Слишком рано для рая

Белый потолок. Ослепительно белый, стерильный и пустой, как и всё внутри Такемичи в этот момент.

Писк медицинских приборов больно бил по вискам, напоминая о том, что он всё ещё жив. Хотя не должен был. Последнее, что он помнил — это запах асфальта, вкус крови на губах и ледяной холод, сковывающий конечности. Тогда, на той заброшенной стройке, где их банда «Чёрный Эдем» сошлась в финальной схватке с врагами, Такемичи Ханагаки переступил черту.

Он помнил, как его тело двигалось само по себе, ведомое нечеловеческой силой. Он помнил лица своих подчинённых: Изану, чьи глаза горели холодным расчётом, Сенджу, чьи движения были подобны смертоносному танцу. Они не были его друзьями. Они были его армией, его инструментами, людьми, которые признавали только силу. И он дал им эту силу.

Но когда тьма начала забирать его, когда он упал, истекая кровью, он обратился не к ним.

— Хиро… — прошептал Такемичи, едва шевеля сухими губами в пустой палате.

Хиро. Его «Чёрный импульс». Его второе «я», его проклятие и единственный, кто по-настоящему знал его. Хиро не был человеком. Он был сгустком ярости, сознанием, живущим в закоулках разума Ханагаки. Они были связаны крепче, чем братья. И Такемичи знал, что это сознание, это тёмное нечто, любило его так, как не способен любить ни один смертный — болезненно, разрушительно, преданно.

«В следующей жизни… мы будем счастливы, Хиро. Обещаю», — это были последние слова Такемичи перед тем, как мир погас. Он думал, что умирает. Он хотел подарить Хиро надежду на перерождение, на жизнь, где им не нужно будет убивать, чтобы выжить.

Но он проснулся здесь. А Хиро молчал.

В палату вошли без стука. Такемичи даже не повернул головы, он и так знал, кто это.

— Очнулся всё-таки, — голос Изаны Курокавы был лишен тепла. В нем слышалось лишь сухое облегчение бизнесмена, чей ценный актив внезапно перестал быть бракованным. — Врачи говорили, что шансов тридцать на семьдесят. Ты пролежал в коме четыре месяца, Ханагаки.

— Четыре месяца… — голос Такемичи был хриплым.

— Для всего мира ты мертв, — подала голос Сенджу, стоявшая в тени у двери. Она выглядела повзрослевшей, более суровой. — Мы официально объявили о твоей кончине на следующий день после драки. Твои похороны были пышными. Это было необходимо, чтобы убрать хвосты и скрыть наше местоположение. Сейчас «Бонтен» контролирует весь район, но официально у нас нет лидера.

Такемичи медленно сел на кровати. Каждое движение причиняло боль, но внутри него росла другая, более глубокая пустота.

— Вы сохранили мне жизнь только потому, что я вам нужен? — Такемичи посмотрел на Изану. Его глаза, когда-то добрые, теперь напоминали два куска льда.

— Ты — наше главное оружие, Такемичи. Твоя сила — это фундамент банды. Без твоего «импульса» мы просто сильные бойцы. С ним — мы непобедимы, — Изана подошел ближе, рассматривая его как редкий экземпляр. — Как он? Твой… Хиро?

Такемичи замер. Он прислушался к себе. Глубоко внутри, там, где всегда бушевал океан черной смолы и шептал вкрадчивый, бархатный голос, была тишина. Мертвая тишина.

— Его нет, — выдохнул Такемичи, и сердце пропустило удар от ужаса. — Я не чувствую его.

Изана нахмурился, а Сенджу сделала шаг вперед, явно обеспокоенная. Для них отсутствие Хиро означало потерю боевой мощи. Для Такемичи это означало потерю единственной родной души.

— Возможно, он просто истощен, — предположила Сенджу. — Та битва… ты выкосил тридцать человек в одиночку, прежде чем упал. Ты сжег себя дотла.

Такемичи не слушал их. Он закрыл глаза, пытаясь дотянуться до той части своего сознания, где обитал Хиро. Он вспоминал, как Хиро утешал его в моменты слабости, как его невидимые руки (или то, что ощущалось как руки) обнимали его разум, обещая, что они справятся со всем вместе. Хиро любил его так сильно, что готов был уничтожить мир ради одной улыбки Такемичи.

«Где ты? Ты ведь слышишь меня? Я не умер, Хиро. Я здесь», — мысленно кричал Ханагаки.

Но в ответ — лишь холод.

— Выйдите, — сухо бросил Такемичи.

— Но нам нужно обсудить перегруппировку… — начал Изана.

— ВЫЙДИТЕ! — Рев Такемичи заставил стекла в палате задрожать. В этот момент по комнате пронеслась тень, неестественная, густая, хотя самого импульса не было видно.

Изана и Сенджу переглянулись. В их глазах не было сочувствия, только расчетливый страх перед силой, которая начала возвращаться к их «знакомому». Они вышли, оставив его одного.

Такемичи сполз с кровати, путаясь в трубках капельниц. Он подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Город внизу жил своей жизнью, не зная, что «Мертвый Король» воскрес.

— Мы ведь договорились, Хиро… — прошептал он, и слеза скатилась по его щеке. — Мы должны были жить счастливо. Почему ты молчишь? Ты ведь не мог оставить меня одного в этом мире холодного бетона и людей, которым на меня плевать?

Он вспомнил их последний разговор перед тем, как тьма поглотила его на поле боя. Хиро тогда не кричал о ярости. Он шептал: «Если ты уйдешь, я создам для тебя новый мир из теней, Такемичи. Только не закрывай глаза».

Такемичи сжал кулаки. Если Хиро молчит, значит, он где-то глубоко в коме самого сознания. Значит, Ханагаки должен стать настолько сильным, настолько жестоким, чтобы спровоцировать его возвращение. Ему плевать на банду, плевать на Изану и Сенджу.

Он вернет Хиро. Даже если для этого ему придется сжечь весь Токио и превратить свою жизнь в тот самый ад, от которого он хотел сбежать.

Вдруг, на самой периферии сознания, на долю секунды, Такемичи почувствовал легкое, почти невесомое прикосновение к своим мыслям. Словно холодный ветерок коснулся кожи.

«...еще... рано...» — пронеслось в голове едва слышным эхом.

Такемичи замер, перестав дышать. Это был не голос, а лишь тень воспоминания о нем. Но этого было достаточно.

— Я жду тебя, — сказал он в пустоту палаты. — И в этот раз, когда ты вернешься, никто не встанет между нами. Ни банда, ни этот мир.

Он выпрямился. Его взгляд стал острым и смертоносным. «Мертвый Король» вернулся не для того, чтобы править. Он вернулся, чтобы вернуть свою единственную любовь, скрытую в черных импульсах его собственного сердца. И горе тем, кто решит, что Ханагаки Такемичи стал слабее без своего демона. Они просто еще не знают, что теперь он сам стал этим демоном.