2

В северной части деревня оканчивалась заброшенным кладбищем за толстойкирпичной стеной, церковью без креста и длинным каменным строением. От негоеще издали несло сывороткой, мочой и болотом. Капитан сам привел сюдачетвертый взвод и, оглядев местность, сказал, что это самый выгодныйучасток. Окоп он приказал рыть в полный профиль. В виде полуподковы. Сходами сообщения в церковь, на кладбище и в ту самую пахучую постройку. Онспросил командира взвода, ясен ли ему план оборонительных работ. Тот сказал,что ясен, а сам стоял по команде "смирно" и изумленно глядел не в глаза, а влоб капитана. -- Ну что у вас? -- недовольно сказал капитан. -- Разрешите обратиться... Чем рыть? Командир взвода спросил это шепотом. У капитана медленно приподняласьлевая бровь, и от нее наискось через лоб протянулась тонкая белая полоска.Он качнулся вперед, но лейтенант поспешно сам ступил к нему навстречу, икапитан сказал ему почти на ухо: -- Хреном! Вас что, Ястребов, от соски вчера отняли? Алексей сразу не понял смысла сказанного капитаном. Он лишь уловил вего голосе приказ и выговор, а на это всегда надо было отвечать однимсловом, и он сказал: "Есть!" -- Окоп отрыть к шести ноль-ноль! -- строго напомнил капитан и пошелвдоль улицы -- прямой, высокий и в талии как рюмка. Через несколько шагов онвдруг обернулся и позвал: -- Лейтенант! Алексей подбежал. -- Взвод разместите в крайних семи домах. Спросите там лопаты и кирки.Ясно? Взвод перекуривал у церкви. Алексей отозвал в сторонку своего помощникаи отделенных и слово в слово передал им приказ капитана. Он сохранил всеоттенки его голоса, когда спрашивал, ясен ли план оборонительных работ.Любой из этих пяти курсантов сразу и навсегда обрел бы в нем тайного друга,если б задал вопрос, чем рыть окоп. Тогда все повторилось бы -- от хрена ссоской до лопат и кирок -- и горючая тяжесть стыда перед капитаном оказаласьбы поделенной с кем-то поровну. Но помкомвзвода сказал: -- Рыть так рыть. Третье отделение, живо по хатам шукать ломы и лопаты,пока другие не захватили! И через час четвертый взвод рыл окоп. Полуподковой. В полный профиль. Сходами сообщения в церковь, на кладбище и в опустевший коровник. Только наэтот срок и хватило Алексею досады и горечи от разговора с капитаном. У негоснова и без каких-либо усилий образовался прежний порядок мыслей, чувств ипредставлений о происходящем. Все, что сейчас делалось взводом и что было доэтого -- утомительный поход, самолеты, -- все это во многом походило наполевые тактико-инженерные занятия в училище. Обычно они заканчивались черезтри или шесть дней, и тогда курсанты возвращались в казармы и учебныеклассы, где опять начиналась размеренно-скучная жизнь с четкой выправкойтела и слова, с тревожно-радостной, никогда не потухающей мечтой обаттестации. Дальше этого не избалованный личным напряжением мозг Алексеяотказывался рисовать что-либо определенно зримое. В то, что он уже две недели как произведен в лейтенанты и назначенкомандиром взвода, Алексей верил с большим трудом. Временами ему казалось,что это еще не взаправду, это только так, условно, как на занятиях, и тогдаон тушевался перед курсантами и обращался к ним по имени, а не так, как былоположено по уставу. С еще более нечетким и зыбким сознанием воспринималась им война. Тут оноказывался совершенно беспомощным. Все его существо противилось томуреальному, что происходило, -- он не то что не хотел, а просто не знал,куда, в какой уголок души поместить хотя бы временно и хотя бы тысячную долютого, что совершалось: пятый месяц немцы безудержно продвигались вперед, кМоскве... Это было, конечно, правдой, потому что... потому что об этомговорил сам Сталин. Именно об этом, но только один раз, прошедшим летом. А отом, что мы будем бить врага только на его территории, что огневой залпнашего любого соединения в несколько раз превосходит чужой, -- об этом и ещео многом, многом другом, непоколебимом и неприступном, Алексей --воспитанник Красной Армии -- знал с десяти лет. И в его душе не находилосьместа, куда улеглась бы невероятная явь войны. Душа и сердце были занятыдавно для него привычным, нужным и очень дорогим... Окоп был отрыт к установленному сроку. Только ход сообщения в церковьвывести не удалось: двухметровой толщины каменный фундамент уходил куда-то впреисподнюю. Помкомвзвода предложил пробить в фундаменте брешь связкойгранат, но Алексей сказал, что на это нужно разрешение капитана. Утро наступило немного морозное, сквозное и хрупкое, как стекло. Прямонад деревней стыло мерк месяц. Первый снег так и не растаял. За ночь онслежался в тонкий и гладкий, как бумага, пласт. К ротному КП Алексей пошелпо задворкам, ненужно далеко обойдя кладбище, -- снег тут был нетронуточист, и он осторожно и радостно печатал его новыми сапогами, и они казалисьему особенно уютными и фасонистыми. "В хромовых бы сейчас! Я их еще ни разуне надевал... " Командный пункт размещался в центре деревни в кокетливом деревянномдомишке под железной крышей. Над его крыльцом висел бурый лоскут фанеры счуть проступавшими синими отечными буквами. "Правление колхоза "Рассвет".