56 глава

Комната погрузилась в глухую тишину.Запах его сигарет ещё витал в воздухе, смешиваясь с холодом ночи, пробивавшимся из приоткрытого окна. Элианора стояла посреди этой пустоты, глядя на кровать, где ещё недавно лежал Теодор — живой, упрямый, раздражающе настоящий.

Она не знала, что чувствует.Свободу — потому что больше не будет этих мучительных встреч, неуверенности, сердечных дрожей.Радость — потому что план сработал.Или злость — на саму себя, на ту часть, что всё ещё дрожала внутри, будто что-то пошло не так.

Элианора прикрыла глаза и выдохнула, заставив себя вернуть холод в голос:— Да к чёрту... так будет лучше. Чувства — это слабость.

Она провела рукой по лицу, стерев невидимую дрожь в пальцах, и, не оглядываясь, вышла из комнаты.Дверь закрылась мягко — но внутри неё будто что-то окончательно рухнуло.

Элианора спустилась по мраморной лестнице, стараясь не показать усталости. Каменные стены особняка отражали шум голосов, но один выделялся — властный, раздражённый. Люциус Малфой шел навстречу, лицо его было бледным, в глазах металась ярость.

— Какого чёрта здесь делают авроры?! — почти выкрикнул он, когда подошёл ближе. — Они теперь знают, где прячутся пожиратели!

Элианора устало выдохнула, откинув прядь волос с лица.— Господи, да они всегда это знали, отец, — ответила она с холодной усмешкой.

Люциус резко взмахнул рукой.— Это всё равно странно. Они могут напасть в любой момент!

Элианора сделала шаг вперёд, глядя ему прямо в глаза — спокойно, но твёрдо.— Издеваешься? — произнесла она ровно, почти шепотом. — Совсем скоро всё закончится. Война. Кровь. Паника. Воландеморт уже подметил день, когда убьёт Избранного мальчика.

Она сказала это с таким спокойствием, будто речь шла не о чьей-то смерти, а о чём-то неизбежном, как рассвет после ночи.Люциус нахмурился, но не ответил — впервые он почувствовал, что дочь знает больше, чем хочет показать.

Люциус резко приблизился, холод и ярость смешались в его голосе:

— Что ты задумала?

Элианора нахмурилась, сохранив невозмутимость, хотя сердце на мгновение дрогнуло.— О чём ты, отец?

— Не притворяйся, — голос Люциуса стал тише, опаснее. — Куда увели Теодора?

Элианора отвела взгляд, не желая выдавать ни тени эмоции.— Не лезь ко мне.

Щёлкнул звук — мгновение, и его пальцы сомкнулись на её запястье. Сильные, жёсткие, словно железо.— Давно не получала? — прошипел он, сжимая руку всё сильнее. — Смелая стала, да?

Боль пронзила кожу, но Элианора лишь выдохнула, не отводя взгляда. В её глазах не было страха — только холод, ледяной и бездонный.— Отпусти, — тихо сказала она. — Прямо сейчас.

Люциус замер, будто впервые осознав, насколько сильно она изменилась.

Люциус отпустил её руку, но не отступил — наоборот, шагнул ближе, так, что между ними остался лишь воздух, натянутый как струна.— Ты в край обнаглела, — процедил он, глядя на неё сверху вниз.

Элианора выпрямилась, будто ничего не произошло.— Нет, отец. Я просто перестала бояться.

Он прищурился, голос стал ниже и опаснее:— Перестала бояться? Меня? Или того, что твои игры обернутся катастрофой для всей семьи?

— Я не играю, — ответила она холодно, отчеканивая каждое слово. — Я делаю то, что ты не смог.

— Что я не смог?! — взорвался он, ударив тростью о пол так, что звук прокатился эхом по коридору. — Я спасал эту семью, пока ты...

— Пока я что? — перебила она, почти не повышая голос. — Пока я перестала быть марионеткой? Пока я выбрала свой путь, а не тот, что ты выстроил ради чужого безумца?

На мгновение воцарилась тишина. Только их дыхание нарушало воздух.

Люциус сжал челюсть, пытаясь сдержать ярость.— Осторожнее, Элианора. Гордыня — черта, из-за которой погибла твоя мать.

Элианора замерла, но не отвела взгляда.— Нет, отец. Мама погибла из-за твоей слепой верности.

Элианора же стояла прямо, ровная, непоколебимая, будто ледяная королева среди развалин.

Звук удара разорвал воздух — резкий, сухой, как треск огня в тишине.Голова Элианоры чуть дёрнулась в сторону, но она не вскрикнула, не дрогнула, не подняла руки, чтобы коснуться щеки. Только медленно выпрямилась и посмотрела на отца.

Её взгляд был холодным, стеклянным, как у человека, который больше не чувствует боли.— Вот так, значит, — произнесла она тихо, без дрожи. — Когда слова заканчиваются, остаются только удары.

Люциус стоял, тяжело дыша.— Ты переходишь все границы, Элианора. Я не позволю тебе разрушить то, что мы строили годами.

