Глава 19

Розалия Франция,Париж

Впервые в жизни я была по-настоящему счастлива. Не та мимолетная радость, что приходит от новой покупки или мимолетного успеха, а глубокое, теплое чувство, исходившее из самой глубины моей израненной души. Сегодня я смеялась — искренне, без оглядки, не боясь, что мой смех кому-то не понравится или будет осужден. Я веселилась, шутила, и меня никто не унижал, не ставил на место, не напоминал о моем «недостойном» поведении.

Больше всего меня тронули отношения между Мариэллой и ее маленькой дочерью Кьярой. Та самая естественная, безусловная любовь, которая читалась в каждом их взгляде, в каждом прикосновении. Мари не смотрела на дочь как на обузу или предмет гордости, а просто любила — тепло, нежно, беззаветно. Я всегда, с самого детства, мечтала о таких отношениях с собственной матерью. Но вместо материнской ласки я получала ледяное безразличие, а ту любовь и заботу, что должна была давать мать, мне давала наша горничная — Мария.

Тут воспоминание нахлынуло на меня, такое яркое и болезненное, что в глазах потемнело.

Мне было двенадцать. Только что закончился мой первый серьезный спектакль в школьном театре. Я играла Джульетту, и все аплодировали стоя. Зал рукоплескал, директор лично пожал мне руку, сказав, что у меня невероятный талант. Учительница литературы плакала. Я летела домой на крыльях, с грамотой в руках, с букетом цветов, мечтая, что наконец-то заслужу одобрение родителей. Что они увидят меня. Настоящую.

Но дома меня ждала все та же ледяная стена. Мать, не отрываясь от телефона, бросила, даже не взглянув на меня: Не шуми, Розалия, у меня болит голова. И убери эти сорняки, от них пыль. Она имела в виду мои цветы. Отец прошел мимо, словно я была частью интерьера.

Я убежала в свою комнату, заперлась и разрыдалась, прижавшись лицом к подушке, пытаясь заглушить рыдания. Я сжала грамоту так сильно, что бумага смялась. Сквозь шум в ушах я услышала тихий, почти неслышный стук в дверь. Это была Мария. Она вошла с подносом, на котором стоял стакан молока с медом — ее универсальное лекарство от всех бед. Она присела на край кровати, ее простое, доброе лицо было омрачено грустью.

— Мария, — всхлипывала я, голос срывался от обиды, — почему они меня не любят? Я же стараюсь! Я выучила весь текст наизусть, я репетировала каждую ночь! Мной все восхищаются, в театре говорят, что я талантлива! Почему для них это ничего не значит? Почему я для них ничего не значу?

Слезы текли по моему лицу ручьями, оставляя соленые дорожки на щеках. Мария, ее руки, шершавые от работы, но такие нежные, вытирала мои слезы своим чистым фартуком. Она ласково погладила мои волосы, ее голос звучал тихо, как колыбельная, но в нем была бездна печали.

— Детка моя, они не видят твоего таланта, потому что не хотят видеть. Они боятся твоего света, потому что сами живут во тьме. Это их беда, их проклятие, а не твоя вина. Ты — самый яркий бриллиант в этой семье, а они слепы. Но запомни, я всегда буду рядом. Всегда. Ты всегда можешь прийти ко мне, моя хорошая, моя умница, моя девочка. Ты заслуживаешь всей любви в этом мире.

Она обняла меня, и в ее простых, крепких объятиях я чувствовала больше материнской любви, тепла и принятия, чем за все двенадцать лет жизни. Она была моим единственным убежищем в этом холодном, жестоком доме. И в тот момент я поняла, что родство — это не кровь, а та любовь, которую ты даришь и получаешь.

Конец воспоминания. Глоток прохладного вечернего воздуха обжег легкие, вернув меня в настоящее. Мы все вышли в сад. Кьяра носилась по идеально подстриженному газону, размахивая над головой той самой розовой свиньей по имени Массимо. Ее беззаботный смех разносился по всему саду, такой живой и настоящий.

Я знала, что Массимо что-то придумает, чтобы отомстить за инцидент с игрушкой. В его природе было не оставлять ничего без ответа. Оставалось только гадать, что именно он выдумает. Но надо было видеть его лицо, когда я посоветовала Кьяре назвать свинку его именем! Выражение на его лице было шедевральным — смесь крайнего недовольства, изумления и попытки сохранить остатки своего сурового имиджа. Он выглядел как раздраженный дед, которому только что наступили на любимую мозоль.

