Глава 28. День боли

Виолетта

За семь дней до.

Мои коленки дрожат, а ногти впиваются в зубы, которые понемногу их крошат. Нервные тики заставляют меня раз за разом слышать одну фразу, которая приводит меня в ужас: Демьян в больнице. Он подорвался на мине. Я еду к нему. Он в коме.

Я прижимаю руку ко рту, заглушая страдальческий вопль. Мне казалось, что хуже, чем его работа, уже не будет, но ЭТО... Это вывело меня на полнейшую истерику. Как такое могло произойти? Как такое произошло с Демьяном? Это невозможно. Я не поверила, когда Ефим сказал об этом. Я просто не могла поверить, это казалось таким сумасшедшим. Если бы я тогда не увидела его, лежащего в больнице, то, скорее всего, не поверила бы. Тот день был сумасшедшим. Выжавшим из меня последние силы. Сказавшим мне, что я не способна вытерпеть такое.

***

Метания людей в зале вызывали головокружение. Мне хотелось рвать. Рвать и забывать слова Ефима.

— Виола, всё нормально? Я говорил не ехать, — шипит Ефим, но я улавливаю нотку беспокойства в его грубости.

Сглатываю, трогая себя за шею. Она потная из-за скачков настроения, которое меняется каждую минуту моего дня. Ненавижу этот день. Ненавижу слова, произнесённые в этот ужасный, страшный и слёзный день.

— Нормально, — хриплю я, и комок в горле даёт старт, выпуская слёзы из моих глаз уже который раз за этот день. Точнее, утро. Только утро, а я уже выплакала большую часть накопленных слёз.

Ефим неодобрительно качает головой, ведя меня за собой. Скорее всего, он уже догадался, что у нас с Демьяном что-то есть. Иначе он бы уже вытряс из меня душу, расспрашивая о нас с Демьяном.

И снова я всхлипываю, вспоминая, как я обняла Демьяна в последний раз, перед тем... перед тем...

— Виола, успокойся! Почему ты плачешь? — ошарашенно спрашивает меня брат, разводя руками.

У меня хватает сил лишь на взмах рукой, потому что остальные я трачу на ходьбу. Мы идём, идём, идём. А после останавливаемся. Мои глаза медленно поднимаются к табличке, висящей на входе: Операционная. Смахиваю скатившуюся по щеке слезу и смотрю на Ефима, который нервно теребит свои кудри. Я видела, как он мучился последние дни, разрываясь между работой, где нужно было отстаивать имя Демьяна, и больницей, где он узнавал о его состоянии. Мне кажется, я бы не выдержала и сдалась. Я уже сдалась. Не дождавшись Демьяна, представляю его похороны и мои губы на его холодных, неживых губах. Боже, идиотская фантазия, она разыгрывается сама по себе.

Пока мы ждём, мимо нас проходят врачи, которых мне очень хочется остановить и спросить, что, чёрт возьми, с Демьяном, моим Демьяном. Почему никто ничего не говорит? Что с ним? Ему делают операцию? Но какую? Он выживет. Ох, мне бы чертовски сильно хотелось его сейчас обнять и сказать, как же я его люблю. Да, именно люблю. Потому что я чувствую это. Жаль, что я не смогла этого сказать тогда. Наверное, у меня не получилось из-за неуверенности в том, что Демьян чувствует то же самое. Он точно не чувствует то же самое. Мы целовались девять раз, он сказал, что хочет меня, но... всё это не то. Я хочу слышать от него слова любви, но, к сожалению, понимаю, что не услышу. И даже не из-за его состояния.

— Как это произошло? — спрашиваю я Ефима.

Он смотрит на меня из-под лба, выглядя уставшим. Это не заставит меня передумать о том, чтобы задавать вопросы.

— Ты.. — Он вертит головой. — Не должна задавать такие вопросы. Я не расскажу, — твёрдо заявляет он.

— Нет, расскажи, — прошу я.

— Нет.

— Хорошо.

Сжимаю губы, глядя на брата с негодованием. Ему, кажется, не нравится мой настой, потому что он спрашивает:

— Что? — Его лицо невозмутимо.

Решаю применить запретный приём. Я не должна так делать, но это необходимо.

— Знаешь, Нани рассказала мне о том парне, с которым она училась... — Это правда. О парне, с которым она училась. Это всё. Больше ничего. Но, уверена, что Ефим поведётся на это.

— О каком парне? — Слежу за его кулаками, которые он сжимает до побеления костяшек.

Хмурю брови, смотря в потолок.

— Прости, не могу сказать.

Ефим скалится, но его улыбка совершенно не добрая, потому что я вижу, что он на грани того, чтобы сорваться с места и подойти ко мне.

— Не смешно, Виола, — цедит он. Я лишь пожимаю плечами, давая понять, что из меня не вырвется ни слова. — Ладно. Что ты хочешь услышать? — нетерпеливо бормочет он.

Губа победно дёргается, но я подавляю этот порыв, потому что снова вспоминаю о Демьяне. Медленно я подхожу к Ефиму, садясь возле него. Его тело тут же напрягается, но его голова даже не поворачивается в моём направлении, он молча смотрит в пол.

— Расскажи... что он делал в тот момент, каким он был, что говорил. Расскажи всё.

Глаза слезятся, и я прижимаю рукав свитера ближе к лицу, чтобы скрыть то, как кривятся мои губы, собираясь заплакать.

— Ничего особенного не происходило. Мы должны были обезвредить мины по пути, чтобы дойти до грабителей. Когда я и мой напарник прошли вперёд, чтобы осмотреть стены, на которых также могли быть взрывчатки, то Демьян принял это как знак идти вперёд. За ним шёл ещё один парень, Демьян был быстрее. А потом... всё взорвалось перед моим взором, когда я успел увидеть лишь шлем Демьяна, отлетающий в сторону. Это было громко, ярко и просто больно, — объясняет он, пока его нижняя губа находится между зубов.