Она чуть усмехнулась уголком губ, едва заметно.— А я не позволю тебе разрушить то, что я ещё могу спасти.

На секунду их взгляды сцепились — сталь против льда.И впервые Люциус увидел не дочь, а женщину, которая готова идти до конца, даже если мир сгорит вместе с ней.

Элианора развернулась и пошла прочь, не оглянувшись.Щека пульсировала от удара, но внутри стояла мёртвая тишина.

***

Холодный ветер с моря обжигал лицо, когда лодка медленно приближалась к мрачным стенам Азкабана. Волны с глухим звуком разбивались о каменные выступы, будто сама вода пыталась удержать её — не пустить туда, где не живут даже тени.

Элианора сидела прямо, не отводя взгляда от башен, скрытых в тумане. Серый плащ колыхался на ветру, в глазах — ни страха, ни сожаления. Только усталость и решимость.

Когда лодка коснулась причала, двое авроров в чёрных мантиях молча помогли ей выйти. Их лица были непроницаемы, но в движениях чувствовалась осторожность — они знали, кто она.

— Элианора Малфой, — произнёс один, открывая тяжёлую дверь. — Вас предупредили, что вход внутрь возможен только с разрешения Министерства.

— У меня есть разрешение, — холодно ответила она, протягивая документ. — И цель.

Коридоры Азкабана встретили её ледяным воздухом и запахом сырости. Где-то вдалеке слышался крик — короткий, безысходный. Элианора шла, не оборачиваясь.

Она остановилась у камеры номер двенадцать. За решёткой, опустив голову, сидел Теодор. Его волосы спутались, кожа побледнела, но взгляд всё ещё оставался живым — настороженным, острым.

Элианора сделала шаг ближе.— Ну что, Нотт, — тихо сказала она. — Готов поговорить?

Теодор поднял голову, в его взгляде вспыхнуло раздражение, смешанное с растерянностью.— Какого черта я здесь делаю?! — его голос прозвучал глухо, сорванно, отголоском бился в каменных стенах камеры.

Элианора скрестила руки на груди, её лицо оставалось непроницаемым.— Ты дурил меня всё это время, и ещё спрашиваешь? — в голосе звенело что-то опасное, почти насмешливое.

— О чём ты вообще? — Теодор шагнул вперёд, хватаясь за холодные прутья решётки. Его глаза горели, но не злобой — болью и непониманием.

Элианора сделала шаг назад, тонко усмехнувшись.— Осторожнее, кудряшка, — сказала она спокойно, будто ему грозила не камера, а она сама.

Мгновение они просто смотрели друг на друга — как два противника, которые слишком хорошо знают слабости друг друга, но слишком поздно поняли, что когда-то стояли на одной стороне.

Теодор сжал кулаки, его дыхание стало тяжёлым.— Я думал, у нас всё наладилось... — в голосе дрогнула боль, — а ты просто использовала меня?

Элианора приподняла подбородок, её губы тронула ледяная усмешка.— Один — один, Теодор.

Он шагнул ближе к решётке, взгляд метался между злостью и отчаянием.— Я объяснил тебе! Всё, что я делал, было ради тебя!

Элианора резко подняла руку, будто пресекала очередной упрёк.— Послушай, Нотт. Мне наплевать, ясно? — её голос стал жёстким, почти режущим. — Я устала быть той слабачкой, что вечно ноет и слушает твои жалкие признания. Думаешь, твоё нытьё и разговоры о чувствах способны растопить меня снова? Ошибаешься.

Она произнесла это спокойно, но в глубине её взгляда мелькнуло нечто — быстрое, болезненное, будто сожаление, которое она не позволяла себе чувствовать.

— Ты монстр, — произнесла Элианора тихо, но каждое слово ударяло сильнее крика. — Ты повредил моего брата, Теодор. Он лежит в коме. Едва дышит. Едва жив. — Её голос сорвался, но она быстро взяла себя в руки. — Я не чувствую к тебе ни сочувствия, ни симпатии. Ничего. Только ненависть.

Теодор замер. Его пальцы сжались на холодных прутьях решётки, суставы побелели.— Что? — в его голосе слышалась растерянность, боль, отчаянная попытка понять. — С чего ты взяла, что я монстр?!

Элианора склонила голову набок, и на её лице появилась холодная, почти безумная улыбка.— О, поверь, у меня достаточно доказательств, — прошептала она, делая шаг ближе, чтобы его глаза видели её взгляд — ледяной, безжалостный. — Но, знаешь, мне даже не нужно их тебе показывать. Лучше подумай сам.Она чуть наклонилась вперёд, и её голос стал почти шелестом:— Вспомни, где ты спалился. Где ошибся.

Теодор стоял неподвижно. На миг ему показалось, что в её зрачках отражается огонь — не пламя факелов, а то, что горело внутри неё: ярость, боль и нечто ещё, что она тщательно прятала за маской равнодушия.

