В её глазах - не ты

После того как Маэла ушла, Адрис остался в кафе. Он не двигался, не пил, не звал официанта. Лишь сидел — с прямой спиной, скрещёнными пальцами и пустым взглядом, уставленным в чашку, которую даже не притронулся попробовать. Кофе уже остыл, как и всё в нём.

Вокруг жизнь продолжала течь — кто-то смеялся у соседнего столика, кто-то пролил чай, официант шептал что-то посетительнице в шляпке. Но Адрис не слышал этого. Он был заперт в себе, в клубке слов, оставленных Маэлой.

К нему подошёл официант. Молча вытер стол, забрал нетронутую чашку, бросил на него короткий, обеспокоенный взгляд. Что-то в лице Адриса — мраморная бледность, стеклянные глаза — напомнило ему человека, только что узнавшего о чьей-то смерти.

Нельзя верить Маэле... — снова и снова гудело в голове. Он повторял это как молитву, цепляясь за неё, как за спасательный круг. Нельзя... нельзя...

Но внутри уже пустил корни страх.

Маэла всегда презирала Изару. Её вежливость была оружием, улыбки — театром, за которыми пряталась старая, стойкая ненависть. Он знал это. Всегда знал.

Так почему, чёрт побери, я начал ей верить?

Ответа не было. Только череда тревожных картин. Взгляд герцога, слишком долгий, слишком внимательный, прикосновения, которые он замечал раньше — списывая на случайность. А теперь? Теперь всё обретало зловещую ясность.

Если он действительно... если он... — мысль оборвалась. Адрис сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не хотел заканчивать её. Не хотел даже думать, что могло быть между ними.

Но слова Маэлы всплыли вновь, будто ядовитый шепот:— «Ты знал, что их отношения расцвели сразу после того, как ты уехал в столицу?»

Он тогда промолчал. Дослушал её, стиснув зубы, отказываясь подавать виду. Но она продолжала. Не с язвительностью — с холодной уверенностью. И в этом голосе было что-то... неподдельное.

Настоящее.

Это его и пугало больше всего. Маэла не стала бы рисковать своей репутацией, плести такие истории без почвы. Она знала цену сплетням. А он — знал цену её гордости. Ей не нужно было ничего придумывать... если правда сама по себе страшнее вымысла.

Нет. Нет, это невозможно. Она врёт. Она должна врать! — снова, как заклинание. Но оно теряло силу.

Это была Изара.Не посторонняя. Не кто-то, кого легко оклеветать. Это была она — та, кого он знал с детства. Та, которую защищал. Та, в которую... влюблён.

Он резко встал. Всё внутри словно обрушилось. Ноги дрожали, и лишь инстинкт помог ему не потерять равновесие. Он вышел на улицу с таким выражением лица, будто только что стал свидетелем кораблекрушения. Он не знал, куда идёт, просто шёл, подставляя лицо холодному ветру.

С каждым шагом его дыхание становилось всё тяжелее. Закрыть глаза было мучительно — за ними маячили образы, которые он не хотел видеть. В груди будто поселился узел, глухо пульсирующий тревогой.

Он больше не мог думать.

Но он знал:только она может развеять это.Только она.

Он должен был увидеть Изару. Услышать её. Смотреть в глаза и понимать — врёт ли она, молчит ли о чём-то. Но как сказать ей это? Как задать вопрос, от которого может не быть пути назад?

Что, если правда ранит больше, чем ложь?Но ещё страшнее — если ложь всё же правда.

***

Оставшуюся часть дня они провели вместе — непринуждённо, по-видимому, спокойно. Руан задавал вопросы, притворно небрежные, словно просто поддерживал разговор, но каждый из них был отголоском его жадного желания быть к ней ближе. Изара отвечала кратко, почти слишком быстро, будто хотела поскорее свернуть тему. Её голос был мягким, но настороженным, как у зверька, прислушивающегося к каждому шороху. Она не вела диалог — она защищалась.

