Глава 23. Драгоценная

Динара не отходила от окна, наблюдая, как Турбо скрывается в подъезде. Каждая секунда тянулась как час. Она слышала, как на площадке скрипнула дверь квартиры, потом — голоса. Сначала приглушенные, потом все громче. Голос бабы Кати звучал не по-старушечьи — твердо и властно. Голос Турбо был низким, как рык, и от этого по спине бежали мурашки.

Вдруг разговор резко оборвался. Послышались быстрые, тяжелые шаги по коридору. Динара отпрянула от двери, сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Кто-то постучал в ее дверь. Негромко, но настойчиво.— Динара, ач. (Динара, открой.) — это был его голос. Напряженный, но спокойный.

Она дрожащей рукой повернула ключ. В проеме стоял он. Его лицо было бледным от сдержанной ярости, но взгляд, встретившийся с ее взглядом, смягчился. За его спиной в коридоре было пусто. Дверь в комнату бабы Кати была распахнута настежь, внутри царила неестественная тишина.

— Ул... (Она...) — начала Динара.

— Җавап бирер. (Ответит.) — коротко бросил он, переступил порог и захлопнул дверь. Он окинул взглядом ее крошечную комнату, ее бледное, испуганное лицо. И вся его суровая собранность вдруг ушла, сменившись тяжелой, бездонной усталостью. — Син хәерле. (Ты цела.) — это прозвучало как глубокая, выстраданная констатация факта.

Он сделал шаг к ней, и его руки сами потянулись, чтобы обнять, прижать к себе, убедиться, что она здесь, живая, невредимая. Но он сдержался, сжав кулаки.

— Мин... куркып торкыр идем... (Я... так боялась...) — ее голос сорвался, и предательские слезы покатились по щекам. Это были слезы облегчения, страха и накопившегося напряжения.

Увидев слезы, он не выдержал. Он закрыл расстояние между ними и крепко, почти до боли, обнял ее. Его сильные руки прижали ее к своей груди, а губы прикоснулись к ее виску.

— Яшәмә, драгоценная. (Не плачь, драгоценная.) — прошептал он хрипло, и это слово, произнесенное на русском, прозвучало как самая сокровенная клятва. — Мин янындамын. (Я рядом.)

Она всхлипнула, уткнувшись лицом в его куртку, впитывая знакомый запах кожи, табака и чего-то неуловимого, что было просто его запахом. Ее слезы текли сами собой, смывая страх и одиночество.

Он не останавливал ее, просто держал, гладил ее волосы одной рукой и тихо шептал ей на ухо, смешивая два языка, как будто в этом хаосе не было больше правил:— **Болытлар үтәчәк... (Тучи пройдут...) Син монда күптән түгел каласың. (Ты здесь больше не останешься.) Мин сине алырмын. (Я тебя заберу.)

Когда ее рыдания утихли, он осторожно отстранился и большими пальцами вытер ей слезы. Его глаза были серьезными.— Әйдәгез. (Поехали.) — сказал он просто. — Безгә озак юл бар. (Нас ждет долгая дорога.)

Он не спрашивал, хочет ли она. Он знал, что другого выбора нет. Ее мир, ее попытка спрятаться в «нейтральной полосе» рухнули окончательно. Баба Катя была лишь первым звеном в цепи опасностей, которые теперь окружали ее из-за него.

Динара кивнула, не раздумывая. Она взяла его протянутую руку. Ее пальцы сомкнулись вокруг его ладони с такой силой, будто это был якорь в бушующем море.

Он повел ее по коридору, даже не взглянув на открытую дверь комнаты бабы Кати. Та исчезла. Динара не спрашивала куда. Некоторые ответы были ей пока не нужны.

Они вышли на улицу, в холодную ночь. Он усадил ее в машину, обернулся, чтобы бросить последний взгляд на подъезд, и его лицо стало каменным. В его глазах горел огнь войны. Войны, которая только начиналась. Но теперь он знал, за что сражается. Не за территорию, не за деньги. За право произносить слово «драгоценная» и держать за руку ту, к кому оно относилось.

Машина тронулась, увозя их от «Дома быта» в неизвестность. Но на этот раз Динара не смотрела назад. Она смотрела на его профиль, освещенный огнями приборной панели. И ее рука все еще сжимала его руку. Он был рядом. И этого было достаточно, чтобы не бояться дороги.