— Ты совершаешь ошибку, Элианора, — хрипло выдохнул Теодор, вцепившись пальцами в решётку. — Я не монстр.

— Ты не в том положении, чтобы оправдываться, — её голос звучал ровно, но в этой холодной ровности чувствовалось напряжение, как перед грозой. Она подошла ближе, остановилась так, что между ними оставалось лишь железо. В свете факелов её глаза блеснули — усталые, жестокие, будто стеклянные.

— Я не убью тебя сейчас, — тихо сказала она, скользнув взглядом по его лицу. — Это не по плану. Ведь если ты умрёшь, Темный лорд почувствует ослабление. — На её губах появилась тонкая, почти безумная улыбка. — Ты ведь частично его крестраж, Нотт. А значит... — она чуть склонила голову, как кошка, разглядывающая загнанную добычу, — я оставлю тебя на десерт.

Теодор резко шагнул вперёд, решётка жалобно заскрипела под его руками.— Мерлин, Эли! — в его голосе звучало отчаяние, боль и что-то почти молитвенное. — Как мне тебе доказать, что я не монстр?!

Элианора отступила на шаг, как будто защищаясь не от него — от собственных чувств. На миг в её глазах мелькнула слабость, но она быстро погасла.— Мне не нужно ничего доказывать, — ответила она, тихо, но так, что слова разрезали воздух. — Всё, что ты скажешь, — ложь. Всё, что ты чувствуешь, — обман. И я больше не собираюсь в это верить.

— Я устала, — голос Элианоры дрожал не от слабости, а от ярости, копившейся годами. — От того, что и Темный лорд, и ты, его правая рука, этот проклятый монстр, убиваете всех, кто мне дорог. От того, что всё это время вы играли со мной, словно я не человек, а игрушка, которой можно управлять.

Она подошла ближе к решётке, её глаза блестели от гнева и боли. — Я была на грани, Нотт! — голос стал громче, резче, будто с каждым словом она пыталась вытолкнуть из себя весь яд. — Я, чёрт возьми, была готова совершить самоубийство, лишь бы не жить так дальше! А ты... — она ударила кулаком по холодному металлу, — ты делал вид, что помогаешь мне, что защищаешь! А на деле — всё это время ты был тем самым чудовищем, которого я искала!

Теодор стоял молча. В его взгляде читались ужас и боль, но Элианора не хотела этого видеть.

— Поставь себя на моё место! — выкрикнула она, голос сорвался, хриплый, надломленный. — Почувствуй хоть на миг ту боль, что я испытывала, когда теряла родных!

Она замолчала, выпрямилась и медленно выдохнула, возвращая себе самообладание. На лице — снова холод, надменность, ледяное равнодушие.

— Теперь моя очередь играть, — тихо сказала Элианора. — И знай, Нотт... все, кто причинил мне боль, проиграют.

— Эли... — он шагнул ближе к решётке, голос сорвался. — Послушай меня, прошу...

Элианора усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли радости.

— Если ты собираешься говорить сейчас о своих чувствах, — произнесла она ровно, почти шепотом, — то у меня для тебя новость.

Она сделала шаг назад, глядя прямо ему в глаза.

— Я выхожу замуж за Лоренцо. — На несколько секунд, она замолчала, тянула время. — Я люблю его.

Теодор побледнел. Его губы дрогнули, но ни одного слова не сорвалось. Лишь в его взгляде мелькнула безмолвная, отчаянная мольба — последняя, бесполезная.

— Ты шутишь?... — голос Теодора дрогнул, будто он всё ещё надеялся, что это просто её способ наказать его, испытание, после которого всё станет как прежде.

Элианора посмотрела на него спокойно, почти равнодушно. — Нет, Тео, — произнесла она холодно. — Не шучу.

Он шагнул ближе к решётке, будто пытался рассмотреть в её глазах хоть крупицу лжи, но там не было ничего — лишь мёртвая тишина.— Все эти дни... — выдохнул он, — ты ведь не испытывала ко мне чувств? Ты просто играла?

Элианора позволила уголкам губ приподняться в лёгкой, презрительной усмешке. — Верно подметил, — ответила она, глядя прямо ему в глаза.

Теодор осел на пол, спина прижалась к холодным камням стены. Он провёл ладонями по лицу, стирая усталость, гнев, боль — всё сразу. Пальцы дрожали.

Элианора выдохнула, как будто разговор был для неё не более чем формальностью. — Не бойся, — произнесла она мягко, почти насмешливо. — Я ещё зайду к тебе.

Она повернулась, шагнула к двери, но за спиной раздался сдавленный голос:— Эли... у меня всегда были чистые намерения к тебе.

Элианора замерла на мгновение, но не обернулась. — И почему же я не верю? — тихо бросила она через плечо и направилась к выходу.

Её каблуки гулко отбивали шаги по холодному каменному полу Азкабана. Каждый звук отдавался эхом, растворяясь в тишине, словно отсчитывал последние удары чего-то живого между ними.