Колёса, что всё ещё вращаются

Когда машина свернула на центральную улицу города, Руан машинально взглянул в окно. Его взгляд зацепился за группу школьниц, неторопливо шедших по тротуару, смеющихся и болтающих между собой.

Сначала он смотрел на них рассеянно, почти бездумно. Но внезапно что-то защемило внутри — их форма была до боли знакомой. Бордовые платья поверх белоснежных блузок с короткими пышными рукавами, аккуратные ленты на шеях... Только ленточки у этих девочек были синими, а не жёлтыми, как у той, что однажды споткнулась прямо у его ног.

У той, кто стояла тогда перед ним, растерянная и гордая одновременно.

Изара.

Он резко выдохнул, как будто кто-то сжал его грудь. Его память, несмотря на всё, что случилось, сохранила пугающую ясность: мельчайшие детали её одежды, дрожащую прядь волос на щеке, тёплый румянец на бледной коже. Словно всё это было не когда-то, а только вчера.

Он коротко усмехнулся себе под нос — не от веселья, а от неожиданности: как глубоко запечатлелась она в его сознании.

К счастью, дорога была свободной, и машина быстро проскользнула мимо школьниц. Он подумал, что воспоминания отступят вместе с ними. Но стоило городу остаться позади, как новый образ вспыхнул в его памяти.

На повороте к Равенскрофту он увидел, как небольшая птица вспорхнула с ветки, оставив её дрожать в воздухе. И с этой мельчайшей, почти неуловимой сценой всплыло другое воспоминание: Изара, тихо говорящая о своей любви к животным.

"Они всегда рядом... куда бы ты ни пошёл", — сказала она тогда, просто, искренне, так, как могли говорить только дети или очень одинокие люди.

Теперь он наконец понял, что она имела в виду.

От этого понимания Руан ощутил, как по его спине пробежал озноб — странное, болезненное чувство, будто мир, в котором он жил, вдруг стал куда шире и пустее одновременно.

Не отдавая себе отчёта в движениях, он провёл рукой по лицу и коротко приказал:

— Остановите машину.

Шофёр резко оглянулся на него через зеркало, а затем послушно притормозил у обочины.

— В-ваша светлость! — всполошился и он, и ассистент, когда Руан без лишних объяснений распахнул дверцу и шагнул на дорогу.

— Езжайте вперёд, — бросил он, не оборачиваясь. — Я дойду пешком.

— Но... ваша встреча с графом Мэннером! Она через полчаса...

Руан захлопнул дверцу, заглушив последние слова, и твёрдым шагом направился вперёд, оставляя машину позади.

Небо над ним было тяжёлым и мутным, как вода в пруду перед грозой. С каждым шагом он словно стачивал собственное беспокойство о камни дороги. Он не знал, зачем ему нужно было идти пешком. Но чувствовал: если он сейчас останется в машине, в этом душном, отгороженном от мира пространстве, он задохнётся.

Иногда, чтобы выдержать тишину внутри себя, нужно было идти. Просто идти.

***

Новость об исчезновении Изары достигла Адриса в тот самый момент, когда университетский городок начал наполняться тонким, обволакивающим запахом роз. Весна вступала в свои права, и на этой неделе у Изары был день рождения — время, когда распускались её любимые цветы.

Чтобы заглушить тяжёлые мысли, он с головой ушёл в учёбу: с раннего утра до поздней ночи он просиживал в аудиториях и библиотеке, заполняя каждую минуту лекциями, конспектами, книгами, — лишь бы не оставаться наедине со своими воспоминаниями.

Этот день должен был пройти, как и все предыдущие, в молчаливой изнуряющей погоне за забвением. Но по пути в библиотеку он неожиданно столкнулся с группой молодых людей, в чьих лицах мгновенно узнал учеников из своего родного города, тех, кто учился вместе с ним в начальной школе.

Он коротко кивнул, намереваясь пройти мимо. Однако один из них окликнул его, голос прозвучал резко на фоне тихого гула университетского двора:

— Эй, Адрис!

