Ошибка Восьмая

Было ли это ошибкой?

Возможно, да. Делать «то, что тебя говорят» не является большой проблемой. Это не сложно. Если делать так, как сказал учитель, то всё может наладиться. Но у Акутагавы другое мнение на этот счёт.

А что не так?

Что налаживать? У него никогда не было всё впорядке. Он никогда не был нужен кому-то. Что ему возвращать назад? Бесполезные разговоры в ночи, что приносили только боль? Синяки на бледном теле? Разбитую переносицу и раздавленные под ботинком фаланги пальцев?

Вернуть губы наставника?

Да, Рюноске – псих. Рюноске – помешаный идиот. Помешанный не только на мягких, тёплых, слегка влажных устах, но и на самом Дазае. На его словах, повадках, взглядах, движениях, голосе, руках, волосах, бинтах, губах, пальцах, фигуре, коже и на всём остальном. Он не любит боль, он просто зависим от Его прикосновений. Это самый желанный наркотик. Из-за этого наркотика, Акутагава согласился остаться в Мафии.

И мальчик заставит Осаму касаться себя. Учитель будет вынужден его бить. А мальчишка будет себя убеждать, что кроподтёки на нём – это любовь.

И Дазай дотронулся. Больно сжал подбородок, попытался заставить есть. Но это не то, чего хочет мальчик, ведь наставнику он не нужен. Не нужен, как жалкая шавка с переулка. Кто-нибудь бы сказал, что «Будь бы ты послушным, был бы нужным». Только вот, Рюноске был послушным два года. Рюноске уже был ещё более хорошим мальчиком две недели – безрезультатно.

Если Осаму не признает его нужным, то Акутагава умрёт от истощения или в приступе плеврита, захлебнувшись в собственной крови. Почему так мучительно? Потому что он не заслужил безболезненной смерти.

Ему больно и сейчас. Отвратительно больно. Мальчишка хочет кричать от кома в горле, от жгучести глаз и от какого-то узла внизу живота.

Мальчик часто плачет. Часто мастурбирует, хоть трогать себя всё ещё противно. Отвратительно, но другого выхода Рюноске не видит. Нет, точнее другой выход есть, но ни с кем таких отношений ему заводить не хочется. Сама подобная мысль кажется противной. Да и с людьми сильно сближаться ему запрещено, как и всем подчинённым.

– Акутагава-кун.

– Да, Мори-сан?

Мальчишка редко оказывался в этом тёмном кабинете. Когда Акутагаву просили явиться к самому Боссу, то его достаточно сильно трясло. Но стоило сюда войти, в это мрачное, тихое место, все нервы улетучивались. Здесь находился идеальный мир умиротворения.

– Ты не появляешься в школе уже достаточно долгое время, – размеренный, успокаивающий голос ласкал слух, – и если не придёшь туда в следующий понедельник, то тебя исключат.

– Вы хотите, чтобы я снова начал ходить в школу? – слабый голосок не заставил себя долго ждать.

Но в ответ он получил усталый смешок:

– Нет, вовсе нет, – помотал головой Огай. – Я хочу узнать хочешь ли ты вернуться.

Рюноске слегка оторопел. Вопрос казался таким простым, но ответить мальчик не мог.

– ...Мори-сан, вы ведь сами знаете, что у подчинённых нет желаний... – виновато склонил голову Акутагава.

– Присядь, я же вижу, что ты стоять уже не можешь.

Мальчишка хотел что-то возразить, но стоило Огаю хлопнуть в ладоши, как мальчику уже принесли мягкий стул. Теперь возражать смысла не было, лишь присесть и почувствовать недолгую эйфорию.

– Все те правила, которые поставил Дазай тут не работают, – неожиданно начал Босс. – В моём кабинете можно играть только по моим правилам, – мягко улыбнулся мужчина, видя как Рюноске старательно пытается слушать, пытаясь не отвлекаться на приятную мягкость для собственной спины. – Да и вопрос этот прозвучал не для подчинённого, а для обычного ребёнка.

