Глава 32

Яркий, но не режущий свет залил пространство вокруг, заставив Машу на мгновение сощуриться. Но больно не было — было непривычно. Она медленно открыла глаза, и зрение настроилось. Ожидая увидеть закопченные своды подвала, испуганные лица друзей и боль от ран, она не обнаружила ничего из этого.

Не было ни шума, ни тяжелого запаха крови и пыли, ни сковывающей тело слабости. Напротив, она чувствовала невесомость и незнакомое до сих пор ощущение абсолютного, всеобъемлющего покоя. Оно разлилось по жилам вместо крови — теплое и умиротворяющее. Так легко и спокойно на душе не было никогда, будто с плеч свалилась тяжесть целой жизни. И в этом безмятежном молчании до нее дошла простая и странная истина: она мертва. Она умерла несколько минут назад на руках у Лёвы, слыша его отчаянные мольбы.

Но где же боль? Где страх? Была лишь тихая, ласкающая душу нега, словно она вернулась в самое безопасное место, какое только можно представить.

Она осмотрелась. Она стояла в бесконечном луге, залитом мягким золотистым светом, который шел будто ниоткуда и сразу отовсюду. Высокая изумрудная трава мягко колыхалась, словно дыша, а в воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат полевых цветов и свежести после дождя.

И тут она увидела Её.

В нескольких шагах от себя Маша увидела фигуру. Девушку в простом светлом платье, с знакомыми до боли ямочками на щеках и огромными, лучистыми глазами, в которых стояла вся доброта мира.

Сердце Маши замерло. Оно не могло биться чаще, ведь у нее не было сердца, но душа ее сжалась в комок щемящей радости и боли.

— Настëна? — выдохнула она, и голос ее прозвучал звонко и чисто, без хрипоты и надрыва.

Это была ее сестра. Ее Анастасийка, которую они потеряли почти три месяца назад.

— Здравствуй, — тихо сказала Настя, и ее улыбка могла бы осветить самую глухую тьму. — Я рада тебя видеть, но я не ждала тебя так рано.

Голос сестры был похож на шелест листвы и тихий перезвон колокольчиков.

— Прости… — прошептала Маша, и внутри все сжалось от щемящей нежности и вины. — Так вышло…

— Нет, сестренка, еще не время. Ты должна прожить долгую жизнь, — Настя смотрела на нее с безграничной любовью. — Очень долгую. Полную света, в кругу друзей, рядом с Лёвой. Ты спасла Веронику, — в голосе Насти зазвучала гордость.

— Я так по тебе скучаю, — голос Маши дрогнул. Она потянулась, чтобы обнять сестру, но ее руки беззвучно прошли сквозь сияющий образ, встретив лишь легкое, теплое свечение. В глазах Маши блеснули слезы, которых здесь не могло быть. — Почему? Почему я не могу тебя обнять?

— Потому что твой путь еще не окончен, — объяснила Настя, и ее форма на мгновение стала чуть четче, будто она из последних сил пытается передать свое тепло. — Твое сердце еще должно биться. Ты держишься здесь лишь тонкой нитью… нитью, которую дал тебе Валера.

— Он…? — Маша вспомнила его полные вины глаза, его горькие слова: «Я опять не смог тебя спасти…»

— Да, — кивнула Настя. — Его дар, его собственная сила жизни… Он отдал ее часть, чтобы удержать тебя. Без этого ты бы умерла по-настоящему. Но теперь тебе нужно вернуться. Их жертва не должна быть напрасной.

— Я так устала... А здесь так спокойно. И ты здесь.

Настя покачала головой, и в ее сияющих глазах отразилась вся бесконечная мудрость этого места.

— Ты вернешься ко мне, родная. Когда придет время — твое настоящее время. Но не сейчас. Там тебя любят не меньше. Там о тебе плачут.

Слова долетели до нее сквозь туман, и Маша словно услышала отголоски далеких голосов. Приглушенный, надломленный шепот Лёвы: «Дыши, прошу, просто дыши...». Сдавленное рыдание Вероники и Риты. И яростный, полный отчаяния голос Валеры: «Держись, черт тебя побери!»

— Они... зовут меня? — прошептала она, и золотистый свет вокруг начал мерцать, словно тая.

— Они не могут отпустить тебя, — улыбнулась Настя, и ее образ начал медленно растворяться в сиянии, становясь все более прозрачным. — И ты не должна их отпускать. Это не прощание, сестренка. Я всегда буду рядом. Ты почувствуешь меня в лучах солнца и в шепоте дождя.

— Не уходи! — взмолилась Маша, снова пытаясь ухватиться за исчезающую форму.

— Возвращайся, Машенька. Живи. Ради меня. Ради них...

