Ошибка Десятая

Мальчишка не пытается отстраниться. Даже если ему сейчас больно сжимают талию, грубо хозяйничают языком во рту, вдавливают в диван, – не важно. Ведь это делает Дазай. Пусть жестоко и, относительно, принудительно, но он сам сейчас трогает Рюноске.

Акутагаве достаточно чувствовать его прикосновения, чтобы возбудиться.

Наставник разрывает поцелуй. Он пытается увидеть в серебристых глазах хоть капельку страха. Но там только ещё более помутневший взгляд. И от этого Осаму разрывает гнев.

– Ещё бы я хотел бы, чтобы ты научился подчиняться, – шипит мужчина, – как нормальный подчинённый.

Всё замирает. Учитель не двигается с места, лишь ожидающе смотрит на мальчика. Дазай не дёргается даже тогда, когда слабые ручки ложатся на его макушку и шею.

– Я бы тоже хотел быть нормальным подчинённым, – тяжело выдыхает бледнокожий.

Акутагава жалок. Но Акутагава умеет давить на жалость лучше, чем любой маленький ребёнок – это основная причина, по которой парень его ненавидит. Потому что это отродье может вытянуть всю нежность из человека. Потому что он может заставить Осаму хотеть расцеловывать каждую частичку тела этого мальчишки.

– Ты не хочешь этого делать, потому что ты мой учитель? – держа в руках печенье, спросил ребёнок.

– Нет.

– Почему тогда?

– Так будет лучше для тебя.

И для самого Дазая тоже. Ему нельзя становиться хоть немного добрым, как Исполнителю Мафии. Огай говорил об этом. А для самого Рюноске так будет лучше в первую очередь, но уже по другой причине.

И учитель надеется, что боль отрезвит этого ребёнка, ведь все уже поняли, что мальчик далеко не мазохист.

– Жалкая псина, – возвращаясь к своему обычному, надменному тону, спокойно произносит старший.

Мальчишка издаёт подобие писка, когда его резким движением переворачивают на живот. Когда его бёдра чуть ли не до хруста сжимают, приподнимая. Акутагаве больно, но он не собирается останавливаться. Пусть так – в любом случае немного приятно.

Наставник от нахлынувшей злости царапает нестриженными ногтями выпирающие рёбра, когда замечает, что у младшего стоит. От чего мальчик издаёт короткий писк.

Реально, как собака.

Хочется сделать приятнее, но Осаму лишь стягивает с мальчишки штаны вместе с трусами. Тот заслужил. Так надо. Даже если сейчас он послушен. Старший снимает собственную одежду, оставаясь, также как и второй, только в футболке. Первый раз в жизни он не рад тому, что у него стоит в такой момент.

Дазай склоняется к покрасневшему ушку мальчишки:

– Сделай одолжение соседям – не скули громко, – нашептал на ухо наставник, нежно огладив талию.

Младший закусил губу чувствуя, как что-то упирается ему в колечко мышц. Он потерпит.

И не важно, что без подготовки.

И не важно, что так грубо.

И не важно, что тот вообще-то девственник.

Заслужил.

Акутагава болезненно рыкнул, когда в него вошли во всю длину. По щеке скатилась слезинка, но всё же немного приятно. Приятно от того, что это именно Осаму. Осаму, который хотел бы отыметь его при других обстоятельствах. Рюноске искусывал губы, чувствуя резкие толчки внутри себя. Благо кровь, немного, но заменяла смазку. Двигаться в нетронутом теле в быстром темпе приятно. Чувствовать, как и так узкий проход сжимает член – непередаваемое ощущение. Даже секс с профессиональными проститутками не сравниться с этим. Хоть ему и хотелось услышать, как бледнокожий будет сладко стонать под ним, а не утыкаться лицом в подушку

– И чё ты опять слёзы льёшь? – даже не дрогнув голосом, вопросил старший.

Не услышав ответа, учитель ускорил темп. Младший прекрасно знает, что нельзя игнорировать вопросы тех, кто старше по званию. Дазай сжимал ягодицы, не обращая внимания на болезненные стоны.

Второй не будет просить о том, чтобы тот остановился или прекратил. Нет. Ему достаточно этого, ведь он готов признать, что не заслужил хорошего обращения. Всё, что ему остаётся – терпеть, получать удовольствие и задыхаться в очередном приступе плеврита.

И Акутагава кончает первым. Чуть позже – Осаму.

– Почему плачешь? – больно оттягивая волосы ребёнка.

– Они сами текут, – тихо шепчет мальчик, когда его снова разворачиваются лицом к наставнику.

– Я тебе уже говорил, что Членам Портовой Мафии лить слёзы нельзя, – спокойным голосом произносит старший.

В его взгляде снова гнев, презрение. Снова жестокая маска. А может и не маска.