Он знал это. Он всё понимал — и всё равно наслаждался. Потому что она отвечала. Потому что смотрела ему в глаза, не сжимала губы в немой злобе, не отворачивалась. Потому что она была рядом.

Вопросы, которые она задавала ему, были не личными, не настоящими. Пара дежурных фраз, чтобы соблюсти приличия. Но даже это давало ему надежду. Он ловил каждый её взгляд, запоминал движение её ресниц, тонкие едва заметные жесты пальцев, как она проводила ими по своему запястью — будто случайно, а может, от нервозности.

Он не знал, что именно она чувствовала, но он чувствовал всё.

Он наблюдал, как её напряжённые плечи медленно расслаблялись. Как в уголках глаз появилась лёгкая искра — мимолётная, но настоящая — когда он завёл разговор о животных. Как щёки её порозовели под дуновением ветра. Его сердце сжималось и разжималось, как от боли, но с наслаждением.

Он не понимал, почему её взгляд сводил его с ума. Почему в её голосе он слышал музыку. Почему его дыхание перехватывало каждый раз, когда она просто поднимала глаза.

И с каждой минутой это безумие росло. Горячее, живое, растущее внутри, как огонь в теле, как змея, сворачивающаяся кольцом под кожей, готовая к броску.

Он не хотел, чтобы это кончалось.

Но она вдруг осторожно прервала тишину:

— Нам уже пора возвращаться?

Он мельком взглянул на часы. Она ждала. Почти радостно.

— Да, — сказал он, почти с досадой.

Изара вздохнула. Слишком искренне. Слишком облегчённо.

Это поразило его, как пощёчина. Её радость от окончания встречи казалась почти унизительной. И всё же он не мог оторвать от неё глаз. Он хотел, чтобы она осталась. Чтобы она смотрела на него — не из вежливости, а потому что не могла не смотреть.

Он чувствовал, как жажда снова обжигает грудь.

Изара вздрогнула, когда холодный ветер хлестнул по коже. Он посмотрел на неё — пристально, не отводя глаз. Она обернулась, уловив этот взгляд, и на мгновение застыла, как под прицелом.

— Вы обещаете... сохранить в секрете то, что между нами? — спросила она, тихо, но отчётливо.

Он приподнял бровь.

— В секрете? От кого?

— От моего отца...

Слова прозвучали почти умоляюще. Но за мягкостью голоса была сталь — решимость. Он почувствовал, как холод поднимается по позвоночнику. Он вспомнил о её отце — леснике, ради которого, возможно, Изара так легко согласилась на его ухаживания. Всё стало на свои места. Это не он покорил её — он просто воспользовался её слабостью.

— Пожалуйста, герцог, он не должен узнать о нас, — прошептала она, как будто от этого зависела её жизнь.

Он выпрямился. Его лицо стало холодным, словно маска.

— Ты действительно думаешь, что до последнего вздоха никогда не расскажешь Луке о нас?

Она посмотрела на него испуганно, а потом — с яростью.

— Что вы имеете в виду под "до последнего вздоха"?!

Её голос дрожал, но в нём чувствовалось и отчаяние, и протест. Он чувствовал, как между ними нарастает что-то неуправляемое — как буря, как шторм. И всё же он не мог остановиться.

— Так или иначе, он узнает, — сказал он, делая глоток воды. — Разве ты не должна быть готова к такому?

— Нет! — прошипела она. — Я позабочусь, чтобы никто, ни вы, ни кто бы то ни было, никогда не рассказал ему об этом!

В её глазах горело бешеное напряжение. Она сжимала кулаки, будто пытаясь сдержать крик. Он видел, как глубоко сидит в ней этот страх. Страх разочаровать отца. Страх быть грязной в его глазах. Он видел её унижение — и не мог отвести взгляда.

— Герцог... пожалуйста...

Он смотрел ей в глаза. Страх. Покорность. Надежда.