Голос Насти растаял, превратившись в легкое эхо. Последнее, что увидела Маша, — была эта лучистая, полная любви улыбка. А потом золотой свет погас, и его сменила давящая тяжесть во всем теле и приглушенные звуки, доносившиеся из далека-близка.

Тихий сдавленный плач. Прерывистое дыхание. И знакомое, родное биение сердца, которое отдавалось в ее висках глухой, но такой желанной болью. Она сделала первый вдох. Он обжег легкие, и мир с его болью, любовью и борьбой вернулся к ней. Но затем сердце перестало биться, и уже навсегда.

— Она точно придёт в себя? — шёпотом спросила Зорина, вглядываясь в бледное лицо Маши.

Вся компания, вырвавшись из ада подвала, переместилась в квартиру. Бесчувственную Машу уложили на её же кровать. Воздух в комнате был густым от запаха крови, пыли и страха.

— Рита и Лёва пришли в норму, — глухо ответил Корзухин, стоя у изголовья. — Значит, и она будет в порядке. Механизм один и тот же.

— Но теперь... — голос Шаровой дрогнул, — теперь и она... пиявица.

Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым приговором. Все присутствующие вампиры невольно переглянулись, прекрасно понимая, какая бездна теперь отделяет Машу от её прежней жизни.

— Она выжила. Ценой вампиризма Валеры... — тихо, но чётко проговорил Лёва. Он сидел на краю кровати, не выпуская её холодной руки.

— Лёва прав, — поддержал его Носатов, скрестив руки на груди. — Мы не знаем, как её организм отреагирует. Она была на грани, и кровь вампира... это не чистое превращение. Это могло всё изменить.

Вдруг пальцы Маши в его руке дёрнулись. Тихий, прерывистый вздох вырвался из её губ. Ресницы затрепетали, и через мгновение её глаза открылись. Но это были не её прежние, тёплые карие глаза. В темноте комнаты они светились тусклым малиновым светом, как два уголька, медленно разгорающихся в пепле.

— Маша?

— Можно воды? — хрипло, почти беззвучно выдавила она, и её собственный голос показался ей скрипом ржавой двери.

Несветова, сидевшая на табурете у кровати, вскочила так резко, что табурет отлетел в сторону с грохотом. Не говоря ни слова, она пулей вылетела из комнаты, и через мгновение из кухни донёсься звук бегущей из-под крана воды.

Лагунов шагнул ближе, его крупная фигура заслонила размытый свет лампы. Его лицо было бледным, а в глазах читалась смесь облегчения и животной тревоги.

— Как ты? — его голос был непривычно тихим, почти шёпотом. Он боялся её спугнуть, разбудить от этого странного сна, в котором она пробыла почти сутки. — Чего-нибудь хочешь?

Маша медленно, с трудом повернула голову на подушке. Мысли путались. Она помнила всё: усадьбу, плиту, и свет... и сестру. Ярче всего — сестру. Щемящее чувство потери от того, что та встреча оказалась сном, смешалось с физической слабостью.

— Нет... Не знаю... — прошептала она честно. Она не чувствовала знакомого жжения голода, только всепоглощающую, костную усталость и сухость во рту.

Вероника вернулась, держа перед собой стакан с водой, как священную реликвию. Она бережно поднесла его к губам Маши, поддерживая её за затылок. Маша с жадностью сделала несколько глотков. Холодная жидкость обожгла горло, но принесла невероятное облегчение, вернув её чуть больше к реальности.

Она откинулась на подушку, переводя дух, и её взгляд перебегал по лицам друзей.

— Я... Настю видела, — тихо сказала она, глядя в потолок.

— Это кто? — тихо шепнула Елизавета.

— Сестра. Еë Глеб убил пару месяцев назад, — ответил Валентин Сергеевич.

— Я думала умерла..

— Ты и умерла, но.. - Лëва взглянул на девушку, а потом и на Лагунова, - тебя пришлось укусить, как меня.. Ты пришла в себя спустя два часа, мы думали, что не сработает..

— У нас всё получилось?

— Да? Ты не помнишь? — нахмурился Корзухин.

— Смутно. А Рита где? — девушка приподнялась. — С ней всё хорошо?

— Дома у себя. Лариса Степанова была не очень рада, что Рита прогуляла два дня школы, так ещё и пропадает до самого вечера непонятно где. — объяснил Носатов.

— Ясно, — выдохнула Маша укладываясь обратно на подушку.

— Мы пойдем, а ты отдыхай. — улыбнулась Елизавета, и вытолкнула Валентина за дверь. Валера, Игорь и Ника вышли следом, на последок Корзухин подмигнул Лëве.

Комната опустела и наступила тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Лёва медленно присел на край кровати, его взгляд не отрывался от Маши. Он всё ещё не мог поверить, что она здесь, смотрит на него своими живыми, хотя и уставшими, глазами.

