Доменико. Шрамы на коже и в памяти, Часть 24

Прошла неделя. Семь долгих дней, в течение которых адреналин бойни сменился глухой, ноющей болью в плече и гораздо более глубокой, неумолимой болью в душе. Слова Камиллы Коста висели в воздухе моего пентхауса, как призрак, такой же навязчивый и неосязаемый, как запах ее дочери, что все еще иногда чудился мне по ночам.

«Я видела, как вы смотрели на нее. Это было честно».

Честно. Какое ужасающе простое и опасное слово. В моем мире честность была синонимом слабости. Слабость вела к смерти. Я прожил всю жизнь, выстраивая стены из льда и стали, а она, эта тихая женщина с печальными глазами, одним предложением поставила под сомнение прочность всех моих укреплений.

Я стоял у панорамного окна, сжимая в руке бокал с виски, которое теперь плохо сочеталось с обезболивающими. Город внизу жил своей жизнью, слепой и безразличной к моим внутренним бурям. Я снова и снова прокручивал в голове тот вечер.

Ее лицо во время танца. Испуганное, но гордое. Ее глаза, полные невысказанного вопроса. Затем выстрелы. Хаос. И снова она – не застывшая от ужаса, как многие другие, а собранная, с пистолетом в дрожащих, но решительных руках. Правда это было потом...Как она выглядела, когда перевязывала мне рану – сосредоточенная, с разбитой горем, но не сломленной. 

Я сделал глоток виски, и алкоголь обжег горло, ничего не притупив. Этот огонь, о котором она говорила, горел во мне. Это был не очищающий огонь. Это был поджог. Он сжигал мою уверенность, мои принципы, мою ненависть, оставляя после себя лишь пепел сомнений и обжигающую память о ее близости.

Я помнил вес ее тела, прижатого к моему в темноте. Запах ее волос – цветочный шампунь, смешанный с порохом и ее собственным, уникальным ароматом. Как ее грудь вздымалась в такт учащенному дыханию. Как она, вся дрожа, пыталась помочь мне. Враги. Мы были врагами. А она перевязывала мою рану обрывком своей юбки.

Я с силой поставил бокал. Пора было работать. Работа была моим якорем, моим опиумом, который заглушал все остальное.

В Зале Совета царила мрачная атмосфера. Лео, Рик, Джиа и капо – все выглядели напряженными. На столе лежали отчеты о потерях. Наши были меньше, чем у Коста, но все равно значительные.

– Нападавшие были из банды «Черных дьяволов», – докладывал Сантини, его лицо было бесстрастным. – Наемники. Их наняли через подставные лица. Мы выследили тех, кто остался в живых. Они уже не представляют проблемы.

– Кто нанял? – спросил я, мой голос прозвучал хрипло.

– Расследование продолжается, – Лео покачал головой. – Цепочка длинная. Ведут в Южную Америку. Кто-то очень хотел устроить бойню и остаться в тени.

– Коста думают, что это мы, – мрачно заметил один из капо. – У них тоже потери. Их люди на улицах ведут себя агрессивно.

– Пусть думают, – я провел рукой по лицу, чувствуя усталость. – Наша задача – найти заказчика. И показать всем, что на семью Марчелли не нападают безнаказанно. Джиа, что с финансовыми потоками?

Сестра подняла на меня глаза. В ее взгляде читалась усталость и тревога.

– Деньги ушли в никуда. Через крипто-миксеры. Очень чистая работа. Профессионалы. Но я копаю глубже.

Она умолкла, и между нами повисло невысказанное. Она тоже была там. Она видела, как я вытащил Кассандру. Видела, как мы скрылись. Она ничего не спрашивала, но ее молчаливый вопрос витал в воздухе.

Совещание закончилось. Отдачи были отданы. План мести «Черным дьяволам» был приведен в действие – быстрый, жестокий и демонстративный. Я остался один в кабинете, чувствуя пустоту этих распоряжений. Месть не приносила удовлетворения. Она лишь подбрасывала дров в бесконечную войну.

Я прошел в ванну и включил воду в душе, почти кипяток. Пар быстро заполнил пространство. Я снял рубашку, потом брюки, и остановился перед зеркалом.

Мое тело было картой всех войн, что я вел. Кожа, испещренная шрамами, как полотно безумного художника.

Длинная, тонкая белая линия на ребре – ножевой удар в драке в шестнадцать лет. Тогда я понял, что значит быть сыном Винченцо Марчелли.

Неопрятный, звездообразный шрам на животе – пуля от кого-то из людей Коста пять лет назад, когда погиб Маттео. Шрам, который чуть не стал моей могилой.

След от ожога на предплечье – неосторожность во время «переговоров» с одним упрямым владельцем портовых складов.

И теперь – свежая, красная, еще не зажившая рана на плече. Пулевое ранение. Полученное не в схватке с врагом, а в момент, когда я прикрыл собой дочь человека, которого поклялся уничтожить.