Она просила. И он чувствовал, как это давало ему власть.

Он хотел её. Всю. Навсегда.

Но вдруг что-то внутри дёрнулось. Он нахмурился.

Разве она принадлежит ему?Разве он имеет на неё право?Что он вообще делает?

Он не знал ответа. Он просто знал, что не хочет отпускать её. Что хотел бы, чтобы все вокруг знали — она его. Только его. Хотя бы потому, что иначе это было бы слишком больно.

Он тихо вздохнул и кивнул. Она вздохнула с облегчением, даже не подозревая, что по-прежнему идёт по краю.

Потом он встал. Подошёл. И прежде чем она поняла, что происходит, схватил её за подбородок. Жестко. Резко.

Она замерла. И страх вернулся в её глаза — чистый, как в ту самую первую ночь. Она попыталась вырваться — он не позволил.

Он смотрел на неё, изучая. Она не понимала, что именно он пытается в ней прочитать. И когда, наконец, он отпустил её, она вздрогнула, растирая подбородок, словно отголосок его прикосновения всё ещё жёг кожу.

— Пойдём, — сказал он. И протянул ей руку.

Она медленно вложила свою ладонь в его. Как будто сдерживала дрожь.

И он сжал её крепко, почти жестоко. Как будто боялся, что она выскользнет.

Она чувствовала, что хочет закричать. Но не могла. Просто смотрела вниз. На шнурки своей обуви, которые раскачивались при каждом её шаге.

***

Как только Адрис оправился от шока, сердце ещё гулко стучало у него в груди, он сорвался с места, почти бегом направляясь обратно в Равенскрофт. Его шаги были полны решимости, взгляд застыв — он не замечал ни домов, ни прохожих, ни звуков. Ему нужно было только одно — добраться до особняка как можно скорее.

Скоро он достиг перекрёстка, что вёл к улице, где жили Картеры, и даже не оглянулся в ту сторону. Он прошёл мимо, будто отрекался от части себя, от чего-то личного, от воспоминаний. Сейчас у него была другая цель. Главная. Её имя он даже не осмеливался мысленно произнести, чтобы не выдать себя собственному сознанию.

Он сосредоточился на дороге. Он двигался, будто боролся с чем-то невидимым, будто каждый шаг был вызовом самому себе — и отказом от страха. Именно поэтому он не заметил, чья машина пронеслась мимо.

Но в машине всё заметили.

Глаза Руана сузились. Он сразу узнал его — этот профиль, эти сжатые губы, эти глаза, упрямо устремлённые вперёд, будто весь мир за пределами этого маршрута исчез. Адрис Картер. Лицо, исполненное решимости. Руан мгновенно понял, куда и зачем тот направляется.

Зачем ещё Адрису возвращаться в Равенскрофт, если не ради неё?

Изара.

Имя это пронеслось сквозь его сознание, как вспышка молнии, и оставило за собой горький след.

Руан молча опустил взгляд на пустое место рядом с собой. Там, где совсем недавно сидела она. Такая тихая, такая отстранённая, будто её душа уже давно где-то в другом месте.

Он был бы рад отвезти её прямо к дому, к тому самому домику, что стоял на опушке, утопая в сирени и одиночестве. Но она настаивала — сдержанно, но твёрдо — чтобы он высадил её в центре Блэкхейвена. Сказала, что ей срочно нужно кое-что сделать. Ни одного конкретного слова. Ни одного взгляда в его сторону, когда она это произносила.

Он позволил ей уйти. С неохотой, почти с внутренним протестом. Но понимал — она просто искала повод уйти. Сбежать. От него.

Он заметил, как дрожали её пальцы, когда она поправляла ворот платья. Как взгляд метался, избегая его. Как лицо стало напряжённым, почти болезненно вытянутым. Раньше он находил это очаровательным — её страх, её внутренние колебания, её слёзы. В этом была власть. В этом была его игра.

Но теперь... теперь это начинало его раздражать.