— Ничего не тревожит? — тихо повторил он её вопрос, скорее чтобы заполнить паузу.

Маша задумалась, затем решительным жестом приподняла край своей кофты. На месте страшной раны, что ещё недавно угрожала её жизни, была лишь чистая, гладкая кожа. Ни шрама, ни кровоподтёка.

— Регенерация, — констатировала он, опуская руку.

— Круто... — выдохнула Маша, но в еë голосе не было восторга. Была огромная, неподдельная усталость и та глыба, что наконец свалилась с плеч.

Лëва потянулся, чтобы поправить одеяло, но его рука вдруг дрогнула и опустилась. Он просто взял её руку в свои, осторожно, будто боясь, что она рассыплется.

— Больше постарайся так не делать. Прошу... — его голос сорвался на шёпот, и он опустил голову, пряча глаза.

Маша сжала его пальцы в ответ. Его ладонь была тёплой и шершавой, и это ощущение было самым реальным и желанным, что у неё было сейчас.

— Настя сказала, что мне ещё рано, что не ждещ, — тихо сказала она, глядя в потолок. — Сказала, что нас ждёт долгая и счастливая жизнь.

Лёва резко поднял на неё взгляд.

— Не мог я так... просто отпустить. Даже если бы пришлось... укусить снова. Лишь бы ты была здесь.

— Глупый, — она слабо улыбнулась, и в её глазах появился знакомый ему огонёк. — Теперь мы оба... с прививкой от смерти.

— Самая дурацкая прививка в мире, — он хмыкнул, но наконец расслабился, его плечи опустились. Он прилёг рядом с ней, осторожно, чтобы не потревожить, и обнял её за плечи, притягивая к себе.

Маша прижалась щекой к его груди, сердца было не слышно. Но с ним было все равно спокойно.

— Я, наверное, сейчас не очень выгляжу, — пробормотала она в его свитер. — Два часа была мёртвой, потом ещё бог знает сколько отходила...

Лёва мягко коснулся её подбородка и заставил её поднять взгляд.

— Ты самая красивая, — он сказал это просто и твёрдо, без намёка на шутку. — Ты дышишь. И смотришь на меня. Всё остальное — не важно.

Он наклонился и очень бережно, почти несмело, поцеловал её в лоб. Этот поцелуй был клятвой, благодарностью и обещанием.

— Отдыхай, — прошептал он, уже не выпуская её из объятий. — Я никуда не уйду. Буду с тобой. Всегда.

Маша закрыла глаза, накрытая волной блаженной усталости. Теперь тот далёкий свет и покой казались просто сном. А явью было вот это — его дыхание над её головой, его рука на её плече и тихий шепот в темноте: «Спи. Я здесь». И это было единственным местом, где она хотела быть.

Вечер медленно опускался на город, окрашивая небо в пастельные тона. В уютной гостиной пахло яблочным пирогом и умиротворением. Семилетний Сашка, до смерти напоминавший Лёву в его детстве, уже сладко сопел в своей кроватке, утомлённый днями полными открытий. А его младшая сестрёнка, трёхлетняя Аленка, ни за что не хотела засыпать, устроившись на руках у отца.

— Пап, а спой! — требовательно просила она, теребя его майку.

—Я не умею, рыбка, — смеялся Лёва, качая её на руках. Его некогда угловатые черты смягчились, во взгляде появилась та самая спокойная мудрость, которая приходит с настоящим счастьем.

Маша, расположившись рядом на диване с ногами, наблюдала за ними с улыбкой. В её глазах, таких же ясных, но теперь знающих цену всему, светилась безграничная любовь.

— Не слушай его, дочка, — сказала Маша, подмигивая мужу. — Твой папа в девятнадцать лет мог часами бродить под окнами и слушать «Битлз». Он очень даже умеет.

Лёва фыркнул, но покраснел. Аленка, почувствовав слабину, тут же переключилась:

—Мам, а как вы с папой познакомились?

Маша перевела взгляд на Лёву. Та история, что когда-то казалась такой мучительной и запутанной, теперь была их самой заветной сказкой для детей. Они ещё в самом начале, договорились, что никто из друзей не заикнется о том времени.

— Это было давным-давно, — начала она, и взгляд её ушёл вглубь памяти. — Лето 1980 года. Лагерь «Буревестник». Мне было шестнадцать, и я была страшной букой — в с книжкой, которую таскала с собой повсюду.

— А папа? — не отставала Аленка.

— А папа... — Маша улыбнулась. — Папа был самым громким и неугомонным мальчишкой. Он носился с мячом, вечно попадал в какие-то истории. Он подошёл ко мне первый, у меня тогда чемодан сломался, хотел помочь. Потом я поддержала его, когда футбольная команда отказалась слушать.