Грудь начинает ныть, а ресницы трепещут, пока я слушаю рассказ. Не представляю, что думала бы в этот момент. Наверное, я бы прыгнула под ещё одну мину. Я не фанатка суицида, даже его ярая противница, но в тот момент я бы поступила правильно. Если бы наверняка знала, что он умер. Чёрт, представлять что-то подобное кажется для меня слишком больным. Демьян.. он для меня свет, даже если он считает себя тёмным пятном в моей жизни. Часть его дополняет мою, а моя — его. Моя ненависть сделала мою любовь ещё сильнее.

— Ну а ты? — произнёс Ефим после долгой паузы.

Я возвращаю к нему взгляд, моргая. Он мне?

— Что я? — переспрашиваю я, неуверенная, что мне правильно послышалось.

— Ты что, любишь его? — спрашивает он почти с укором.

Это злит меня, поэтому я сжимаю челюсть, прожигая его взглядом.

— Я не буду тебе врать, — лишь отвечаю я.

Он прыскает со смеху.

— Что это должно значить? Типа: я не буду тебе врать, я его не люблю, или, я не буду тебе врать, я его люблю? 

— Знаешь, Ефим, — только и успеваю я сказать, прежде чем возле двери операционной появляется фигура девушки с тёмными волосами в чёрном пальто. Наверное, она ошиблась.

Но когда она поворачивается к нам, её беглый взгляд останавливается на моём брате. Девушка раскрывает рот, указывая пальцем на дверь.

— Ефим, Демьян там? — Её голос резок, но она не даёт слабину, как я, а наоборот, напористо заявляет о своём присутствии.

— Лола? — удивлённо спрашивает Ефим.

Мне становится неуютно, поэтому я кручусь на кресле, будто это должно мне помочь понять, кто такая эта Лола. Будет смешно, если она окажется девушкой Демьяна.

Боже, нет. Лучше сплюну.

Лола поднимает подбородок вверх, постукивая каблуком.

— Да, привет. А ты не знал, что я приехала? Мы с Демьяном уже виделись.

Виделись? Когда они виделись? Кто она, твою мать? Сестра, подруга? Девушка..? Нет. Демьян не врал мне, он говорил правду, когда сказал, что хочет меня, только меня. У него нет девушки!

Ефим обращает взгляд на меня, а затем на Лолу.

— Откуда ты узнала, что Демьян здесь? 

Девушка вздыхает и садится на кресло напротив нас.

— Боже, он всё-таки тут. Я надеялась, что папа что-то напутал, — говорит она, сжимая губы.

— К сожалению, — произношу я, и девушка впервые за всё время, как пришла сюда, смотрит на меня.

Она кивает.

— Да. Ты права. Кстати, кто ты? — интересуется она, протягивая мне руку. Ефим рядом со мной кашляет, и я понимаю, что это предупреждающий кашель.

Я медленно встаю, сомневаясь, пожимать ли ей руку, но всё же пожимаю.

— Я сестра Ефима — Виолетта.

Лола одобряюще проводит по мне взглядом, но мне совершенно это не нравится. Что-то глубоко внутри сдавливает от напряжения. Сглатываю, но очень больно, лишь киваю ей.

— Я Лола — девушка Демьяна. Очень приятно, только жаль, что познакомились в такой обстановке. — Как только она произносит эти слова, моя голова дёргается к её лицу, а живот сводит спазмами тошноты.

Моргаю, пытаясь прояснить зрение, оно уже размыто слезами.

— Девушка? — шёпотом спрашиваю я, и Лола скучающе кивает. — О... ясно.

Неосознанно поднимаюсь с места, шагая к двери выхода.

Она его девушка.

— Виола, ты куда? — слышу позади себя, даже не пытаясь разобрать, чей голос. Абсолютная боль в сердце заставляет мои коленки дрожать, а дыхание замедляться.

Есть вещи, которые заставляют дыхание учащаться, а есть такие, что замедляться. Так вот, у меня второй случай. Это когда ты чувствуешь опустошение, которое уже ничем не заполнить, потому что его может заполнить лишь человек, который опустошил. Опустошить ведь легче, чем наполнить. Это как с дыханием, с надувными шариками или с водой в ванной, у которой забит проток. 

Медленно вдыхаю полную грудь воздуха, а после бегу к выходу из больницы. Это место никогда не было для меня чем-то особенным, просто детский страх, а теперь это место, где я теряю то, что после сложно заполучить обратно.

Грудь щемит болью, но я выбегаю из больницы под косые взгляды людей. К чёрту их! Они даже никогда не чувствовали того, что чувствую сейчас я! Это так больно, когда ты кого-то любишь всем сердцем, а когда полнота чувств исчезает, а ты продолжаешь любить... В общем, ерунда. Чёртова любовь. Какой придурок придумал что-то подобное? Лучше бы придумали что-то типа суда над влюблёнными, чтобы они больше никогда не вспоминали о такой бредовой вещи.

Свежий воздух не помогает, потому что я не чувствую воздуха, поступающего в дыхательные пути. Я хватаю его ртом, но он всё равно куда-то исчезает, будто испаряется на месте. Головокружение лишь добавляется к этому, и я хватаюсь за ближайшую машину, когда падаю. Ноги становятся ватными, а звуки вокруг немыми.

***

И это последнее, что я помнила с того дня. Мне лишь запомнилось лицо девушки, назвавшейся девушкой моего парня. Выходит, что уже бывшего.