Глава 18

Банчан и Чанбин: Тихий Ужас НаутроСолнце резало глаза. Банчан лежал на боку, лицом к стене, и делал вид, что спит. Каждая клетка его тела помнила. Грубые губы Чанбина. Привкус крови. Осколки стекла, впивающиеся в спину сквозь ткань дивана. И ярость. Не на Чонина. Не на разбитую люстру. На себя. За то, что не оттолкнул. За то, что на миг захотел этого безумия.За спиной послышалось шуршание. Чанбин ворочался. Дыхание его было неровным, прерывистым – не сон, а притворство. Банчан чувствовал его взгляд на своей спине. Горячий. Стыдливый. Вопрошающий.— Я... — голос Чанбина прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Я не...— Замолчи.— Но...— Замолчи.Резко. Жестко. Как ножом отрезая.Банчан встал, не оборачиваясь. На полу, в пыли и осколках, лежали обломки люстры – жалкие, острые напоминания о вчерашнем пиздеце. Он переступил через них, пошел к крошечной кухне, чтобы вскипятить воду. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки.Ошибка. Пьяный бред. Адреналин. Ярость. Всё что угодно, только не...Чанбин тоже поднялся. Молча. Он начал подметать осколки. Каждое движение – резкое, злое. Метла скребла по полу, звук резал слух.— Я куплю новую, — пробормотал он в тишину.Банчан не ответил. Просто налил кипяток в две чашки. Черный кофе. Крепкий. Горячий. Как удар по лицу. Он поставил одну чашку на край стола рядом с Чанбином. Не глядя.— Спасибо, — Чанбин прошептал так тихо, что Банчан почти не расслышал.Они пили кофе стоя. Спиной друг к другу. В комнате пахло пылью, стеклом и невысказанным.Иногда молчание – самая громкая ссора. И самый громкий крик о помощи, который никто не слышит.Чонин: Цена Люстры и ПокаяниеМагазин осветительных приборов напоминал лабиринт из хрусталя и хромированного металла. Люстры висели рядами – холодные, бездушные, ослепительно дорогие. Чонин чувствовал себя идиотом. Его ладонь, затянутая белым пластырем, ныла. Но боль в кошельке обещала быть острее.— Вам помочь? — Продавец смотрел на него с вежливым безразличием.— Та люстра... — Чонин показал на фото в телефоне – обломки на фоне знакомой комнаты. — Была такая.Продавец скривился.— Винтаж. Италия. Снята с производства.— Есть аналог?— Есть дороже.Чонин сглотнул. Гонорар за последний концерт таял на глазах. Он кивнул.— Покажите.Новая люстра была тяжелой коробкой в его руках. Дорогой гроб для его глупости. Он тащил ее к общежитию, чувствуя, как каждый шаг отдается эхом в пустом желудке и стыде.Дверь комнаты Чанбина была приоткрыта. Чонин постучал костяшками пальцев.— Войди.Чанбин сидел на диване, смотря в пустоту. Осколков не было – только идеальная чистота и гнетущая пустота в углу, где висела люстра.— Я... — Чонин поставил коробку на пол. — Купил. Похожую. Почти.Чанбин медленно поднял взгляд. Не злой. Усталый. Пустой.— Зачем?— Чтобы извиниться. Я был пьяным идиотом. И... — он посмотрел на Банчана, стоявшего у окна. — И за вчерашнее.Банчан не повернулся. Его плечи напряглись.— Принято, — Чанбин махнул рукой. — Ставь куда-нибудь.Не "спасибо". Не "ладно, забудем". Просто... "принято". Как товар на складе. Чонин почувствовал, как стыд накрывает с новой силой.— Я помогу установить.— Не надо.— Чанбин, я...— Я сказал, не надо! — Голос Чанбина сорвался, в нем мелькнула вчерашняя ярость, тут же погасшая. Он провел рукой по лицу. — Просто... уйди. Ладно?Чонин замер, потом кивнул. Он вышел в коридор, прислонился к холодной стене. Из комнаты Сынмина доносились приглушенные голоса. Он пошел туда. Не зная, зачем.Сынмин: Лабиринт без выходовСынмин сидел на полу, окруженный схемами и проводами. Он пытался собрать новый микшерный модуль, но пальцы не слушались. Они помнили. Помнили теплоту кожи Чонина под рубашкой. Помнили его вздох, когда их губы встретились не в гневе, а в чем-то другом. В чем-то страшном и желанном.Дверь открылась. Чонин стоял на пороге, бледный, с огромными глазами.— Он меня ненавидит.— Кто? Чанбин? — Сынмин не поднял головы.— Да. И Банчан... он даже не посмотрел.— Они не ненавидят тебя. Они ненавидят ситуацию.— А ты?Сынмин замер. Провод выскользнул из пальцев.— Я что?— Ненавидишь меня? За вчерашнее? За... за то, что я полез?Сынмин поднял глаза. Чонин стоял, съежившись, как провинившийся щенок. Порез на ладони выделялся красным под пластырем.— Я не ненавижу тебя, — сказал Сынмин тихо. — Я... не понимаю тебя.— Что не понять? — Чонин шагнул ближе. — Что я влюбился в самого сложного, закрытого и ебанутого парня в группе?Тишина.Слова повисли в воздухе, тяжелые, как гири. "Влюбился". Не "нравится". Не "зацепило". Влюбился.— Ты пьян? — спросил Сынмин, но голос дрогнул.