Он обернулся. Это был сын местного судьи — человек, с которым его связывало детство и давно забытая дружба.

Поколебавшись мгновение, друг спросил, понизив голос:

— Скажи... это был ты?

Адрис нахмурился, не понимая.

— О чём ты?

Друг озирался, словно опасаясь чужих ушей, прежде чем тихо проговорить:

— Я про Изару Дэйли... Ты ведь знаешь?

Имя, прозвучавшее так буднично, словно выстрелило прямо в сердце. Адрис почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

— Что с ней? — выдохнул он.

— Ты правда не слышал? — Друг посмотрел на него с явным недоверием. — Лесник... её отец, и сама Изара — они сбежали. Из Равенскрофта. Ночью.

Шум весеннего ветра в верхушках деревьев заглушил на мгновение слова, но суть была ясна. Группа молодых людей за спиной друга тоже замерла, наблюдая за Адрисом. Его потрясение было слишком явным, чтобы можно было подумать, будто он притворяется. Мгновение — и стало ясно: слухи о том, что он якобы помог ей сбежать и живёт с ней в столице, были ложными.

Друг неловко поёжился, потупив взгляд:

— Ох... Прости, я не хотел говорить об этом так... резко... Я думал, ты знаешь...

Все здесь знали о нём и Изаре. О юной любви, которая казалась такой искренней, о мечтах, которые рухнули на глазах у всего Блэкхейвена. Наследник богатой семьи и бедная, безродная девочка — слишком трогательная история, чтобы не стать предметом бесконечных пересудов.

Адрис сделал шаг вперёд и, не сознавая своих действий, схватил друга за плечо.

— Подожди. Расскажи мне всё, — его голос был хриплым и жестким.

Тёплый воздух был наполнен ароматом роз, тяжёлым и сладким, но Адрис, казалось, стоял посреди ледяной зимы. Его руки дрожали, лицо стало мертвенно-бледным.

— Скажи мне всё, — повторил он, вцепившись в тонкую нить между собой и хоть какими-то новостями о ней. — Прямо сейчас.

***

Лёгкий ветерок трепал листву деревьев, выстроившихся вдоль Маркграф-роуд, заставляя их тихо шелестеть — почти так же, как в тот день, когда она споткнулась. Руан не собирался запоминать эти мелочи — шорох листвы, излом света на дорожной пыли, едва уловимый запах сирени, — но память сама выбирает, что сохранить.

Он понял: это было не только в тот день. Даже зимой, когда ветви стояли чёрными и голыми, ему чудилось, что он слышит этот шелест, как будто в кронах по-прежнему прятался ветер. Там, где они шли вместе — по этой дороге, по другим дорогам, — всегда был ветерок. Казалось, он исходил от неё.

Он остановился на том самом месте, где они простились. Тогда они долго смотрели друг на друга — и не сказали ничего. Его дыхание сбилось, стало рваным. Он закрыл глаза и прижал руки к лицу, пальцы слегка дрожали. Ласковый ветер вновь коснулся его щёк. Казалось, он не утихал с самого начала лета.

До Изары в его сердце стояла ровная, зеркальная тишина — как гладь пруда в безветрие. Её появление — этот первый ветер — вызвало в нём рябь, тревожный круг, и с тех пор он не знал покоя. Теперь казалось, будто этот ветер никогда не утихнет.

Он отнял руки от лица и посмотрел за ворота Равенскрофта. Вдалеке, в прозрачном небе, парила птица. Он пошёл вперёд — ослабляя галстук, расстёгивая ворот, будто воздух вдруг стал тяжелее.

С лёгкой усмешкой на губах, почти беззвучной, он пересёк сад, нырнул в прохладу леса, в её пространство. Ветки качались над головой, отбрасывая тени, будто лес дышал вместе с ним.

Он думал, что тоска по Изаре разрушает его жизнь, размывает её чёткие контуры, но теперь понимал: именно с этой тоски всё и началось. С каждым шагом он уходил всё дальше — от титулов, от обязанностей, от себя прежнего — в тот день, в тот самый момент, когда обернулся на звук лёгких шагов.