И все же, сквозь эту маску недовольства, он смотрел на меня с такой нежностью, что у меня перехватывало дыхание. Его, чьего одного взгляда боялись все враги, чье присутствие заставляло коленки труситься у самых отпетых головорезов. И у меня они тоже дрожали. Только совсем не от страха. От чего-то иного, более сложного и пугающего.

Я никогда не верила в любовь. Мой скептицизм был взращен на примере брака моих родителей. Они жили не как муж и жена, а как соседи, вынужденные делить одно жилое пространство. Их поженили — он-сын влиятельного министра Франции, и она-дочь известных аристократов, обедневших, но все еще обладающих громким именем. Они «стояли друг друга» по меркам их мира. И это было самое ужасное.

Но самым мучительным, самым жутким для меня было слышать, что я похожа на отца. Речь шла не о внешности. Речь шла о чем-то гораздо более глубоком и пугающем. О демоне, который сидел внутри нас обоих. Особенно когда я злилась или вступала в конфликт. В такие моменты что-то щелкало внутри, и мир окрашивался в багровые тона. Говорили, что мои глаза, обычно такие ясные, наливаются кровью, становятся точно такими же, как у него — холодными, жестокими, почти безумными. Я видела это отражение в зеркалах, в витринах магазинов — и не узнавала себя. Это был он. Его взгляд. Его сущность.

И самое страшное было то, что в эти моменты я чувствовала неконтролируемую, первобытную ярость, ту самую, что двигала им, когда он крушил все вокруг в своих приступах гнева. Только я, в отличие от него, пыталась скрыть свою агрессию, направляя ее внутрь, причиняя боль самой себе — кусая губы до крови, впиваясь ногтями в ладони, пока не проступали багровые полосы. Я боролась с этим монстром внутри, в то время как он... он с наслаждением выпускал своего на свободу. И чаще всего его гнев обрушивался на меня. Всякий раз, когда он кричал на меня, унижал, оскорблял, находил самые больные места, чтобы ударить по ним, у меня возникало чувство, будто он вонзил мне в грудь несколько ножей. Острое, пронзительное, физически ощутимое предательство. Он видел во мне свое отражение — и ненавидел его.

Лукреция... Со стороны она выглядела как ангел — хрупкая, красивая, с всегда милой, натянутой улыбкой. Но я-то знала, что за этим фасадом скрывается не ангел. В нашем мире ангелов не бывает. Никто не ангел. Ее спокойствие было слишком идеальным, слишком неестественным. И я до сих пор не знала, какую таблетку она тогда так поспешно, почти воровски, проглотила в моей больничной палате. Это воспоминание, как заноза, сидело в моем сознании, шепча, что здесь что-то не так.

Решив действовать, я поднялась с мягкого кресла и прошла в гостиную. Бьянка сидела одна, допивая свой чай, с мягкой улыбкой наблюдая за играющей дочерью. Я подошла к ней, стараясь выглядеть максимально непринужденно.— Бьянка, не поможешь мне? Я кое-что забыла в комнате Лукреции, хочу забрать. Неловко одной идти.

Она улыбнулась мне своей широкой, открытой улыбкой, в которой не было и тени подозрения, и без лишних вопросов встала.— Конечно, пойдем.

Мы поднялись по лестнице и подошли к комнате Лукреции. Я толкнула дверь, и мой взгляд быстро, как у опытного сыщика, обследовал пространство. Комната была такой же безупречной, холодной и безличной, как и ее хозяйка. На туалетном столике лежала ее сумка — дорогая, кожаная, безупречно чистая. Сердце заколотилось. Взяв ее, я расстегнула замок и начала быстро, но тщательно просматривать содержимое.

Там лежала куча ненужной женской всячины — дорогая пудра, несколько оттенков помады, ключи от машины, дизайнерский кошелек. Ничего необычного. Но на самом дне, в маленьком внутреннем кармашке, зашитом почти что в подкладку, мои пальцы наткнулись на что-то твердое и круглое. Я вытащила маленькую белую пластиковую баночку, без опознавательных знаков, кроме напечатанной на этикетке название: «Рисперидон (Risperdal)».

Руки у меня слегка дрожали. Я быстро достала свой телефон, открыла камеру и сфотографировала баночку с разных ракурсов, чтобы была видна и этикетка, и название. Затем так же быстро, стараясь не оставить следов, я положила все обратно, аккуратно сложив содержимое сумки точно так, как оно лежало, восстанавливая идеальный порядок, который так любила Лукреция.

