33.Полина

24 января

Я наугад закидывала какие-то вещи в лежавший на кровати открытый чемодан. Как одеваться, когда идешь смотреть на чью-то казнь? Нужна деловая одежда, или лучше выбрать повседневный стиль?

К горлу подкатывал истерический смешок, но мне удалось сдержаться.

– Я позвонила Найджелу, – сказала я Ване. – Он зайдет сегодня, чтобы тебе помочь. Дарлин сказала, что придет завтра.

– Полина…

– Прикладывай к щиколотке лед и держи ее в приподнятом состоянии. Не наступай на нее, когда будешь вставать. Нужно беречь ее две недели, чтобы она зажила.

– Полина, посмотри на меня.

Я замерла и подняла на Ваню взгляд. Он сидел на диване, положив ногу на стол. На его лице были написаны мольба и чувство вины.

– Что ты собираешься делать? – тихо спросил он.

– Пока не знаю, – сказала я. – Наверное, да. В смысле, я пойду. Я должна пойти. Даже если у меня случится паническая атака, я обязана быть с семьей. Возможно, это будет моя последняя паническая атака. Может быть, благодаря этому все решится. Вероятно, если я увижу, как эта сволочь умирает, я наконец смогу перевернуть страницу. И больше не будет никаких панических атак. Я не знаю.

Я сама плохо понимала, что бормочу. В моей крови плескался адреналин, заставляя мысли метаться во всех направлениях. Мне не хватало воздуха. Мои нервные окончания горели, как лампочки на коммутаторе.

– Найджел скоро придет, – сказала я, поворачиваясь спиной к чемодану.

– Ты уже это говорила. Мне не нужна помощь.

– А мне нужна уверенность, что ты не станешь делать ничего сумасбродного. – Я замерла с лифчиком в одной руки и с шарфом во второй. – Пообещай, что не станешь делать ничего сумасбродного.

Ваня взял костыли и медленно подошел к окну. Его локти все еще болели, поэтому, открывая его, он поморщился. Он сел на подоконник и, свесив ногу в ортопедическом ботинке, зажег сигарету.

– Когда у тебя поезд? – спросил он.

– Через час.

Я подошла к подоконнику и взяла сигарету из пальцев Вани. Сделав первую затяжку, я закашлялась, но второй вдох дался мне легче. Я протянула ее обратно.

– Я вернусь через два дня.

Он кивнул.

– А потом ты пойдешь в «БлэкСтар» и согласишься на их предложение.

– Я не могу сейчас об этом думать, Вань. Я с трудом вижу вещи, которые находятся в метре от меня.

Его лицо приняло мягкое выражение, но в его взгляде читалось чувство вины. Он ненавидел и осуждал себя за то, что не может поехать со мной.

– Я справлюсь, – сказала я. – Как-нибудь выживу. И это дастся мне проще, если я буду знать, что ты здесь.

Ваня отвел взгляд.

– Не опоздай на поезд.

Зазвонил домофон, и я пошла к двери, чтобы пустить Найджела.

– Медбрат Найджел к вашим услугам. – Квартиру тут же заполнил его звучный голос. – Надеюсь, вы не рассчитывали, что я надену белый халат.

Он остановился и потер руки.

– Черт, у вас тут так холодно! – Он заметил Ваню у окна. – Привет, мой друг! Говорят, ты решил стать маленьким Ивелом Книвелом и исполнил на своем велике пару серьезных трюков?

– Спасибо, что пришел, Найджел, – сказала я и, обняв его, прошептала на ухо: – Не давай ему никуда уходить.

Найджел коротко кивнул и подмигнул мне.

– Ну что, Ваня, обтереть тебя мокрой губкой?

Ваня не обратил на его слова никакого внимания.

– Ладно, мне пора.

Я подошла обратно к окну. Ваня сидел, крепко сжав зубы, но его челюсть разжалась под моей ладонью, когда я наклонилась его поцеловать.

– Боже, Поль.

– Это конец, – произнесла я. – Не знаю, хорошо это или плохо, но история скоро закончится.

Бах!

Мы все поместились в одну машину – родители, тетушка Люсиль и я; за рулем сидел дядя Майк. Нам понадобилось три часа, чтобы добраться от Филадельфии до города Беннер Тауншип, в котором находилось исправительное учреждение штата Пенсильвания «Роквью». Дядя Майк рассказал мне, что в это самое время Гордона Джеймса перевозили из тюрьмы строгого режима, расположенной в округе Грин, в дом для смертников.

– Это место действительно так называют, – сказал он. – Дом для смертников.

Звучит как хорошее название для комикса.