Сквозь солнечные блики, проникавшие сквозь листву, он увидел, как она идёт навстречу. Улыбка, удивление, неловкость, падение. В этом падение, в этом монотонном звуке он слышал собственное сердце — не громкое, но учащённое, будто ручей просочился в грудную клетку.

Когда она подняла взгляд, в её глазах отразилось лето. Не день, не сезон — вечное, живое, безмятежное лето.

— Изара... — выдохнул он, как будто её имя было заклинанием.

Смущение в её лице исчезло. Осталась только мягкость — как тёплая река, в которую он хотел бы окунуться целиком. Он протянул руку, и она взяла её, немного помедлив. Их объял ветер — тот самый, её ветер. Он улыбнулся, и она ответила тем же. Так легко. Так по-настоящему.

А если бы всё началось именно с этого? Без боли, без масок, без крови? Если бы у них был шанс? Он отогнал эту мысль — глупую, слабую, как разрезанный стебель розы, заведомо обречённый.

Он ускорил шаг, чувствуя, как перехватывает горло. Тело подчинялось не воле, а инерции.

Перед домиком лесника он остановился.

— Изара...

Он произнёс это с тем же трепетом, с каким когда-то звал приручённую лису. В его воображении она откликнулась бы — подбежала, взяла за руку, повела в лес, по тропинкам детства. Они смеялись бы, флиртовали, болтали о пустяках, а её голос звучал бы как музыка.

Он не запирал клетку. Она могла уйти — но оставалась.

Если бы наши дни были такими... осталась бы ты со мной?

Снова дунул ветер. Листва зашумела. Он вышел к опушке. Солнце било в глаза, слишком яркое. Он закрыл их, потом прикрыл лицо рукой, но не остановился.

Будто жизнь продолжалась без него — как колесо, которому никто не мешает крутиться.

Лето. Свадьба. Зелёно-голубые глаза под вуалью. Щёки цвета свежих лепестков роз.

— Изара...

Он произнёс её имя, как обещание. В этом будущем всё было понятно без слов: улыбки говорили за них.

Он остановился. Руки снова закрыли лицо. Он шёл всё дальше по кругу, как по траектории вращающихся колёс.

Новое лето. Ужин, прогулка. Рыжеволосая девочка, ковыляющая по траве.

— Папа! — крик, полный восторга. Он — на коленях, руки раскинуты. Она — в его объятиях. Изара смотрит на них, её улыбка — как у малышки.

Он хотел этого. Жаждал. Верил, что мог бы дать это ей.

Слёзы текли сквозь пальцы, падали в пыль у его ног. Маленькие пятна — всё, что осталось от мечты.

Он знал: это невозможно. Не при его имени, не при её судьбе.

Солнечный свет снова нашёл его глаза. Он всхлипнул, беззвучно, и усмехнулся.

Колёса остановились. Ветер стих. Он остался один — у воды, в тишине.

И тогда он услышал её голос. Тихий, как эхо:— Когда ты думаешь обо всём, что со мной сделал... ты сожалеешь?

Он не мог ответить иначе, чем тогда.

— Нет, — прошептал он. — Нет, Изара.

Даже если бы он мог переписать всё с начала, он бы выбрал то же. Пока он — герцог Фолькнер, а она — Изара Дэйли, они бы снова начали с того же чувства. И снова прошли бы весь путь до конца.

Он вдохнул. Руки больше не дрожали. Он застегнул ворот, затянул галстук, расправил плечи. Лишь слёзы — последние — ещё не высохли под солнцем.

Когда он вошёл в особняк, свет клонился к закату. Аларик подбежал к нему.

— Ваша светлость!

— Извините, что задержался, — спокойно отозвался он.

— Граф Мэннер ждёт вас в кабинете.

— Я иду.

Он поднимался по лестнице, вспоминая, кто он есть.

Дверь. Кабинет. Власть.

Всё должно было случиться именно так.