Выйдя из комнаты, я увидела, что Бьянка ждет меня у лестницы, демонстративно показывая, что она меня «прикрывает».— Все, я забрала крем, — соврала я с максимально невинным видом. — Можем возвращаться.

Она кивнула, и мы спустились вниз. Как только представилась возможность, я отступила в угол, подальше от посторонних глаз, достала телефон и вбила в поиск название препарата.

Результат заставил мое сердце упасть и забиться с новой, тревожной силой. Рисперидон — антипсихотический препарат, используемый, среди прочего, для контроля агрессии и вспышек ярости. В описании значилось: «снижает раздражительность, агрессию, импульсивность; помогает человеку не "взорваться" мгновенно».

В голове все завертелось, пошли круги. Ее безразличный, отстраненный, почти стеклянный взгляд, который я всегда принимала за высокомерие и холодность... То, как она иногда дома, за закрытыми дверями, совершенно неожиданно взрывалась, кричала на прислугу так, что по стенам, казалось, стекала ядовитая пена, однажды даже чуть не кинулась с кулаками на одного из охранников... Я всегда списывала это на ее сложный характер, на капризы избалованной наследницы. Но теперь... теперь все складывалось в другую, гораздо более мрачную и пугающую картину. Таблетки были не для кого-то другого. Они были для нее. Чтобы сдерживать того самого монстра, того демона, которого я знала так хорошо — и в отце, и в себе самой.

-Что-то тут не так, — прошептала я про себя, чувствуя, как по спине бегут леденящие мурашки. Я запуталась. Полностью. Наследственность... Проклятие крови... Это было реально.

Чтобы отвлечься, я отбросила телефон на диван и подошла к открытому окну, жадно вдыхая прохладный ночной воздух, пытаясь очистить им свои легкие и свои мысли. Но мысли были неотступны, как назойливые мухи.

Пока все веселились, мой мозг лихорадочно работал. Лукас звонил днем, сообщил, что нашел информацию про последнего из Броссаров. Тот оказался здесь, во Франции. Лукас боялся, что, узнав это, я тут же брошусь его убивать. И он был прав. Я не успокоюсь, пока не сотру с лица земли этих ублюдков, всех до единого.. Они должны были ответить. И я заставлю их пожалеть о том дне, когда они родились.

Но главное было понять, кто стоял за всем этим. У Броссаров вряд ли хватило бы мозгов и ресурсов на такую изощренную игру. Нет, здесь чувствовалась рука кого-то другого, более умного, расчетливого и опасного. И я знала, что человек, который ранил меня, был тесно связан с Жаком Броссаром и всей его гребаной семьей. Сам Жак сейчас прятался, как трусливая крыса, но я его найду. Я вытащу его из норы, даже если для этого придется перекопать всю Италию.

Не в силах больше ждать, я тут же набрала Лукаса. Он поднял трубку практически мгновенно.— Слушаю, Розалия.— Включи все свои ресурсы. Все. Мне нужна вся информация на Броссаров. Всё. Кто отец, кто мать, любые родственники, любые связи, бизнес, темные делишки, долги, любовницы, больные тайны. Всё, что есть, скидывай мне. У тебя есть время до полуночи. Время пошло.

Не дожидаясь ответа, я положила трубку. Механизм был запущен. Машина мести начала свою работу.

Время было около девяти вечера. Оставшиеся часы пролетели быстро, наполненные притворным смехом, легкими разговорами и наблюдением за тем, как Кьяра постепенно устает, ее движения становятся более медленными, а глазки начинают слипаться. Вскоре она уже засыпала на руках у Мари, посасывая палец и прижимая к себе обе игрушки — и лебедя, и розовую свинку Массимо. Сантьяго, видя, что его девочка вот-вот отключится окончательно, мягко сказал, что им пора.

Мариэлла, осторожно передав спящую дочь мужу, подошла ко мне и тепло поцеловала в щеку.— Спасибо за прекрасный вечер, Розалия. Надеюсь, мы скоро снова увидимся. Ты замечательная.

Потом она разбудила Кьяру, чтобы та могла попрощаться. Сонная Кьяра, кряхтя, прижалась ко мне, обвивая мою шею своими маленькими, теплыми ручками. Я пощекотала ее за ушком, чем вызвала ее тихий, сонный смех. Затем я поцеловала ее в обе пухлые, розовые щечки, вдыхая чистый, детский запах.— Спи крепко, маленькая принцесса, — прошептала я ей на ушко. — И пусть лебедь охраняет твои сны.