Мы приехали в Беннер около девяти вечера и заселились в гостиницу «Холидей Инн», проживание в которой нам оплатило государство. А потом мы сидели в номере родителей, говорили о Рози и плакали. Воспоминания тянули ко мне свои призрачные пальцы, но вдалеке от дома, где я провела детство, мне было легче их отогнать.

Я старалась держаться поближе к тетушке Люсиль. Она выглядела не такой энергичной и вела себя тише, чем обычно. Я присела рядом с ней на жесткий стул у окна и взяла ее руку в ладони.

– Ты в порядке, тетушка Люсиль?

Она скорбно покачала головой. Ее запястье крепко сжимали четки.

«И грехов их и беззаконий их не воспомяну я боле».

– Откуда это?

– Из Библии, – ответил дядя Майк. – Из «Послания к Евреям». Она повторяет эти слова с тех пор, как нам позвонили. В какой-то момент я решил поискать эту цитату в интернете.

Я нахмурилась. Все в нашей семье были католиками, хоть и не строгими. В детстве я на каждый праздник ходила на мессу, но никто из моих родственников ни разу не цитировал строки из Библии вне церкви.

– Завтра мы можем оставить все это позади, – сказал дядя Майк. – Я думаю, таково значение этой строки. Да, тетушка?

Люсиль не ответила. Видимо, дядины слова ее не успокоили; она казалась взволнованной. Ее пальцы перебирали темно-коричневые бусины на четках, и я задумалась, не испытывает ли она тех же сомнений, что и я. Речь шла о человеке, который одним бездушным поступком разбил наши жизни на куски. Я отчаянно желала, чтобы месть свершилась и жизнь Гордона Джеймса тоже прервалась. Но смогу ли за этим наблюдать?

А еще я думала, страшно ли Гордону Джеймсу этой ночью. Наблюдает ли он, как бегут стрелки часов, зная, что ему осталось жить меньше суток? Обрел ли он внутреннее спокойствие, которого так жаждала я?

Я не спала всю ночь, и мои мысли скакали туда-сюда, как шарик для пинг-понга.

Я хочу увидеть, как он умрет.

Я ни за что не смогу на это смотреть.

Я хочу поехать домой к Бекетту.

Я хочу остаться здесь и увидеть все от начала до конца.

Утром в мою комнату зашла мама, чтобы разбудить меня и сказать, что тюремный фургон ждет у входа в гостиницу.

Время пришло.

Утро стояло холодное и серое. Люсиль, похожая на птицу и сухая, как бумага, прижалась ко мне и схватила за руку. Пальцами другой руки она перебирала бусины на четках; серебряный крестик свисал с них и касался тыльной стороны ее ладони. Она все так же бормотала себе под нос:

«И грехов их и беззаконий их не воспомяну я боле».

Фургон привез нас в исправительное учреждение. Мы молча миновали стоянку и зашли в центральное управление. Наши удостоверения проверили, а потом мы прошли через металлодетекторы. Мое сердце начало биться так громко, что его звук заглушал все вокруг меня. Я не слышала ни голосов, ни дыхания, ни эха шагов. Нас провели через закрывавшиеся на ключ ворота. Прямо по коридору, поворот направо, поворот налево – и вот мы наконец пришли. Наблюдательная камера. Перед дверью Люсиль остановилась.

«И грехов их и беззаконий их не воспомяну я боле», – сказала она и решительно опустилась на скамейку в коридоре.

– Люсиль? – позвал ее папа, но она не двинулась с места. – Уверена, что хочешь остаться здесь?

Она сложила руки на коленях и вперила взгляд куда-то вперед. Однако, когда я проходила мимо, она взяла меня за руку.

– Помнишь красный шарик? – спросила она со слезящимися глазами. – Я помню. Я вижу его. Он привязан к ее запястью, и она улыбается. – Люсиль покачала головой. – Вот что я вижу. Красный шарик и детскую улыбку. Разве это не здорово?

Я молча кивнула, слушая стук крови в ушах. Папа высвободил мою руку из ладоней Люсиль и повел меня в наблюдательную камеру.

В маленькой комнатке стояло двенадцать стульев. Там уже было двое журналистов из местных газет. Один из них задал мне вопрос, но я только непонимающе посмотрела на него в ответ. Я села в первом ряду, между мамой и папой, и они сжали мои ладони. Мама улыбнулась мне одними губами, но в ее глазах горели страх и огонь.

Я вспомнила, как мы сидели на суде Джеймса. Никто из моих родственников не призывал судью вынести ему смертный приговор. Они всего лишь хотели, чтобы восторжествовала справедливость – так, как решит закон. Они хотели перевернуть страницу. Хотели начать жить дальше.

