28

Саша молча отступил, пропуская меня внутрь. В его квартире пахло кофе и одиночеством. Он не стал предлагать чай или утешения, а просто указал на диван.

— Садись, — его голос был непривычно серьёзным.

Я опустилась на край, не в силах сдержать дрожь. Саша сел напротив, его взгляд был тяжёлым.

— у него была другая девушка. Его первая, и до тебя единственная. Он не просто оставил её, Лия, — начал он тихо. Меня охватил холод. Он оставил девушку... на трассе... одну? — Они уехали с вечеринки, она была в истерике, после употребления ей снесло крышу. Он хотел её напугать, понимаешь? Просто высадить на трассе на пять минут, чтобы «остыла». Но когда он вернулся... её уже не было».

Я замерла, боясь пропустить слово.

— Её нашли через три часа, — Саша потёр лицо ладонью. — Она сидела в кювете, вся в грязи, и просто... смотрела в пустоту. Не плакала, не кричала. Как будто её выключили. Олег тогда чуть с ума не сошёл. Он умолял врачей позволить ему её увидеть, но её уже перевезли в клинику. Он пытался загладить вину, носил деньги её родителям... Но они его выгнали. И он... сломался

Во рту у меня было горько. Всё вставало на свои места. Его ярость. Его цинизм. Его страх перед близостью.

— Он до сих пор платит за её лечение, — Саша посмотрел на меня прямо. — Анонимно. Никто не знает, кроме меня. Он носит это в себе, Лия. Как проклятие

Я закрыла глаза, и слёзы снова потекли по моим щекам. Внезапно его гнев в гот-зале, его попытка обесценить мою версию, обрели страшный смысл. Он не защищал свою правду. Он защищался от собственного призрака. От памяти о том, как он однажды уже сломал чью-то жизнь.

Слова Саши жгли изнутри. Каждая подробность, каждый факт, который Олег так тщательно скрывал, становились новым углем в топке моего гнева. Я не помню, как вышла от Саши, как села в такси. В ушах стоял гул.

Всё это время. Все эти месяцы. Он носил в себе эту историю, позволяя ей разъедать его изнутри, отравляя всё, к чему он прикасался. А ко мне... ко мне он приходил с пустыми руками, принося в нашу общую жизнь только свою боль, переработанную в цинизм и колкости. Он доверял Саше, но не мне. Доверял тому, с кем у них просто «дружба», а той, с кем он делить кровать и, я наивно думала, жизнь.

Машина остановилась у нашего дома. Какое то время я просто сидела в такси, и думала, что делать дальше, пока водитель не попросил покинуть машину. Я молча расплатилась и вышла. Ночь стала ещё холоднее.

Поднимаясь на лифте, я представляла, как скажу ему всё. Как вылью на него весь этот гнев, всю боль от предательства. Как закричу, что он трус, что он испортил всё, чего мы могли бы достичь, если бы он просто... доверился мне.

Дверь открылась. В прихожей горел свет. И он стоял там, посреди нашего коридора, будто не решаясь сделать шаг вглубь квартиры. Без пальто, с помятым лицом и такими уставшими глазами, что мои приготовленные слова застряли в горле комом.

Мы молча смотрели друг на друга. Он ждал. А мой гнев, такой ярый и праведный секунду назад, начал трещать по швам, обнажая то, что было под ним — непроглядную усталость и щемящую жалость.

Тишина длилась вечность. Он стоял и ждал, а я чувствовала, как гнев снова поднимается во мне, горький и удушливый.

— Саша всё рассказал, — наконец вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло и неестественно. Первые слова за неделю.

Олег не удивился. Он лишь медленно кивнул, его плечи опустились ещё ниже.— Я знал, что ты поедешь к нему

— И это всё? — я сделала шаг вперёд, и слова полились, как из прорванной плотины. — Ты знал! Ты знал, что я буду рыскать по чужим, чтобы узнать правду о человеке, с которым сплю! Правду, которую ты от меня скрывал все эти месяцы!

— Это не твоё дело! — его голос сорвался, в нём прорвалась та самая боль, которую он так прятал.