Дазай собирается встать, но младший вовремя соображает, что тот хочет уйти. Рюноске слабо хватается за ткань футболки, на что получает озлобленный взгляд.

– Не уходи! – вскрикивает ребёнок, ещё более заливаясь слезами.

У Осаму сердце пропускает удар, но он остаётся стоять столбом. Всё, что учитель сейчас может – сделать вид, что ему всёравно.

– Ты ведь больше не придёшь, да? – рыдая и сжимая руки в кулаки, шепчет мальчишка.

Мужчина мешкает, сверля взглядом покрасневшие глаза. Какой же жалкий и милый мальчик.

Блять, Рюноске.

Бледнокожий айкает, когда его резко хватают за ухо. Ему сложно даже двигаться, но он послушно следует за, от чего-то сорвашемуся с места, наставником. Акутагава не понимает, как оказывается абсолютно голым в душевой кабине.

– Отродье, – шипит старший, когда мальчик чуть не падает. – не можешь стоять – держись за что-нибудь!

Младший лишь шумно выдыхает. Даже не извинился. Да и если он прошепчет банальное «прости», то Дазай всеравно не услышит, из-за шумящей воды.

Стыдно

Стыдно стоять с кем-то под душем. Совместные купальни всегда смущали Рюноске. Ну а стоять, опираясь на грудь старшего – это слишком. Но ноги не держат. Режущая боль между ними не даёт нормально даже ходить. Из-за этого колени сводятся. А ещё мальчика смущает сперма на его теле. Учитель хоть и не спустил внутрь, но презерватива на нём ведь не было. Выглядит, как маленькая шлюшка

Но Акутагава даже не краснеет, когда чужуя рука лезет во внутреннюю сторону бедра. Румянец снова накатывает лишь тогда, когда волос его волосы буд-то что-то отпускает. На лицо ложится мягкая, чёрная и немного белёсая на концах чёлка. Вода уже не бежит, от этого наступает неловкое молчание.

– Мне казалось, что ты всё отрезал.

– Я отращиваю.

Дазай шумно вздыхает, толкая мальчика в сторону. Младший чуть не падает, но стена его спасает. Оперевшись о неё плечом, взгляд встречается с зеркалом. С зеркалом, которое Рюноске ненавидит. Потому что оно в полный рост. От чего мальчишка хочет отойти, но его хватают за, сейчас объёмные, волосы.

– Смотри, – встав позади, приказывает Осаму.

Глаза красные от слёз и это видно даже сквозь чёлку. Под ними небольшие фиалковые мешки. Нос румяный. Само лицо бледное, как у мертвеца. Шея тонкая. Острые, как ножи, ключицы. Рёбра, готовые вскоре проткнуть кожу насквозь. На них несколько алых полос. Чуть ниже тоже розоватые отметины, но уже на линии ярко выраженной талии. Следы на островатых бёдрах идеально подходят под руки наставника. И всё это на отвратительно белой, как снег, коже. Выглядит почти так же, как когда его подобрал на улице парень в бинтах.

– Ты хочешь сказать, что вот с этим можно добиться хоть каких-то результатов? – голос старшего звучал достаточно тихо и ласково.

Мальчик не отвечает, лишь закусывает, и так искусаную в кровь, губу. Ему и до этого не приятно было своё отражение разглядывать. Сейчас оно ещё более противное, чем раньше. Да ещё и позади стоит наставник в чуть промокшей футболке. А Акутагава абсолютно голый. Заметив румянец на щеках, Дазай  слабо толкает младшего к корзине с постираной одеждой. Тот непонимающе смотрит, но встречаясь с холодным взглядом, быстро берёт, попувшуюся под руку, рубашку. Старший облокачивается спиной о умывальник и складывает руки на груди, наблюдая, как ребёнок, стараясь не упасть, пытается застегнуть пуговицы.

– Ровно встань, – заметив, что всё закончено, твердит Осаму.

Мальчик моляще взглядывает на наставника, но, не увидев в его взгляде хоть каплю жалости, пытается устоять. Но ноги не слушаются – отдаваясь болью в промежности, разъежаются в разные стороны.

– Ты знаешь, что я не буду долго ждать, – раздраженный голос заполняет комнату.

Младший лишь упорно кряхтит. Ему больно даже просто стоять, не то что ровно. Но всё же он как-то сводит ноги вместе, опираясь рукой о тумбу. Однако, старший всё ещё недоволен.

– Руки по швам.

– Но Дазай-сан... – жалостливо просит мальчишка, но Дазай даже не дёргается.

Бледнокожий медленно, иногда вздрагивая, опускает. Он стоит, но готов упасть хоть сейчас. Ему не дают это сделать только потемневшие в цвет тёмного дерева глаза. У самого же Рюноске очи уже блестят от накопившихся слёз.

