей, весь этот жестокий, несправедливый мир. Она была жертвой. Большей жертвой, чем я. Ее сломали не извне, а изнутри, и никто не помог. Никто. В том числе и я.

Я чувствовала, как меня отрывают от нее. Сильные руки Массимо обхватили меня, подняли на ноги. Он прижал мое лицо к своей груди, чтобы я не видела, что делают его люди. Но я вырвалась, увидела, как двое мужчин в черном аккуратно заворачивают тело Лукреции в темное одеяло.— НЕТ! — закричала я с такой силой, что, кажется, сорвала голосовые связки. — НЕТ! НЕ ЗАБИРАЙТЕ ЕЕ У МЕНЯ!ЕЙ ЖЕ НЕ БОЛЬНО?ПРАВДА?

Я бросилась к ним, царапаясь, бьюсь, но Массимо поймал меня, заковал в стальные объятия.— Розалия, успокойся. Дыши. Она ушла. Ей больше не больно.— Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ОНА УХОДИЛА! — рыдала я, из последних сил вырываясь. — Я ТОЛЬКО ЧТО УЗНАЛА... Я ТОЛЬКО ЧТО ПОНЯЛА... ОНА ЛЮБИЛА МЕНЯ... МНЕ НАДО ЕЙ ЭТО СКАЗАТЬ... ОТДАЙТЕ!

Но меня уносили. Прочь из этого проклятого сада, прочь от холодного тела сестры. Массимо нес меня на руках, как ребенка, прижимая к себе, заглушая мои вопли своей грудью. Я билась в истерике, пока хватало сил.

Она любила меня. И я не смогла ее спасти. Ни тогда, в детстве. Ни сейчас.