Бледнокожий закусил губу, всё ещё не зная, что отвечать.

Чего он хочет? То что желает этот мальчишка, может подарить только один единственный человек.

– Не знаю... – пожал Акутагава плечами. – Мне нравится учиться, но иногда это бывает слишком сложно. Ещё в школе у меня друзья, но, если честно, сейчас я бы не хотел кого-либо видеть, – мальчик не сдержался и поставил руки на стол, подперев одной голову.

Мори не стал заострять на этом внимание, а лишь задумчиво промычал:

– Ты достаточно много знаешь для Члена Портовой Мафии, – его взгляд мягко устремился на ребёнка. – Да и жизнь у мафиози утомительна. А если добавить к этому всему ещё и множество разных уроков, так вообще с ума можно сойти. Я думаю, что у тебя и так много рутины.

– Пожалуй, я с вами соглашусь, – неожиданно вспомнив какое-то слово для светской беседы, мальчишка заправил волосы за ухо. – Я не хочу обратно.

– Как ты вообще? – вдруг спросил Огай.

Как он? Рюноске и сам бы хотел это знать.

– Всё хорошо, – непринуждённо ответил бледнокожий.

– Тут не работают правила Дазая, Акутагава-кун, – спокойно напомнил тот.

– Я понял, – незамедлительно прозвучали слова.

Вопрос послышался снова:

– Как ты?

– Всё хорошо.

Ожидающий взгляд грозно устремился на уставшее личико. На самом деле, сердечко Рюноске стало биться быстрее, но ему слишком плохо, чтобы выражать эмоции.

– ...Но могло быть лучше, – добавил мальчик.

– Надеюсь, тебе стало хоть немного легче, – Огай прикрыл сонные глаза. – Уже поздно – иди домой.

Мальчишка встал и молча поклонился. Да, стало немножко легче. Рюноске тихо прошёл по ковру к двери и уже хотел выйти, но остановился.

– Запомни, Акутагава-кун, – неожиданно заговорил Босс, – ты не имеешь права лгать мне ни как ребёнок, ни как подчинённый. Никакой человек не имеет права здесь мне лгать, – грозно добавил он.

На некоторое время воцарилась тишина. Бледнокожий виноват и готов это признать. Признать, как кукла, не как Рюноске.

– А если я потеряю всю свою человечность, то я останусь человеком, Мори-сан?

***

01:43

Он поздно пришёл домой. Ноги его не держат даже в помещении. Акутагава слишком слаб даже для того чтобы просто выпить стакан воды. Ему плохо и физически, и морально.

Но так и должно быть, наверное.

Если то, что мальчик желает больше всего на свете не сбудется, значит так нужно. Значит не заслужил. Хоть и старался быть хорошим мальчиком.

Так правильно.

Рюноске больше ничего не нужно. У него есть почти всё. Всё, что есть у обычных людей. Но он не обычный. У всех эсперов что-то не так с головой. Однако, кто-то утверждает, что у всех тех, кто обладает разумом что-то не так. Разум может убить.

А у мальчишки разума два. И оба обладают ужасными мыслями.

Иметь возможность осознавать – отвратительно. Если бы Акутагава не мог понимать всего этого, было бы проще. Но его жизнь нельзя сделать проще – это незаслуженно.

Но мальчик хотел бы понять, что делать.

– Извините за ожидание, Дазай-сан.

В ответ ничего не последовало. Как обычно. Лишь глаз обратил на него внимание, но в нём было что-то непонятное. Ни злость, ни гнев, ни разочарование, ни отвращение. Что-то чуждое.

Снова больно.

Мальчишка осторожно лёг на диван. Его немного трясёт то ли от слабости, то ли от чего-то ещё.

Он молча даёт обхватить и притянуть к себе чужим рукам. Куколка безмолвно прижимается ближе. Рюноске, крича внутри себя, хочет повернуться лицом к наставнику. Акутагава, рыдая где-то глубоко в сердце, хочет большего.