Они вышли за массивные кованые ворота, и я осталась стоять в дверном проеме, провожая их взглядом. Мне нужно было смыть с себя весь этот день — и приятные моменты, и тревожные мысли. Я зашла в ванную, включила воду и быстро сбросила с себя одежду. Горячие струи душа обрушились на мою кожу, смывая напряжение, расслабляя каждую мышцу. Это было настолько блаженно, что мне хотелось выть от удовольствия. Я стояла, запрокинув голову, позволяя воде течь по моему лицу, шее, груди, смывая все тревоги.

Вдруг сквозь пар и шум воды я услышала скрип двери. Прежде чем я успела обернуться, чьи-то обжигающе горячие сильные руки обхватили мою талию сзади. Я вскрикнула от неожиданности, но меня тут же прижали спиной к ледяной кафельной плитке. Перед собой я увидела Массимо — совершенно голого, могучее тело которое было освещено светом в ванне. Вода стекала по его рельефным мышцам пресса, по мощной груди, а в глазах пылал тот самый дикий огонь, который заставлял мое сердце выпрыгивать из груди.

От шока я резко дернулась и попыталась оттолкнуть его, но его рука мгновенно легла на мое бедро, прижимая меня к холодной плитке с такой силой, что любое сопротивление стало бесполезным.

Я попыталась оттолкнуть его, но он легко перехватил мои запястья и прижал их к мокрой стене над головой. Его сила заставляла трепетать — я была полностью в его власти. Затем он медленно опустился на колени передо мной, его горячее дыхание обжигало внутреннюю поверхность бедер. Его язык плавно скользнул по моей промежности, заставляя меня вздрогнуть. Затем он с силой прижался губами к моему клитору, начав яростно посасывать и ритмично оттягивать его. Он выпускал его изо рта, обдавая прохладным воздухом.От этих контрастов я громко стонала, запрокинув голову, пока на нас лился горячий поток воды, создавая невероятно эротичную атмосферу.

Непроизвольные стоны начали вырываться из моей груди — тихие, прерывивые, полные невыносимого наслаждения. Это были низкие, хриплые звуки, которые я сама от себя не ожидала. Он поднялся и его губы блестели от моего возбуждения при света, и прошептал прямо в мои губы, его голос был хриплым и низким от желания:— Простони мое имя, Розалия. Умоляй меня продолжить.

— Нет, — прошептала я, пытаясь сохранить остатки самообладания.

В ответ он легко, почти игриво шлепнул меня по самой чувствительной части, отчего по моему телу пробежала новая волна огня.— Попробуй еще раз, — его голос стал низким, соблазнительным и невероятно грубым. — Умоляй о том, чтобы я продолжил.

Я уже почти не могла мыслить, все мое тело кричало от потребности. И когда я почувствовала, как один его палец медленно, но настойчиво входит в меня, а большой палец начал описывать невероятно нежные круги вокруг моего клитора, последние остатки воли рухнули.

— Массимо... — это был уже не протест, а мольба. — Пожалуйста... не останавливайся.

Он ввел второй палец, заполнив меня еще больше, и начал двигать ими с таким мастерством, что я закинула голову назад, глухо стоня. Он задал быстрый, точный ритм, пальцы глубоко скользили внутри, а большой палец продолжал свою сладкую пытку снаружи. Я чувствовала, как нарастает невероятное напряжение, ноги свело судорогой, и все мое существо сжалось в ожидании разрядки.

И тут он... замедлился. Мучительно, невыносимо замедлил свои движения, доводя меня до грани безумия.— Еще... — вырвалось у меня, голос срывался. — Массимо, быстрее, я не могу больше...

Он усмехнулся в темноте, но послушался, вновь ускорившись, и этого было достаточно. Оргазм накатил на меня с такой силой, что я закричала, впиваясь пальцами в простыни, все мое тело выгнулось в немом крике.

Когда я пришла в себя, он медленно вынул пальцы и поднес их к своему лицу. Я видела, как они блестят. Он не спеша облизал их один за другим, его взгляд при этом был прикован к моему лицу, а на губах играла вызывающая ухмылка. Затем он наклонился и поцеловал меня — глубоко, властно, заставляя меня почувствовать на своем языке вкус моего же собственного возбуждения. Это было настолько интимно и развратно, что у меня перехватило дыхание.