– Ну ты ведь по-другому не понимаешь, да? – прикрыв веки и неожиданно мягко улыбнувшись, спросил учитель.

Не услышав ответа, старший всё же разлепляет глаза. В них пусто, даже нет ни капельки презрения. Они выглядят, как рыбьи – ни бликов, ни света, ни страха. Но на самом лице мягкая, натянутая улыбка.

– Тебя ведь обязательно каким-нибудь кнутом отхлестать нужно, чтобы ты место своё знал, – его голос звучит до ужаса ласково. – А потом ты ещё таким жалким взглядом смотришь, будто у меня другой выход был, – он чуть склонил голову. – Стоит к тебе проявить хоть немного доброты душевной, так мы сразу реветь начинаем, доводим себя до предсмертного состояния, – Осаму подходит к нему вплотную, опустив руки. – Начинаем меня вынуждать калечить тебя, да? Ты ведь не мазохист – не любишь, когда больно.

Хотелось снова начать плакать, но Рюноске лишь снова искусывал губы, а очи уже были красными.

– Любишь закатывать истерики, что ты никому не нужен. А разве таким ты хоть кому-то понадобишься?

Младший с рваным свистом выдыхает. Боль теперь сковывает всё его тело. Он не этого хотел. Он хотел просто хотя бы иллюзию о том, что он что-то значит. Он хотел чтобы Осаму признал его нужным.

Кап

Комнату заполняет звонкий звук пощёчины.

– Зря я тебе разрешал рыдать перед собой, – шепчет старший. – Думаешь, что имеешь право на слёзы? У подчинённых нет права даже на эмоции.

– ...Извини.

– К чему мне твои извинения? Они ведь всеравно уже текут.

Мальчишка старается их остановить, но получается только наоборот. Мальчик хочет прижаться ближе к наставнику, но тот его отталкивает на прежнее расстояние.

Ему ведь нельзя касаться его без разрешения.

– Ты не достоин даже пули в лоб, Акутагава-кун.

Его усаживают на край ванны. Осаму осторожно снимает намокшие бинты с бледной руки. Взору предстают несколько тонких порезов. Капли из очей постепенно заканчиваются. Дазай достаёт с полки аптечку, которую уже давно приметил, и вытаскивает из неё бинты.

– Зачем, Дазай-сан? – его голос немного дрожит, но Рюноске всё же может нормально говорить.

– Потому что я виноват в том, что ты лишился девственности не самым лучшим способом, – бурчит себе под нос учитель. – Просто стараюсь загладить свою вину.

На это мальчик лишь одёргивает руку:

– Всё нормально, Дазай-сан. В этом не было ничего такого.

Но наставник хватает того за запястье, прошептав тихое «Заткнись». Ребёнок слушается. Осаму зол. Зол, потому что тот даже не понимает к чему «это» было. Ему ведь приятно даже так.

– Я тоже ненавижу себя за это, – шепчет мальчик.

– За что именно? – перематывая поверхность с порезами, спрашивает Дазай.

– За то, что мне всё это нравиться, – тихо произносит мальчик. – За то, что не могу стать таким, каким ты хочешь. Ещё я ненавижу себя за то, что ты меня ненавидишь.

– У меня есть другие причины, чтобы тебя ненавидеть.

– У меня есть ещё много причин, по которым я себя ненавижу.

Старший лишь тяжело выдохнул:

– Ты же понимаешь, что у нас никогда ничего не будет?

Осаму всё решил совсем давно. Бледнокожий об этом догадывался и был готов к этому, но почему-то сердце всеравно больно сжалось, а взгляд стал разочарованным. Он понимал всё, но даже так склонил голову, пряча лицо за чёлкой. Акутагава знал с самого начала, но пальцы сжались в кулаки. Наставник лишь крепче сжал тонкую ручку.

– Я ведь предупреждал, Акутагава-кун.

– Так будет лучше для тебя.

– Тебе станет только хуже.

– Это для твоего же блага.

– Дазай-сан...

– Так тоже будет лучше для тебя.

Мальчик замялся, тихо шмыгнув носом. Нет, он ведь так долго к этому шёл. Не могли его планы так погибнуть. Ему может и будет больно, но можно потерпеть.

– У нас ничего не будет, но давай оставим эти ночи такими, как сегодня? – тихо-тихо шепнул мальчишка.

Старший ничего не ответил. Он слабо огладил бледную руку. Осаму немного приблизился, ухватив пальцами подбородок младшего. Тот не плакал, хоть глаза и оказались у него сверкающими от слёз. Хотя их немного прикрывала нестриженная чёлка, о которой до этого никто не знал.

– Я не плачу, – Рюноске моляще взглянул в глаза наставника.

Тот лишь промычал короткое «угу», после сопрекоснувшись губами со лбом мальчика.

Аку-челкарь :D