Тонкая кожа боли

Дрожащими руками Изара сняла с Руана пальто и пиджак. К тому времени, как она развязала его галстук и начала расстёгивать рубашку, он уже не мог дышать ровно. Испустив страстный вздох, он повалил её на кровать. Он был сверху, жар и тяжесть его тела принесли ей облегчение. Она хотела почувствовать боль не только в своём сердце, но и физически.

Прошу, растопчи меня. — подумала она. — Причини мне боль. В конце концов, только для этого и существуют наши отношения.

Она прильнула к нему, жаждая боли, которую доставляло ей пребывание с ним. Она вцепилась в его растрёпанные волосы и жадно поцеловала его в губы. Вместо того, чтобы смущаться, она радовалась стонам, которые, казалось, вырывались у неё сами по себе.

— Ах...!

Вскоре она была полностью обнажена. Он вошел в неё без предупреждения. Она извивалась под ним, во время процесса.

— Застони для меня.

Он прижал её руки к кровати. Её тело извивалось в такт его движениям, но глаза были устремлены на него холодным взглядом. Ему было приятнее слышать, как она тяжело дышит и стонет, а не произносит имя Адрис.

«Я люблю его.»

Даже если это была всего лишь ложь, которую она сказала, чтобы защитить Адриса, услышав эту фразу, он получил неимоверное удовольствие. В одно мгновение его гнев, разочарование и замешательство исчезли.

Воспоминание об этой милой фразе не отпускало его, поэтому он стал обращаться с ней ещё более грубо. Когда он начал посасывать её губы, почувствовал, как она сжимается внутри. Вскоре она начала мягко покачивать бёдрами ему в такт. В отличие от её движений, на её лице было невинное выражение, а глаза были закрыты, как будто она не осознавала, что делает. Это ещё больше раззадорило его.

— Неужели о нём думаешь? — насмешливо спросил он.

Её длинные ресницы затрепетали, но не распахнулись.

— Открой глаза, Изара, — сказал он, проникая в неё глубже.

Она задыхалась и всхлипывала, пока её миниатюрное тело извивалось под ним. Наконец она подчинилась и неохотно открыла глаза. Её бирюзовые глаза, как всегда, были полны ненависти к нему. Он заметил, что она вспотела. Её заплаканные глаза очень возбуждали. Как бы сильно она его ни ненавидела, она принадлежала ему. Этот факт приносил ему и утешение, и стыд одновременно. Находясь внутри неё, он чувствовал, что она действительно принадлежала ему. По мере того, как он погружался всё глубже и глубже, его чувство облегчения росло.После того, как она вновь закрыла глаза и лицо руками, он холодно сказал,

— Хорошо. Если это то, чего ты хочешь, я уважаю твоё желание.

Она поняла смысл его замечания, когда почувствовала, как её переворачивают, а затем приподнимают за талию. После того, как он расположил своё большое тело позади неё, она почувствовала, что её толкают ещё сильнее, чем раньше. Она изо всех сил вцепилась в простыни. Её маленькая спальня была наполнена звуками их соприкасающихся тел, скрипом кровати, а также лихорадочными криками и вздохами.

Ладно, — подумала она про себя.

Даже когда она стонала и извивалась, она чувствовала облегчение оттого, что её больше не преследовали воспоминания о том, как она говорила, что любит герцога. Вскоре их учащённое дыхание стихло. Когда он положил своё покрытое потом тело поверх её обмякшей спины, он подумал о том, как она побежала к Адрису.

Он подумал о том, как она использовала своё тело, чтобы защитить Адриса от дальнейших ударов, и как ради него она солгала, хотя в другой ситуации скорее умерла бы, чем сказала это. Затем он подумал о том, как она нагло оскорбила его. Мысли об этой прекрасной, но отвратительной женщине вновь разожгли в нём вожделение. Без промедления он снова начал испытывать это горько-сладкое удовольствие.

— Ну же, ненавидь меня сколько душе угодно, Изара.

Он схватил её за волосы и заставил оглянуться на него. Её всё ещё полные ненависти глаза теперь выглядели жалкими.

— Даже если ты меня ненавидишь, ты всё равно моя, — сказал он, ухмыляясь, и поцеловал её в приоткрытый рот. У его прекрасной любовницы даже дыхание было сладким.

Изара.

Моя несчастная любовница Изара.

***

Маэла стояла у хижины долго. Слишком долго. Она не была глупа — ещё тогда, у дверей замка, когда он ушёл прочь с тем странным выражением на лице, она уже знала, что за этим последует. Но одно дело — подозревать, и совсем другое — увидеть своими глазами, как герцог Фолькнер исчезает за дверью, ведущей в грязное, убогое жилище. Она почувствовала себя не просто униженной — чужой в собственной судьбе, выброшенной за её пределы.

Она всегда думала, что Руан другой. Что он выше дешёвых страстей, выше обычной мужской слабости. Но всё оказалось таким банальным. Таким постыдно простым. И всё же она не уходила. Почему? Почему стояла здесь, среди сырости и плесени, под жалким светом лампы, чувствуя, как грязь этой ночи просачивается ей под кожу?