Сейчас эти слова потеряли для меня всякое значение.

По другую сторону стекла стояли медицинская каталка и передвижная перегородка со шторой. Рядом с каталкой находился странный аппарат; над ним висели три пакета с прозрачной жидкостью, от которых спускались тонкие трубки.

Я знала: с минуты на минуту в эту комнату заведут Гордона Джеймса и подключат его к этому аппарату. Мы услышим его последние слова. Мне говорили, что во время суда он не выказывал никаких признаков раскаяния или сожаления. Может быть, нам предстояло услышать его грубый смех или нецензурную брань. Или, может быть, за десять лет одиночного заключения он повредился умом. Может быть, он начал сожалеть о том, что сделал. Может быть, он будет молить нас о прощении.

Но что бы он ни сделал или ни сказал, мы будем смотреть, как он умирает.

Прощение.

Это слово шепотом звучало у меня в голове. Если бы я рисовала комикс, я вписала бы его маленькими буквами в большое облако, показывающее мысли персонажа. Восемь крошечных букв, парящих в белом море. Словно шарик.

Красный шарик и детская улыбка…

Горе внутри меня начало клокотать. Я чувствовала, как оно сворачивается в кольцо и накапливает силу – настоящий ураган, готовый пронестись по моему сердцу, разуму и душе.

О, Господи… Я не могу… Не могу простить его. Неужели я должна это сделать? Но это невозможно…

Я никогда не испытывала скорбь такой силы; она накладывалась слоями, которые смешивались между собой. Скорбь по Розмари, скорбь по моей семье, по человеку, идущему на смерть, и по себе самой.

По себе самой…

Десять лет я винила себя. За то, что не оказалась достаточно умной, достаточно быстрой и достаточно смелой. За то, что не смогла кричать еще сильнее – хотя мои связки и так порвались и кровоточили. За то, что не смогла бежать быстрее – хотя я неслась так быстро, и падала так много раз, что содрала кожу с обеих коленок.

Мне было четырнадцать лет. Я оказалась слишком мала, чтобы предотвратить эту чудовищную трагедию, но достаточно взросла, чтобы поверить, что это было возможно.

Прощение.

«Но не для него, – прошептал голосок. – Не для него, а для…»

Дверь в комнату, находившуюся по другую сторону перегородки, начала открываться. В отражении этого одностороннего стекла я увидела еще один шарик. Он был желтым – моего любимого цвета – и висел у запястья худой девочки с длинными темными волосами и большими зелеными глазами. Она держала за руку Розмари, к запястью которой был привязан красный шарик.

Я смотрела на высокую девочку. На себя. На четырнадцатилетнюю себя, попавшую в «Фантазус» – волшебный кинотеатр тетушки Люсиль. Эта девочка была стеснительной и неуверенной в себе, а еще любила читать комиксы, пока ее подружки листали модные журналы. Она держала за руку свою младшую сестренку и знала, что никогда ее не отпустит.

«Я прощаю тебя», – прошептала я этой девочке.

Она улыбнулась мне в ответ, и я как будто оказалась под солнцем.

Я всхлипнула и вскочила на ноги, прикрывая рукой глаза, чтобы не видеть убийцу, которого вводили в комнату. Я на ощупь протолкнулась между рядами стульев, не обращая внимания на встревоженные окрики родителей. Я толкнула дверь и выбежала в коридор. До меня донесся голос тетушки Люсиль, но по сравнению с бешеным стуком моего сердца он казался шепотом.

Я пробежала через пост охраны, толкнула входную дверь и, оказавшись на лютом холоде, бросилась бежать дальше, к стоянке. У меня не было плана. По моим щекам струились слезы, и я почти ничего не видела перед собой. Я знала только одно: мне нужно убраться отсюда подальше. Судьба Гордона Джеймса никак меня не касалась. Он больше не заслуживал ни одной йоты моего внимания. Он не имел никакого значения; это Розмари значила для меня все на свете. У меня не было причин здесь оставаться.

Мне был нужен Ваня. Мне было нужно, чтобы он обнял меня. Был нужен его голос, чтобы он провел меня сквозь эту скорбь, которая наконец просилась вырваться на волю.

Домой. Мне нужно ехать домой.

Я, спотыкаясь, бежала по стоянке. Внезапно я увидела, что на нее въезжает машина; водителю пришлось резко повернуть, чтобы меня не сбить. Заскрипели шины и взревел гудок. Я замерла. Задняя дверца машины распахнулась прежде, чем я успела ее коснуться.

– Полина!

