116 серия

Она стояла у двери его новой квартиры, нервно нажимая на звонок. Слишком долго. Почему он не открывает? Чем занят? Она даже не успела продумать слова, которые собиралась бросить ему в лицо. А эта Баде, его новая «помощница», слишком больно била по её самооценке. Да и вообще, какого чёрта он уже который раз посылает её! её! в дом к своей жене и сыну? К бывшей жене.

Эта мысль всё ещё точила душу, как ржавый гвоздь. Развод был болезненным и, честно говоря, нежеланным. По крайней мере, с её стороны — так уж точно.

За дверью послышались шаги. Она напряглась, собираясь выложить ему всю боль, всю ярость за потерю самых важных людей в её жизни за последние полгода.

Дверь распахнулась.

— Кывылджим? — Омер отшатнулся, будто увидел призрака в ее лице. Его взгляд скользнул по ней с ног до головы, задержавшись на коротком зелёном платье с откровенным декольте. Он сглотнул. — Что ты здесь делаешь?

Не удостоив его ответом, она проскользнула в квартиру мимо него, сбросив лёгкую куртку на спинку дивана, одиноко стоявшего посреди ещё не обжитой гостиной.

— Я пришла поговорить, — её голос прозвучал резко, но в нём дрожала неуверенность, которую она отчаянно пыталась скрыть. — Но сначала скажи мне, Омер. Тебе действительно настолько всё равно, что ты отправляешь свою новую пассию в наш дом? В дом, где всё ещё живут воспоминания о нас? Или ты специально пытаешься меня ранить?

Омер медленно закрыл дверь, не сводя с неё глаз. В его взгляде мелькнуло что-то сложное — усталость, раздражение и... что-то ещё, что она не сразу смогла распознать.

— Это не твой дом больше, Кывылджим. И Баде не «пассия». Она выполняет поручение.

— Поручение? — она горько рассмеялась, делая шаг вперёд. — Какое ещё поручение может быть у неё в доме, где живёт мои... твой сын? Или ты уже и Кемаля решил передать под её крыло?

— Не неси чушь. Кемаль здесь ни причем. И прошу тебя, уходи. Если бы я хотел увидеть тебя, пришел бы...

— Если бы ты имел хоть каплю уважения ко мне, — она перебила его, сокращая расстояние между ними до опасной близости, — ты был бы рядом со мной в тот день, когда я потеряла дочь. И в тот день, когда твой брат спускал на меня всех собак.

— Я был рядом с тобой на похоронах, — его голос прозвучал глухо, почти сдавленно. — А дальше твой эгоизм и эта вечная сталь в душе не дали пробиться никому. Даже мне.

— Ты бросил нас. Меня и сына. Ты ушёл в самый тяжёлый период. — в её голосе задрожала невыплаканная обида.

— Не забывай, дорогая, — он произнёс как-то опасно тихо, и в его глазах вспыхнул холодный огонь, — ты предала меня первой. О чём ты думала, когда сдавала меня полиции?

— О справедливости... — вырвалось у неё, но звучало это уже не так уверенно.

— Мне надоела твоя справедливость, — перебил он резко. — Я больше ничего не хочу слышать о ней, Кывылджим. Того Омера, который вечно соглашался играть по твоим правилам и терпел твою непоколебимую мораль, больше нет.

Она замерла, с болью вглядываясь в когда-то родные глаза, в которых сейчас плескалась лишь неприкрытая злость и горькая усталость.

— Видимо, тяжёлые времена для нас никогда не закончатся, — прошептала она, и голос её сорвался. — И ты будешь вечно обижаться, как ребёнок, даже не пытаясь выслушать до конца. Я признаю, что была не права. Но ты поступил куда хуже. Как будто этих трёх лет между нами... как будто их и не было вовсе.

Сердце сжалось от невыносимой пустоты. Не в силах больше выдерживать этот взгляд, она резко развернулась, чтобы уйти — унести подальше эту боль, этот разлом.

Но не успела сделать и шага, как Омер стремительно схватил её за руку и с силой притянул к себе. Его пальцы впились в её запястье почти до боли, а дыхание, тёплое и прерывистое, обожгло кожу.

— Три года? — его голос прозвучал прямо у её уха, низко и сдавленно. — Ты думаешь, я смог их забыть? Каждый день, каждую ночь... Ты ошибаешься. Они со мной. И именно поэтому сейчас всё так больно.

Он не отпускал её руку, а его взгляд, ещё секунду назад полный льда, внезапно вспыхнул темным, неугасимым огнём. В нём не было ни прощения, ни нежности, лишь накопившаяся за месяцы разлуки ярость, тоска и та невыносимая боль, которую они оба тщетно пытались задавить в себе.

— Замолчи, — прошипел он хрипло, прежде чем она успела что-то сказать. — Просто... замолчи.

И его губы нашли её губы — не в просящем, а в берущем поцелуе. Это не было примирением. Это было нападением, захватом, попыткой стереть в пыль всю боль, все обиды, все невысказанные слова одним грубым, жёстким прикосновением.

Кывылджим попыталась отстраниться, скорее инстинктивно, от неожиданности, но его рука уже впилась в её волосы, притягивая её ближе, а другая крепко обвила талию, почти прижимая её к себе. В этом движении не было былой, почтительной осторожности Омера. Была только необузданная потребность.