Это выражение больше не казалось ему сладостным. Оно было вымученным. Жалким. И в этом он не видел себя.

Когда-то ему доставляло почти извращённое удовольствие видеть, как она ломается перед ним, как голос её дрожит, как в уголках глаз поблёскивают слёзы. Но теперь... теперь он начал задаваться вопросом: чего он на самом деле хочет от неё?

Если не боли — то чего?

Эти вопросы мучили его. Они всплывали особенно остро, когда он вспоминал Адриса. Ещё с тех времён, когда впервые увидел её рядом с ним. Легко улыбающуюся, беззащитно открытую. Она смеялась. Громко, искренне, с тем особым светом в глазах, который исчезал при его приближении.

С ним, с Адрисом, она была живой.

А с ним — лишь тенью.

И это пожирало Руана изнутри. Лес ядовитых мыслей разрастался с каждой новой встречей. Он видел, как Изара смотрела на Адриса, как касалась его руки, как наклоняла голову, прислушиваясь к его словам. Это не были чувства долга или привычки — это была привязанность. Выстраданная, настоящая, та, что не подчинялась логике.

И внезапно у Руана пересохло во рту.

Он не мог забыть, как она смотрела на того мужчину, которого когда-то выбрала. Сколько бы он ни приказывал себе забыть — воспоминание вгрызалось в него с новой силой. Она легко дарила Адрису то, за что он, Руан, был готов разорвать в клочья весь мир. Её взгляд. Её доверие. Её любовь.

Но, напомнил он себе, сейчас всё иначе.

Теперь она принадлежала ему. Он знал её, знал её тело, её страхи, её самые болезненные точки. Он был в ней глубже, чем когда-либо был Адрис. Адрис потерял её, а он — завладел.

И всё же... всё же...

Почему она продолжала быть такой далёкой?

Почему она никогда не смотрела на него с тем самым тёплым светом, что сиял в её глазах, когда рядом был Картер?

Может быть, именно поэтому присутствие Адриса раздражало его до тошноты. Потому что с ним она была такой, какой он сам её хотел бы видеть.

Думать об этом было опасно. Он знал это. И всё равно не мог остановиться. Он хотел бы всё стереть. Начать заново. Уничтожить себя прежнего и создать версию, достойную её — не по праву власти, а по праву сердца. Но знал: прошлое не изменить. Он уже разрушил всё, что могло бы быть между ними.

Машина остановилась перед особняком, и с выражением холодного самообладания на лице Руан вышел наружу.

— Добро пожаловать обратно, герцог Фолькнер! — позвала его знакомый голос.

Он поднял взгляд и увидел Маэлу.

Она была как всегда — безупречна, безукоризненно одетая, с натянутой, но тёплой улыбкой. Руан нахмурился: она не должна быть здесь. Все гости уже давно уехали, и её место — в поместье Браун. Но она стояла на его пороге, как будто вернулась домой.

— Миледи, — отозвался он, натягивая улыбку, как надевают перчатку. — Я не знал, что ты решила остаться.

Она приблизилась. Он поцеловал её в щёки — формально, без души — и чуть отступил, изучающе глядя на неё. В его взгляде был немой вопрос: Что ты делаешь здесь?

— Ах, я просто... решила дождаться тебя здесь. — Она улыбнулась с тем самым очарованием, от которого таяли тысячи. — Я подумала, что нам нужно провести немного больше времени вместе.

Маэла скользнула взглядом за его плечо. Там, где должно было быть пассажирское сиденье. Оно было пустым.

Затем она вновь посмотрела на него — с лёгкой усмешкой, игриво прищурившись.

— Разве ты не скучал по мне? — спросила она с намёком в голосе.

Руан выдержал паузу. Его губы изогнулись в идеально вежливой улыбке.

— Конечно скучал, — сказал он.

И в этот момент он знал, что это ложь.

Потому что скучал он только по одному.

И это была не Маэла.