Связной курсант доложил Алексею, что капитан только что ушел в третий взвод. -- Это на левом фланге, -- вдруг с начальническим видом объяснил он,но, смущенный своим тоном, тут же добавил: -- А ваш правый, товарищлейтенант... Алексей снова вышел на задворки, неся в себе какое-то неуемное,притаившееся счастье -- радость этому хрупкому утру, тому, что не засталкапитана и что надо было еще идти и идти куда-то по чистому насту, радостьсловам связного, назвавшего его лейтенантом, радость своему гибкому молодомутелу в статной командирской шинели -- "как наш капитан!" -- радостьбеспричинная, гордая и тайная, с которой хотелось быть наедине, но чтобыкто-нибудь видел это издали. Он шел мимо обветшалых сараев, давно, видать,заброшенных и никому не нужных, и в одном из них, горбатом и длинном, какрига, еще издали заметил настежь распахнутые ворота, а в их темном зеве --неяркий свет не то фонаря, не то костра. Алексей направился к сараю и вглубине его увидел кухню с разведенной топкой, облепленную засохшей грязьюполуторку, старшину и нескольких курсантов из первого взвода. Ни кухни, ниполуторки на марше не было, но у Алексея даже не возник вопрос, откуда онипоявились, и, не расставаясь со своим настроением, он громко и веселокрикнул: -- Здравия желаю, товарищи тыловики! Ему ответили сдержанно, по-уставному, -- старшина тоже, -- и из-закузова полуторки вышел капитан. Он опять был с хворостинкой и застегнут изатянут так, словно никогда не раздевался. Он козырнул Алексею издали,какую-то долю секунды подержал поднятой левую бровь и сказал: -- Старшина! Четвертый взвод получает еду первым, третий -- вторым, апервый -- последним. Лейтенант! Возьмите здесь каски для взвода и три ящикапатронов. Сообщите об этом лейтенанту Гуляеву. Окоп готов? Алексей доложил. Подорвать фундамент церкви капитан не разрешил. По егомнению, четвертый взвод должен беречь свои гранаты для других целей. Соседом слева у Алексея был второй взвод. Его окоп извилисто пролегал вглубь деревни на виду противотанкового рва. На стыке взводов в кольце голыхосин одиноко стояла опрятная, побеленная снаружи изба, за десяток шагов ещепахнувшая простоквашей, -- когда-то тут был сепараторный пункт. Командиравторого взвода Алексей нашел в этой избе: тот заканчивал банку судака втоматном соусе. -- И пуля попэ-эрла по каналу ствола! -- остановившись у порога, сказалАлексей, подражая преподавателю внутренней баллистики в училище майоруСучку. Они несколько минут хохотали, не сходясь еще, мимикой и жестамикопируя движения и походку чудаковатого майора, потом разом подобрались,вспомнив о своих званиях, и Алексей сказал о кухне, касках и патронах. --Вам все ясно, лейтенант Гуляев? -- Ясно, -- солидно отозвался Гуляев. -- Сейчас пошлю получать. Второйвзвод не задержится, это вам не какой-нибудь там четвертый. -- При отступлении тоже? -- Русская гвардия никогда не отступала, лейтенант Ястребов! Пошли,покажу свое хозяйство. На крыльце надо было зажмуриться. Снег не блестел, а сиял огнисто,переливчато-радужно и слепяще -- солнце взошло прямо за огородами деревни.Свет все нарастал и ширился, и вместе с ним, по рву, в деревню накатно, тугои плотно входил рокот. Алексей и Гуляев обогнули угол избы. Впереди рва,пока хватало глаза, пустынно сиял снег, и на нем нарисованно голубел лес, аближе и левее чуть виднелось какое-то селение. -- Самолеты! -- сказал Гуляев. -- Видишь? На четыре пальца правее лесагляди... Ну? -- Это галки там, -- не сразу, но слишком своим голосом сказал Алексей,а рокот уже перерос в могучий рев, и теперь было ясно, что лился он с неба. Самолеты и в самом деле шли кучной и неровной галочьей стаей; ониувеличивались с каждой секундой, и круги пропеллеров у них блестели насолнце, как матовые зеркала. Их было не меньше пятидесяти штук. Каждый летелв каком-то странном ныряющем наклоне, с растопыренными лапами, с коричневымносом и отвратительным свистящим воем. -- Заходят на нас! -- почти безразлично сказал Гуляев, и Алексей увиделего мгновенно побелевший, совершенно обескровевший нос и сам ощутил, какпохолодело в груди и сердце резкими толчками начало подниматься к горлу. -- Пошли по взводам? -- спросил он у Гуляева. Тот кивнул, и каждыйподумал, что не побежит первым. Они пошли под осинами томительно медленно, но бессознательно тесно, иоба были похожи на людей, застигнутых ливнем, когда укрываться негде и нестоит уже. Рев в небе превратился к тому времени в какую-то слитную чугуннуютяжесть, отвесно падающую на землю, и в нем отчетливо слышался прерывистыйшелест воздуха. Упали они одновременно плашмя, под одной осиной, и мозгкаждого одновременно отсчитал положенное число секунд на приближениешелестящих смертей. Но удара не последовало. Наверное, они одновременнооткрыли глаза, потому что разом увидели метавшиеся по снегу, по осинам и поним самим лохматые сумеречные тени от пролетавших самолетов. И они разомподнялись на ноги, и Гуляев устало сказал: -- На Клин пошли... У него по-прежнему был белый и острый, как бумажный кулечек, нос. Несводя с него глаз, Алексей сказал шепотом: -- Ну, я пойду к себе, Сашк. -- Ну, пока Лешк. Заглядывай.