Я тронул пальцами воспаленную кожу вокруг раны. Боль была острой, живой. В отличие от тупой, привычной боли от старых шрамов. Эта боль что-то значила. Она была связана с ней.

Я вошел в душ, и струи почти кипящей воды обожгли кожу. Я закрыл глаза, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене. Вода текла по моей спине, смывая несуществующую грязь, но неспособная смыть воспоминания.

Я видел ее глаза, полные страха и решимости. Слышал ее голос: «Я не хотела... я просто...»Она выстрелила, чтобы спасти меня и себя. Она, ненавидящая насилие, организатор свадеб, взяла в руки оружие и выстрелила в человека.

Почему? Из чувства долга? Благодарности? Или потому, что некая «искра», была чем-то большим, чем просто мимолетное влечение?

Я ударил кулаком по кафелю. Боль в костяшках отвлекла на секунду от боли в плече и в душе. Это было безумием. Она была Коста. Ее семья разрушила мою. Ее брат...ее отец...

Но ее мать сказала: «Войны калечат всех. И самых сильных тоже». И я видел это в глазах Кассандры. Она была искалечена этим миром не меньше, чем я. Она просто пыталась спастись от него, а не принять его, как я.

Я вышел из душа, завернулся в махровый халат и подошел к тумбочке. Я открыл ящик. Там лежал мой «Вальтер» и...маленькая серебряная сережка в виде совы. Я взял ее в руки. Она была крошечной и хрупкой в моей ладони.

K.К. 18.05. Кассандра Коста.

Она потеряла ее в постели после ночи страсти. 

Я сжал сережку в кулаке. Острый кончик впился в кожу, вызывая живую, конкретную боль.

Она была моей слабостью. Моей ахиллесовой пятой. Моим личным адом и раем.

И я не знал, что страшнее – то, что я чувствовал к ней, или то, что я все больше понимал: чтобы выжить в этой войне, мне, возможно, придется убить и последнюю, живую часть самого себя. Ту часть, что еще способна на что-то, кроме ненависти.

Я положил сережку обратно в ящик и захлопнул его. Звук был громким и окончательным, как щелчок взведенного курка.

Но я знал, что это не конец. Это было только начало. Начало конца. Или начало чего-то совершенно нового и пугающего. И я, Доменико Марчелли, босс, расчетливый и холодный, впервые в жизни не знал, чего ждать от следующего шага.

Я захлопнул ящик тумбочки, но образ сережки-совы жгло сетчатку. Она была воплощением всего абсурда и смятения, в котором я оказался. Как и тот танец.

Почему я пригласил ее? Тогда, на той свадьбе, под взглядами ее семьи? Это был не расчетливый ход. Не провокация. Это был...порыв. Словно магнитная сила, против которой у меня не было защиты. Увидев ее на другом конце комнаты, собранную, красивую, несущую на себе отпечаток той же усталости от притворства, что и я, я не смог устоять. Мне нужно было снова ощутить то, что чувствовал в ту ночь – не страсть даже, а...понимание. Мгновенное, глубинное узнавание родственной души, заточенной в такую же золотую клетку.

И когда я вел ее в вальсе, чувствуя на спине тяжелый, ненавидящий взгляд Ренато и Луки, это не пугало меня. Это возбуждало. Я держал в объятиях самое драгоценное сокровище моего врага. И она смотрела на меня не со страхом, а с тем же вызовом и любопытством. Ее тело было податливым и легким в моих руках, но в ее глазах горел внутренний стержень, который невозможно было сломать. В тот миг не было войн, не было мести. Была только музыка, тепло ее руки в моей и ослепительная, опасная иллюзия, что мы можем быть просто мужчиной и женщиной.

А потом...потом мы вышли из того ада войны. И я увидел их. Луку Коста и мою сестру. Джиа поддерживала его, ее лицо было сосредоточенным, а в его глазах, полных боли и ненависти ко мне, читалось странное, вынужденное доверие к ней. Это зрелище ударило под дых сильнее любой пули.

Я искалечил его. Я сломал ему ногу, пытал его, желая сломить его дух. А он...он позволял моей сестре, дочери человека, которого он должен ненавидеть, помогать ему. Между ними была какая-то необъяснимая связь, тихое перемирие, возникшее на пепелище вражды. И это пугало меня больше, чем любая ярость. Потому что это означало, что правила игры меняются. И я не знал новых правил.

Мне нужно было действие. Физическая боль, чтобы заглушить боль душевную. Я прошел в свою потайную оружейную, но не для того, чтобы выбрать оружие. Я прошел дальше, в небольшой, звукоизолированный тир, что располагался за ней.

Воздух пахл порохом, металлом и потом. Я вставил в уши беруши, взял свой привычный «Глок-17» и вложил в него обойму. Цель – стандартный силуэт на расстоянии двадцати пяти метров. Я вскинул руку, поймал мушку в прорези прицела и начал стрелять. Ровно, методично, один выстрел за другим. Отдача отдавалась тупой болью в раненом плече, но я стиснул зубы и продолжал.