— Не моё дело? — я засмеялась, и смех был горьким и нервным. — А что тогда моё дело, Олег? Делать вид, что всё в порядке? Целовать тебя, зная, что ты врешь мне каждый день своим молчанием?

— Я не врал! Я просто... не говорил

— Это и есть ложь! — закричала я. — Ты видел, как я билась над той историей, как я пыталась докопаться, а ты просто наблюдал! Ты позволил мне выставлять себя дурой! Олег, Аня, это вообще другая история. Ты оставил ее одну на дороге, не она сама ушла. Ты просто хотел в глазах других людей выглядеть святым!

— Я пытался защитить тебя!— он тоже повысил голос, его глаза горели.

— Защитить? Или защитить себя? — я подошла так близко, что могла видеть каждую морщинку усталости на его лице. — Тебе проще было сделать вид, что ничего не было! И когда я назвала правдивую историю, ты просто набросился на меня! Обозвал истеричкой!

— Потому что ты не оставляла выбора! — он кричал теперь, его сдержанность рухнула окончательно. — Ты вскрывала старые раны, ты заставляла меня смотреть на то, на что я не могу смотреть!

— А кто-то должен! — я уже плакала, но не отступала. — Кто-то должен был заставить тебя посмотреть! Но вместо того, чтобы позволить мне помочь, ты предпочёл развалить нас! Ты уничтожил всё, что между нами было, лишь бы не признаться в своей слабости!

— Убирайся — прошипел он, и в его голосе не было ни капли прежней нежности. Только ледяная пустота.

Я повернулась и побрела в спальню. Руки дрожали, когда я стала сдергивать с вешалок свои платья, сметать с полок косметику. Я складывала всё в чемодан, не глядя, не думая. Я слышала, как он ходит по гостиной, тяжёлыми шагами, как что-то падает — наверное, со стола смахнул. Я вышла и села в последний раз на диван, все обдумывая.

— Ну что, довольна? — его слова резали воздух, как стекло. — Устроила тут шоу с придуманной трагедией. Хотела выглядеть святой? Получилось, только в роли дуры.

Во мне что-то оборвалось. Вся боль, все обиды вырвались наружу.

— А ты лучше? — я встала, не в силах сидеть. — Твоя версия — это просто удобная ложь труса! Тебе проще считать, что она сама виновата, чем признать, что кто-то может быть таким же подлым мразем, как ты — мы прекрасно понимали, что говорим совершенно не про версии.

Его лицо побелело. Он встал, нависая надо мной.

— ты  ничего не понимаешь! Ты просто истеричка, которая строит из себя психолога!

— Истеричка? — я засмеялась, и смех прозвучал горько и нервно. — А ты кто? Маленький мальчик, который испугался ответственности? Опять, как тогда с той девушкой? Бросил её и сбежал, да? И теперь любая правда тебе как нож в горло!

Олег шагнул вперёд, его глаза горели холодным огнём.— Ты хочешь правды? Хорошо! Ты — никто! Без меня тебя бы здесь и близко не было! Все эти твои «озарения» — просто детские фантазии!

— А ты — трус! — выкрикнула я, чувствуя, как дрожат руки. — Трус, который прячется за цинизмом, потому что боится признать, что у него есть чувства! Боишься, что кто-то увидит, какой ты на самом деле слабый и жалкий!

— Убирайся к чёрту! — прорычал он, и его голос сорвался на крик. — Иди к своему Владу! Может, он будет терпеть твои истерики и выслушивать бред! Ты думаешь, кому-то нужна такая, как ты? Сломанная истеричка с манией величия!

— Лучше сломанная, чем мёртвая внутри, как ты! — закричала я в ответ, и слёзы снова вырвались наружу. — Ты не человек, ты — пустота в дорогой одежде! И я сожалею о каждом дне, который потратила на тебя!

Мы стояли, тяжело дыша, ненавидя друг друга и весь мир. Его последние слова прозвучали тихо, но были страшнее любого крика:— Я тоже.

Он развернулся и ушёл. А я осталась стоять среди чужих стен, с разбитым сердцем и пониманием, что мы только что уничтожили всё, что между нами было. Даже память о чём-то хорошем.