– Если я принесу инжир, то ты поешь? – уткнувшись носом в макушку, вдруг спрашивает Осаму.

Внутри что-то ёкает. Ёкает достаточно сильно, чтобы мальчику захотелось плакать.

– Нет, – пытается сухо ответить он, но голос предательски вздрагивает.

– Смерть от голода – не самое приятное – прошептал парень.

– Тебе какое дело до моей смерти? – прошипел второй.

– Если ты умрёшь, то все эти три года прошли зря, – говорит уже куда-то в пустоту Дазай.

Хочется его заткнуть. Заткнуть своими устами. Чтобы он больше ничего не говорил. Чтобы остались во всём мире только они вдвоём.

– Тебе каждый день что-то не так – ты сам знаешь, что это всё зря, – обиженно шепчет мальчик.

Мальчишка не слышит ответа, только успокаивающее дыхание. Он чувствует, как руки крепче его обхватывают.

– Ещё в первый день ты сказал, что если от меня не будет пользы, то застрелишь меня, –  напомнил Акутагава.

– Хватит.

– Что тебе ничего не будет, если я подохну, – не унимался бледнокожий, чувствуя сжимающие его футболку пальцы.

– Хватит.

– Так давай, я ведь тебе не нужен! – шипит мальчишка.

– Рюн... А...

– ...Оске, – всхлипывает Акутагава, – Рюноске. Просто Рюноске!

Он чувствует, как ладонь зажимает его рот. Чувствует, как внутри завязывается некий узел.

– Рюноске, успокойся, – нежно проходит над ухом шёпот.

Но слёзы ещё быстрее начинают течь.

Осаму первый раз в жизни назвал его по имени.

– Ты сам вынуждаешь меня ненавидеть тебя, – всё ещё нежно шепчет парень, а после опускает руку.

– Я был хорошим, – всхлипывает бледнокожий. – Ты сделал вид будто всё как обычно.

– Дело не в том: хороший ты или плохой, – убирая большим пальцем слезинки, продолжал Дазай. – Стоит что-то сделать, так ты сразу считаешь, что это навсегда.

Ладонь мягко ложиться на его красную щёку, поворачивая лицом к себе. Солёные капельки уже не стекают, ведь они все закончились.

– Думаешь, если тебя случайно поцеловали один раз, то обязательно сделают это ещё раз? – произносит Осаму, вглядываясь в заплаканые глаза.

– Но Дазай-сан...

– Это гормоны, Рюноске, – качает головой наставник.

Хочется расплакаться сильнее, но не получается.

– Терпи, – вновь шепчет парень. – Оно скоро пройдёт.

– Пожалуйста...

И Дазай целует, но не губы. Он целует в нос, в лоб, в щёки, в уголки глаз, в переносицу, но не касается уст. Отстраняется, а второй обиженно смотрит, как маленький ребёнок. У Осаму в глазах ничего не изменилось. Для него это ничего не значило.

– Думаешь, если я сегодня добрый, то завтра будет то же самое? – он заставляет посмотреть себе в глаза. – Если мне в голову взбредёт, то я завтра могу вообще не прийти.

– В любое завтра ты можешь не прийти, так дай мне почувствовать это сегодня, – его голос всё ещё дрожит.

Тонкая рука тянется к чужой голове, но останавливается в миллиметре от неё.

– Если ты не про мою голову, то тогда тебе станет только хуже, – опускает бледную ладонь себе на макушку наставник.

Волосы у Осаму мягкие, как пух. Они сами вьются вокруг пальцев, и их хочется сжать, оттянуть назад. Но не что бы парню было больно.

– Я не про волосы говорил, – шепчет мальчик.

– В таком случае, нет, – прикрывает глаза Дазай.

– Но Дазай-сан...

– Заткнись, – более грубо отвечает наставник. – Вот почему пока на тебя не наорёшь ты не слушаешься?

И Акутагава не знает почему. Просто так получилось.

– Где у тебя кухня?

– Зачем вам?

– Или ты поешь, или ты поешь.

А нет. Что-то изменилось.