Каждый выстрел был попыткой выбить из головы очередной образ.Выстрел. Ее глаза во время танца.Выстрел. Слова ее матери: «Ваше сердце еще не очерствело».Выстрел. Как она дрожала, перевязывая мне рану.Выстрел. Лука и Джиа, поддерживающие друг друга.

Магазин опустел. Я отпустил его, вложил новый и снова начал стрелять. Рука горела, плечо ныло, но я не останавливался. В голове, сквозь грохот выстрелов, поплыли воспоминания. Старые, болезненные, как эти шрамы на теле.

Мне десять лет. Мы с отцом и Маттео на нашем заднем дворе на Лонг-Айленде. Солнце светит, пахнет травой и грилем. Отец ставит перед нами две маленькие, почти игрушечные винтовки – .22 калибра.

– Сильным не рождаются, сыновья, – говорит он, его рука тяжело ложится мне на плечо. – Сильными становятся. Вы – Марчелли. Помните это.

Он учит нас стойке, правильному хвату. Маттео, старший, ловит все на лету. Я же маленький, неуклюжий. Винтовка кажется мне неподъемной. Пули ложатся мимо мишени.

– Не сжимай так сильно, Доменико, – терпеливо говорит отец. – Расслабься. Слейся с оружием. Оно – продолжение твоей воли, а не ее раб.

Он поправляет мои руки, и его прикосновение твердое, но нежное. Он гордится нами. Я вижу это в его глазах. Мы – его наследники, его будущее.

Потом приходит мама. Она несет лимонад, ее лицо прекрасно и спокойно, но в глазах – тень тревоги, которую она всегда тщательно скрывает.

– Винченцо, хватит на сегодня, – говорит она мягко, но настойчиво. – Мальчики должны быть мальчиками, а не солдатами.

Отец обнимает ее, смеется.

– Они будут и теми, и другими, моя любовь. Это наш мир. И мы должны быть к нему готовы.

Она вздыхает, гладит меня по голове, и ее рука пахнет духами и печеньем. Она не одобряет, но принимает. Она любит отца слишком сильно, чтобы оспаривать его путь. Она просто старается сделать наше детство как можно более нормальным, окружить нас любовью, пока отец готовит нас к суровой реальности.

И какое-то время это работает. Есть уроки стрельбы и рукопашного боя. А есть семейные ужины, прогулки на яхте, смех Маттео, когда он дразнит меня, и теплые объятия матери, когда мне снится что-то плохое.

Потом этот мир рушится. Выстрелы на причале. Запах гвоздик и крови. Отец не возвращается домой. Мать угасает в один день, словно свеча, задутая резким ветром. Ее тихая печаль и безупречная выдержка ломаются. Она снимает черное платье лишь через пять лет, чтобы надеть его снова на похоронах Маттео.

Теперь она живет одна в большом, пустом доме на Лонг-Айленде-Мэне. Том самом, где мы когда-то учились стрелять. Она вышивает, смотрит на океан и почти не говорит. Иногда я приезжаю к ней. Мы сидим в тишине, и я чувствую, как она смотрит на меня, видя во мне не босса мафии, а того самого маленького мальчика, который никак не мог попасть в мишень. И в ее глазах – та же тихая печаль и бесконечная, неизбывная боль за то, во что превратилась наша семья.

Грохот выстрелов в тире сменился оглушительной тишиной. Я стоял, опустив руку с пистолетом, целиться уже не во что. Грудь ходила ходуном, рана горела огнем, а по щекам текли горячие, предательские слезы. Я не плакал с тех пор, как умер отец.

Я снова был тем маленьким мальчиком. Испуганным, одиноким, тоскующим по отцу, по брату, по той простой, неразделенной любви, что была у нас, пока мир не ворвался в нашу жизнь и не разорвал ее на куски.

Все, что у меня осталось – это холодная ярость, долг мести и пустота, которую не могли заполнить ни деньги, ни власть, ни страх, который я внушал другим.

И теперь эта женщина, Кассандра Коста, со своей болью, своей силой и своей проклятой сережкой-совой, ворвалась в эту пустоту. Она напомнила мне о том, что во мне еще есть что-то человеческое. Что-то, что может чувствовать боль, сострадание, желание.

И это было самым страшным, что со мной происходило за последние пятнадцать лет. Потому что это делало меня уязвимым. Это заставляло сомневаться. Это заставляло помнить того мальчика, которым я был когда-то. И это могло разрушить все, что я так тщательно выстраивал все эти годы – неприступную крепость, в которой я был единственным и последним узником.

Я вышел из тира, снял наушники. В ушах звенело. Я подошел к зеркалу. Из него на меня смотрел Доменико Марчелли. Босс. Холодные глаза. Шрамы. Совершенное, безжалостное оружие.

Но сейчас за этим фасадом я видел того самого испуганного мальчика. И я не знал, какому из них верить.