— А я для твоей мамы, искал гитару по всему лагерю. Она прекрасно играла на родительском дне.

— И всё? — разочарованно спросила девочка.

— О, нет, это было только начало, — продолжила Маша, наслаждаясь историей. — После этого твой папа в меня влюбился. Так, по-мальчишески, отчаянно. Он бегал за мной по всему лагерю: подкидывал в мою палатку конфеты, которые ему выдавали, пытался учиться играть на гитаре под моим окном, и однажды даже сочинил для меня стих... очень смешной и нелепый.

— А ты? Ты его любила?

Маша на мгновение задумалась, глядя на Лёву. Он смотрел на неё с тихой нежностью, зная, что сейчас прозвучит.

— Я... боялась, — тихо призналась она. — Боялась осуждения со стороны, все же я старше, а это было не очень красиво. Я прятала свои чувства так глубоко, что сама почти их не находила. А потом лагерь кончился. Мы разъехались по разным городам. И мы потерялись на целых три года.

В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Сашки из соседней комнаты.

— А как же вы нашлись? — прошептала Аленка, уже засыпая.

Этот вопрос висел в воздухе. Маша и Лёва переглянулись. Они никогда не рассказывали детям про вампиров, про ту ночь, когда Валера укусил её, чтобы спасти. Это была другая история. Для другого времени.

— Жизнь... она иногда даёт второй шанс, — мягко сказал Лёва, целуя дочку в макушку. — Мы встретились снова, когда были почти взрослыми. И твоя мама... наконец-то перестала меня бояться.

Маша протянула руку и взяла его ладонь в свою.

— Он был всё таким же настойчивым. И таким же верным. И я наконец поняла, что его любовь — это не летняя гроза. Это... как солнце. Постоянное, тёплое и надёжное. И я просто перестала от него бегать.

— И вы поженились? — пробормотала Аленка, её веки уже смыкались.

— И мы поженились, — подтвердил Лёва, укачивая её. — И у нас появились ты и твой брат. И мы живём долго и счастливо.

Он посмотрел на Машу через голову их засыпающей дочери. В его взгляде была вся их история — и та, летняя, нелепая и прекрасная, и та, тёмная и опасная, что связала их навеки, и эта, тихая и прочная, что они построили вместе.

— Всё именно так и было? — шепотом спросил он её, уже зная ответ.

Маша улыбнулась той самой улыбкой, которую он полюбил ещё в том далёком «Буревестнике» — немного загадочной, безмерно тёплой и только для него.

— Почти всё, — так же тихо ответила она. — Самое главное, что им нужно знать сейчас — да.

С 83-го прошло пятнадцать лет. Они выросли. Стали умней. Та яростная, отчаянная страсть, что когда-то горела в Лёве под окнами «Буревестника», и тот испуганный, но упрямый рационализм, с которым Маша от него отгораживалась, — всё это переплавилось во что-то иное. В сплав, прочнее которого они не знали.

Они больше не бежали навстречу друг другу сквозь крики и боль, как в ту страшную ночь. Теперь они просто шли рядом, их шаги были размеренными и уверенными. Они научились читать тишину друг друга — когда нужно просто быть рядом, а когда — протянуть руку и сказать то самое нужное слово.

Их любовь больше не была яркой вспышкой, ослепляющей и жгучей. Она стала похожа на свет от лампы под абажуром в их общей гостиной — ровный, тёплый, разгоняющий любую тьму. Он освещал всё: и смех детей, и разбросанные по полу игрушки, и тихие вечера, когда они просто молча сидели рядом, держась за руки, и в этом молчании был целый мир, понятный только им двоим.

Они стали умней. Они поняли, что сила — не в том, чтобы броситься в бой, а в том, чтобы знать, ради чего ты его принимаешь. Их сила была в этом доме. В этих спящих детях. В этом общем прошлом, которое было уже не болью, а фундаментом.

Лёва бережно поднял на руки окончательно уснувшую Аленку, чтобы отнести её в кроватку. Маша поправила одеялко на сыне. Их взгляды встретились над кроватками детей — полные безмолвного диалога, в котором было всё: «Помнишь?», «Справились».

Их история не была сказкой. Она была сложнее, горше и реальнее. Но именно поэтому их «долго и счастливо» было не концом, а тихим, уверенным продолжением. Они не просто выжили. Они построили свою жизнь. И теперь знали — всё, что было, вело их именно сюда. К этому дому. К этому покою. Друг к другу.

— Идём спать, — при обняв жену за плечи, Хлоповы вышли из детской комнаты, прикрывая дверь.

lada_aberfort - мой тгК где вы сможете найти новости по поводу новых фанфиков и спойлеры к новым главам.Также, не забывайте ставить ⭐ и комментарий, мне очень важно знать, что вы думаете))