Словно ведомая мазохистским импульсом, она сделала шаг — и ещё один — к входной двери. Рука дрожала, когда она дотронулась до ручки. В глубине души ей хотелось, чтобы дверь была заперта. Но она поддалась без сопротивления, как будто сама ночь впустила её внутрь.

Хижина пахла влажностью и чем-то ещё — чем-то тяжёлым, живым. Свет у входа был включён, но в глубине дома царила тьма. Она прошла вперёд, ведомая глухим, невыносимым звуком. И вдруг — остановилась. Из-за двери доносились прерывистые, сдавленные стоны и низкий голос. Её сердце, казалось, сжалось в кулак.

Она не открыла эту дверь. Просто стояла, будто вкопанная, позволяя звукам выжигать её изнутри.

А внутри, в полумраке спальни, два тела лежали рядом, дыша медленно, поочерёдно. Всё было уже позади — и тем не менее между ними оставалась дрожь. Руан лежал, уставившись в потолок, с той странной полуулыбкой, которую иногда носят проигравшие. Или победители, которым стыдно за свою победу. Он думал о том, что только что произошло, с удивлением — как будто не он сам, а кто-то другой владел этим телом, этим голосом, этим неистовством. А потом его взгляд упал на Изару. Она лежала, отвернувшись, будто и не чувствовала, что он рядом. Будто её кожа больше не принадлежала ей.

Он хотел бы встряхнуть её. Выцарапать её молчание. Но когда протянул руку, то коснулся её плеча с неожиданной нежностью. Его пальцы провели по её спине, как будто пытались запомнить тепло, которое исчезало с каждым мгновением. Он перевернул её, и она легла грудью на него, беспомощная, ослабевшая. Он вытер слёзы с её ресниц — не пальцами, а ладонью, мягкой, осторожной. Она не сопротивлялась. Сопротивление кончилось раньше, чем началось. Просто закрыла глаза, прерывисто дыша, как ребёнок после долгого плача.

Он целовал её — лоб, щёки, губы, — не как мужчина, жаждущий плотского, а как кто-то, кто боится, что его больше не вспомнят. И в каждом поцелуе было: «Останься. Помни. Я здесь.»

— Прекратите... — прошептала она, морщась, как от боли. Он не остановился.

— Скажи это, — прошептал он, прижавшись губами к её виску. — Скажи, что любишь меня.

Она замерла. Слёзы снова выступили на её глазах, и он жадно ловил их губами. Слизывал, прежде чем они успевали упасть. Это было уже не страсть и не похоть. Это было отчаяние.

— Я не понимаю... — прошептала она. — Зачем вы так говорите?

— Почему?

— Разве вам не нравится, когда я плачу?

Он улыбнулся. Грустно. Почти по-доброму.

— Нравится... Но я бы хотел увидеть, как ты смеёшься.

— Тогда вы этого не увидите. Никогда.

Он усмехнулся, глядя на неё, как на затянувшуюся игру, в которой каждый ход был предсказуем, но от этого не менее болезнен.

Она снова заплакала. В его объятиях. Словно оттого, что он рядом, слёзы были неизбежны. Её тело дрожало, и всё же — внутри был странный, тревожный покой. Как будто она нашла своё место. Даже если это место было клеткой. Даже если это был её палач.

— Когда-нибудь я заставлю вас плакать, — тихо сказала она. — Я заставлю вас страдать.

Он не ответил. Только поцеловал её в щёку, и прошептал:

— Я буду ждать.

Её слова не ранили его. Они ранили только её. Её сердце, её совесть, её вина.

Она уснула, выдохшись. Когда проснулась, в комнате царил бледный предрассветный свет. Руан всё ещё был рядом. Он смотрел на неё — не с вожделением, не с гневом. С нежностью, которую она не могла принять.

— Вам лучше уйти, — прошептала она.

Он кивнул, не говоря ни слова. Надел пиджак, затем пальто. И перед тем как встать, укрыл её одеялом. Она смотрела, затаив дыхание. Его глаза... Они были такого же цвета, как свет рассвета — холодно-синие, цвета прощания. Цвета её боли.

Он поцеловал её в щёку — не требовательно, не властно. Почти по-детски. Потом ушёл. Его шаги стихли, растворились, как и сама ночь.

Она долго лежала в тишине, пока не услышала, как ветер касается окон. Потом — снова забылась. И когда снова открыла глаза, солнце уже наполнило комнату. Она встала, пошла мыться. Следы на её теле — его поцелуи, хватка, память — стали ещё заметнее под струями воды. Она потерла их губкой. Но они не исчезли. Тогда она просто села в ванну, опустив голову на колени.

Белый пар окутал её, как саван. Постепенно вода остывала. Пар рассеивался. Тогда и раздался стук — громкий, но вежливый. Она вздрогнула.

— Мисс Дэйли! — раздался высокий голос.

Это была Диана. Горничная Маэлы. Реальность вернулась.