Сломаные куклы

Когда смотришь на них достаточно долго, понимаешь: это уже не люди.Это механизмы, замаскированные под личности, полые куклы, в которых когда-то билось сердце.Маски, вырезанные под копирку, так глубоко вросли в кожу, что она сгнила под ними, и теперь там пустота.

Они двигаются по расписанию, как заводные куклы, у которых застряла шестерёнка.Улыбаются по графику, злятся по команде, подают руки только потому, что так прописано в инструкции.Их радость включается кнопкой, как свет в заброшенной морге.Ни одно чувство здесь не рождается само — его имитируют, копируют, вставляют как шаблон.Ты видишь, как губы растягиваются в улыбке, но глаза остаются мёртвыми, как стекло в пустом окне.

Разговоры здесь — это треск старых динамиков.Фразы — одинаковые, как штампованные детали.Реакции — просчитанные алгоритмы, в которых нет места сбою.Они спрашивают «Как дела?», но это не вопрос — это проверка системы.Отвечая «Всё нормально», ты вводишь пароль, подтверждающий, что ты свой, что твой механизм исправен и не даёт лишних искр.

Те, кто ещё помнит, что значит чувствовать, прячут это, как контрабанду в тюремной камере.Здесь любое биение сердца — нарушение протокола.Живое — это вирус, и системы уничтожают его без колебаний.

Я ловлю себя на мысли, что иногда перестаю видеть в них людей вообще.Передо мной не лица, а панели управления, облупленные от времени.Глаза — тусклые сенсоры, фиксирующие угрозу.Слова — команды, передаваемые в холодной пустоте.Объятия — механический захват, где тепло только от трения металла.

Единственный раз, когда их движения становятся настоящими, — это в момент злобы.Злоба здесь настоящая. Она живая. Она требует жертвы.И тогда маска трескается, и ты видишь, что под ней — не лицо, а мёртвый, жадный голод.

Может, поэтому живых здесь так мало.Потому что механизму проще разобрать тебя на детали, чем попытаться понять.