Ваня…

По моей груди пронеслась вспышка глубокой, сладкой боли – мои душа и сердце взывали к нему. Я упала на колени прямо на асфальт рядом с машиной, плача навзрыд. Я почувствовала, как сильные руки обхватывают и поднимают меня. Ваня, прихрамывая, донес меня до ближайшей скамейки – подальше от машин – и с трудом на нее опустился. Я упала ему на грудь и прижалась к ней, выплакивая всю свою скорбь, ярость и боль.

– Все хорошо, – проговорил он хриплым, нечетким голосом. – С тобой все будет хорошо, я тебе обещаю. Я клянусь.

Я рыдала, уткнувшись в его грудь и сжав ткань его куртки в кулаках. Он гладил меня по волосам и целовал в макушку, окутывая ощущением безопасности.

– Я не смотрела. Я убежала. Я не смогла…

Ваня прижал меня к себе еще крепче, но я почувствовала, как из его груди вырвался стон облегчения.

– Я рад, малышка, – сказал он. – Не знаю, правильно ли испытывать это чувство в такой момент, но я так рад…

– Мне кажется… Я тоже, – проговорила я. – Ты был прав. Никакого облегчения… только новые кошмары. Розмари… Ее здесь нет. В этом страшном, уродливом месте. Она не здесь. Она сейчас в каком-то другом, прекрасном мире. Именно об этом я хочу помнить.

Он обнимал меня, пока мои рыдания не перешли в плач, а потом – в судорожные всхлипывания. Облегчение, которое я испытала, оказавшись в его руках, превратилось в острое беспокойство.

– Как ты здесь оказался? – прохрипела я, не отрываясь от него, но страшась, что это придется сделать. – Тебе нельзя здесь быть. Если они узнают…

Ваня отстранился от меня – ровно настолько, чтобы взять мое лицо в ладони и откинуть пряди, прилипшие к моим щекам. Его зелёные глаза сияли от его собственных чувств.

– Вместе, Поль. Что бы мы ни делали в жизни… мы делаем вместе. Разве не так?

Я кивнула, ощущая, как сильно у меня болят глаза и горло.

– Меня бы туда все равно не пустили, – сказал он, кивком указывая на вход и криво улыбаясь. – Это стало бы первым случаем за всю историю, когда преступник попытался бы вломиться в тюрьму. Я надеялся, что встречу тебя, когда ты выйдешь, и что я не опоздаю. – Его улыбка угасла. – Когда ты вышла из дома вчера, я чуть не умер.

– Я знаю, но…

– Если меня снова отправят в тюрьму, я отбуду наказание, и это будет самый легкий срок на свете. Потому что сейчас я здесь, с тобой, и оно того стоило.

Он тяжело сглотнул, не отрывая от меня глаз. Его ладони держали мое лицо крепко, но в то же время со всей добротой и мягкостью, которые жили в его сердце.

– Я люблю тебя, Полина.

Я подняла на него глаза, чувствуя, как волна счастья накрывает меня и защищает от зимнего холода.

– Правда?

– Господи, да. – На мгновение он сжал зубы, и мышцы на его лице дернулись, но глаза по-прежнему сияли. – Я влюблен в тебя. Хотя этого не должно было случиться. Хотя я не уверен, что заслуживаю такое счастье, я все равно тебя люблю. Я люблю тебя и буду любить до конца жизни.

К горлу снова начали подступать слезы. Я впитывала в себя его слова, вдыхала их, словно воздух, который был мне необходим. Я много лет задыхалась из-за страха и вины, но теперь я от них освободилась.

Я была свободна…

Слезы навернулись на мои глаза, но ничего не могло помешать мне смотреть на человека, сидевшего передо мной – такого красивого, доброго и хорошего. Мой голос зазвучал тихо, но он не дрожал.

– Я тоже люблю тебя, Ваня. Я так сильно тебя люблю. Я хочу сказать это миллион раз, чтобы наверстать упущенное – я должна была сказать тебе это раньше, но слишком боялась… – Я осеклась и дотронулась до его лица. – Что такое?

– Ничего, просто… – Его улыбка дрогнула, но он не отвел взгляда. – Когда я ехал сюда, я знал, что скажу тебе эти слова, и надеялся услышать их в ответ. Но когда это происходит на самом деле…

– Я люблю тебя. – Я поцеловала его, шепча в его губы. – Я влюблена в тебя, Ваня, и так будет всегда.

– Вместе, – хрипло проговорил Ваня. – На всю жизнь… Я хочу прожить ее с тобой.

Он поднес губы к моему рту и подарил мягкий, нежный поцелуй. Я чувствовала вкус наших слез – его и своих – и не могла различить, где чьи.