И она... сдалась. Не с протестом, а с таким же отчаянием. Её пальцы впились в ткань его рубашки, смяв её, а губы ответили ему с той же яростью — кусая, требуя, возвращая. Это был поцелуй-битва, поцелуй-обвинение, поцелуй-наказание.

В нём был вкус слёз, которых они не пролили, и горечи слов, которые так и не были сказаны.

Омер оторвался на секунду, чтобы перевести дыхание, а его взгляд пылал в сантиметрах от её лица.

— Я люблю тебя, — выдохнул он хрипло, но его губы снова были на её губах, прежде чем она смогла осмыслить эти слова.

Его руки скользнули по её спине, застежка платья подалась под его пальцами с тихим шелковым шуршанием. Холод воздуха коснулся кожи, но тут же был вытеснен жаром его ладоней. Он оторвался от её губ, чтобы опустить голову и провести губами по линии челюсти, шеи, остановившись у ключицы — не нежно, а почти что с нажимом, оставляя на коже отметины, которые завтра станут синяками-воспоминаниями.

— Ты думала, я смогу забыть? — его голос звучал приглушённо, проходя губами о её кожу. — Как ты чувствуешься? Как пахнешь? Как дрожишь, когда я...

Он не договорил, снова вернувшись к её губам, как будто боялся, что если остановится, она исчезнет, рассыплется, как и всё остальное в его жизни. В этом поцелуе уже не было той первоначальной ярости — появилась отчаянная, всепоглощающая жажда, желание вновь ощутить то, что было потеряно, даже если это боль, даже если это конец.

Кывылджим откинула голову назад, её пальцы спутались в его волосах, и тихий стон вырвался из её горла — не от боли, а от невыносимой, разрывающей грудь смеси ненависти, тоски и всепоглощающего желания, которое ни время, ни предательства, ни раны так и не смогли убить.

Они рухнули на диван, как марионетки будто с оборванными нитями. Между ними оставался сантиметр, но он был гуще и непроницаемее бронированной стены.

Тишина. Только тяжёлое, неровное дыхание и далёкий гул города за окном, доносившийся словно из другого измерения.

— Это ничего не изменило, — её голос прозвучал тихо и бесцветно. Она не смотрела на него, уставившись в потолок.

Омер провёл ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Я знаю.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и беспомощные. Ярость, что всего минуту назад пылала в жилах, выгорела дотла, оставив после себя лишь холодный пепел усталости и опустошения.

— Ты прав, — внезапно сказала Кывылджим, и в её голосе впервые за весь вечер не было ни вызова, ни сарказма. Только усталая откровенность.

— Я построила стены. После похорон... после всего. Мне казалось, если я пущу кого-то внутрь, даже тебя, я развалюсь на куски. И не соберусь обратно.

Омер медленно повернул голову, чтобы посмотреть на неё. В тусклом свете её профиль казался хрупким, почти девичьим, но тени под глазами выдавали ту цену, которую она заплатила за свою «сталь».

— А я... — он начал и замолчал, подбирая слова, которые прятал даже от себя. — Я не знал, как с этим бороться. Твоё отчаяние. Я привык всё контролировать, всё решать. А тут был враг, которого нельзя купить, запугать или обойти. И ты... ты отгораживалась от меня, будто я был частью этой беды. А не тем, кто готов был пройти через неё с тобой.

Кывылджим сжала пальцы, чувствуя, как комок подступает к горлу.

— А еще был тот донос, — она прошептала. — И в моей голове всё смешалось. Боль, ярость, беспомощность. Ты стал олицетворением всего, что пошло не так. Самой системой, которая меня сломала. И мне нужно было ударить в ответ. По самому больному месту.

— Ты ударила, — он констатировал беззвучно, не как обвинение, а как констатацию факта. — И я не смог этого простить. Потому что это значило, что ты... ты поверила, что я способен на то, в чём меня обвиняли.

Она наконец повернула к нему лицо, и в её глазах стояли слёзы, которые не проливались.

— Я не верила. Я просто... перестала верить во всё. В том числе и в нас.

Наступила пауза, наполненная гулом собственных мыслей. Омер медленно протянул руку — не чтобы обнять, а чтобы его мизинец едва коснулся её мизинца, лежащего на диване. Жалкий, крошечный мостик.

— Что мы делаем, Кывылджим? — его вопрос прозвучал как выдох, полный растерянности. — Мы разрушили всё. До основания. Остались только руины и... этот мальчик, который не понимает, почему папа живёт в другой квартире.

При упоминании Кемаля она сжала веки, и две тяжёлые слезы скатились по вискам в волосы.

— Я не знаю. Но я устала, Омер. Устала ненавидеть. Устала просыпаться и первым делом чувствовать эту пустоту там, где раньше было... ты.

Он закрыл глаза, впитывая эти слова, такие простые и такие страшные в своей правде. Гнев ушёл. Осталась только изматывающая, всепоглощающая грусть и призрак того, что они когда-то имели и так бездарно растеряли.

Их пальцы всё ещё касались друг друга на прохладной ткани дивана; слабая, хрупкая нить в кромешной тьме их общего одиночества.