— Трезв как стеклышко. Или как осколок той люстры. — Чонин горько усмехнулся. — И знаешь что? Мне похер. На Чанбина, на люстру, на твои схемы. Я устал ходить по осколкам.Он упал на колени перед Сынмином, схватил его руки.— Скажи, что это не ошибка. Скажи, что я не ебусь с головой. Скажи... что я тебе не безразличен.Сынмин смотрел на их сплетенные руки. На белый пластырь. На дрожь в пальцах Чонина. Его собственная грудь сжалась.— Ты... идиот, — прошептал он.— Да. Твой идиот.И Сынмин потянул его к себе.Не для поцелуя.Для объятия.Жесткого. Нервного. Неуклюжего. Но искреннего.Чонин ахнул, уткнулся лицом в его шею. Его плечи затряслись.— Блять, Сынмин...— Заткнись. Просто... заткнись.Они сидели на полу среди проводов и микросхем. Один – плача от облегчения. Другой – сжимая его так, будто боялся, что он рассыплется в осколки.Объятие – это белый флаг. Капитуляция перед чувствами. И первая попытка склеить разбитое.Джисон и Минхо: Сумерки и ИронияКинотеатр пах попкорном и дешевым парфюмом. Джисон тащил Минхо за руку к их ряду, ухмыляясь.— Смотри, Мини! Настоящие вампиры! Не то что наши психы!— Наши психы реалистичнее, — буркнул Минхо, разглядывая плакат с бледным Паттинсоном.Они уселись в кресла. Темнота поглотила зал. На экране зазвучала меланхоличная музыка, закрутились кадры с дождливого Форкса.— Боже, она же полный лузер, — Джисон шептал на ухо Минхо, пока Белла спотыкалась в кафетерии. — Хотя... не хуже тебя, когда ты пытаешься не смотреть на меня в студии.— Убью, — прошипел Минхо, но пальцы его сжали попкорн так, что хрустнул стаканчик.— Смотри! Он же просто мудак! — Джисон тыкал пальцем в Эдварда. — Вечно хмурый, вечно страдает... Прямо как Банчан!Минхо фыркнул.— Не дразни. Он и так, наверное, рвет волосы на жопе после вчерашнего.— А Чанбин? — Джисон хмыкнул. — Тот вообще выглядел, как вампир после завтрака на солнечном пляже. Весь красный.— От злости.— Или от поцелуя?Минхо толкнул его локтем. На экране Эдвард сверкал на солнце, как бриллиант.— Бля, — Джисон захихикал. — Надо Банчана так выгулять. Может, он тоже засверкает?— Он сверкнет кулаком тебе в челюсть.— Оно того стоит!Кино – это побег. Даже если на экране – вампирская любовная история, а в голове – воспоминания о том, как твои друзья рвут друг другу глотки и целуются среди битого стекла.Минхо незаметно положил руку Джисону на колено. Тот прикрыл ее своей ладонью. Тепло. Тихо. Нормально. На два часа они могли забыть про разбитые люстры, пьяные поцелуи и неловкие объятия.После сеанса они вышли на улицу. Вечерело. Первые фонари зажигали желтые круги на тротуаре.— Ну что? — Джисон потянулся. — Теперь я понял, почему девчонки рыдали.— И почему?— Потому что Эдвард – мудак. А мудаки – это вечная любовь. — Он обнял Минхо за плечи. — Как мы.— Мы не мудаки.— О, Мини, — Джисон рассмеялся. — Мы – короли мудаков.Минхо не стал спорить. Просто прижался к нему, слушая, как смех Джисона растворяется в вечернем воздухе.Нормальность – это иллюзия. Как вампиры в «Сумерках». Но иногда, в чьих-то объятиях, можно на минуту поверить, что она возможна.Финал: Осколки и ТишинаВечером Чанбин один возился с новой люстрой. Провода, крюк, инструкция на китайском. Руки дрожали. Он чувствовал на себе взгляд Банчана. Тот сидел за столом с ноутбуком, но экран был темным. Он просто смотрел, как Чанбин борется с хрупким хрусталем.— Помощь нужна? — Банчан спросил неожиданно. Голос был глухим.— Нет.— Осторожно. Разобьешь – не куплю новую.— Я не Чонин.Тишина. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Банчана мелькнуло что-то – боль? Досада? Чанбин не понял. Он отвернулся, затягивая гайку так, что пальцы побелели.Новая люстра зажглась. Холодный, искусственный свет залил комнату. Он был ярче старого. Бездушнее.— Красиво, — пробормотал Чанбин, глядя на хрустальные подвески.— Да, — Банчан встал. — Как новенькая. Как будто ничего не было.Он вышел, не глядя на Чанбина.Чанбин остался один под ослепительным светом. Он поднял руку, тронул холодный хрусталь."Нет," – подумал он. – "Не как новенькая. Потому что я знаю, что под ней – следы от осколков. И в моей памяти – след от твоих губ."В комнате Сынмина горел только настольный светильник. Чонин спал, уткнувшись лицом в подушку Сынмина. Его дыхание было ровным. Сынмин сидел рядом, глядя на его затылок. Он осторожно дотронулся до всклокоченных волос."Ты – идиот", – подумал он без злости."Но ты – мой идиот."Осколки можно подмести. Люстру – заменить. Но трещины, которые они оставляют в душах – невидимы. И только время покажет, станут ли они шрамами... или узорами на новом стекле.