5. Часть Акт 5: Стажировка - Логово врага

Кабинет наполнен холодной, бездушной атмосферой – деревянный стол, пыльные стеллажи. На этом фоне она чувствовала себя живым грязным пятном, случайно занесённым с улицы и вписывающимся в обстановку. Плащ пах дымом и сыростью улицы.

– Так это ты и есть босс «Восьми Заветов»? – её голос прозвучал хрипло, будто горло протёрто пеплом.

Чисаки сидел за столом, сложив пальцы домиком. Его маска скрывала всё, кроме взгляда – холодного, изучающего, как скальпель, который тот периодически держал в своих руках, разрезая кожу невинного ребенка.

– Слухи о твоём воскрешении поползли по трущобам, как плесень. Сначала я счёл их бредом. Ты же должна была сгореть дотла в том аду, что сама и разожгла. Но, видимо, твоё пламя пощадило тебя. Почему ты скрывалась, Саламандра? Где была все эти годы?

Её губы дрогнули, и из груди вырвался короткий, сухой, как треск сучьев, смешок, перешедший в настоящий, надсадный хохот.

– Ты о чём вообще? С какой такой радости я должна тебе выкладывать свою подноготную, пока ты сам нихрена о себе не сказал? – её пальцы, покрытые мелкой тёмной чешуёй, непроизвольно поскребли по ткани дивана, делая мелкие прорези от скуки.

– У меня к тебе дело. Поэтому мне нужно знать твои мотивы. Разве я не имею права знать, с кем собираюсь водить дело? – его голос стал тише, но в нём появилась стальная нить давления. Воздух в комнате словно сгустился.

Девушка откинулась на спинку, и суставы её спины хрустнули с тихим удовлетворением.

– Наивный сопляк, – она закинула ногу на ногу, и тяжёлые лапы глухо стукнули по ножке дивана. Её руки – огромные, с длинными изогнутыми когтями – мягко опустились на спинку. Острые кончики медленно, с наслаждением впились в кожаную обивку сильнее, оставляя на ней более глубокие зловещие прорези. – Ты правда думаешь, что я тебе что-то расскажу?

– Придётся. Если хочешь узнать про препарат.

«Хоть и сопляк, но в переговорах шарит. Чувствует, куда надавить», – мелькнуло в голове, и на миг её сердце, холодное и тяжёлое, как булыжник, учащенно забилось.

– Преступность сейчас взлетела до небес, Всемогущего нет – вот я и подумала, почему бы не вернуться? – она говорила лениво, но её золотые зрачки-щёлки сузились до тонких нитей. Потом она вспомнила запах гниющих переулков, крики наркоторговцев и ту самую сцену в тёмном дворе, когда человек с причудой-кинжалом вдруг замер в панике, тычась в свою пустующую ладонь. – А потом, шатаясь по задворкам, подцепила один интересный слушок. Про препарат, который может стереть причуду. И даже увидела, как он работает. И тут меня, осенило!

Движение было таким резким, что воздух свистнул. Она оказалась у стола, и её лапы, будто гильотины, с чудовищным рёвом обрушились на столешницу. Удар отдался болью в её же плечах, но это была приятная, знакомая боль. Под её ладонями дуб вздыбился и лопнул с громким, сухим треском, будто ломалась кость.

Она наклонилась через трещину, впиваясь взглядом в Чисаки. Тот отпрянул, и её обдало волной удовлетворения – он испугался. Запах его страха был тонким и сладким.

– Это то, что я искала! То, чего хотела все эти долгие годы! Возможность вырвать эту дрянь с корнем! – она выпрямилась. В висках пульсировало, в ушах стоял звон. Она прижала ладони к лицу, и острые когти приятно впились в кожу головы. Голос её сорвался в страстный, срывающийся шёпот, который слышали все. – Сначала лишать их силы… а потом мочить этих ничтожных червей, которые посмели тронуть моё сокровище! Моих деток! Мою единственную драгоценность! Я отомщу за каждого! Сожгу этих ублюдков в аду! Но теперь они будут беспомощны! Будут дохнуть, не понимая, куда делась их крутая причуда! И сдохнут с такими рожами, полными чистого, беспомощного страха! А-а-ах! Какая же это… божественная красота!

Её захлестнула волна такого безумного, пьянящего восторга, что она закружилась на месте. Плащ взметнулся, обнажив чешуйчатую кожу на спине. Заветы смотрели на неё как на дикое, опасное животное в клетке, которое вот-вот сорвёт замок. Их презрение было осязаемым, как плевок в лицо, и от этого ей стало только веселее.

Чисаки знал её историю. Дьявольская Саламандра, спалившая дотла целый квартал, мстя за убитых сирот. Её ярость была легендой, чистым, всепоглощающим огнём. Говорили, она сгорела сама. Враньё. Она просто ушла под пепел, чтобы теперь вынырнуть.

– Тогда я снабжу тебя этим препаратом. Взамен ты встаёшь на мою сторону и делаешь всё, что я скажу, – голос Чисаки был ровным, но в нём слышалось напряжение стальной струны. Он понимал: такой бешеный таран, такая живая бомба – бесценны.

– Объединение? Или просто сделка с чёртом? – она с размаху плюхнулась на край его стола, чувствуя, как холодный полированный лак щекочет кожу под тонкой тканью штанов. Потом резко развернулась, придвинувшись к нему непозволительно близко.

Заветы дёрнулись с мест. В воздухе сверкнула стрела Хроностазиса. Она, не отводя взгляда от Чисаки, лишь инстинктивно дёрнула головой в сторону. Стрела просвистела у виска, вонзившись в стену с глухим стуком. На её лице расплылась довольная, ехидная ухмылка. Жест Чисаки – резко поднятая рука – заморозил их всех на месте.

– Нервные какие, как котята, – фыркнула она, наблюдая, как стрелок сворачивает причуду назад, а его плечи напряжены от ярости. – И в чём будет моя работёнка? – она медленно обнажила ряд идеально острых, слегка желтоватых зубов. Её взгляд, горящий холодным, хищным золотом, приковал его, словно булавкой бабочку.

– Пока что – роль няньки. Присмотр за одним  ребёнком.

– Восстановитель, вы с ума сошли!? Доверить ребенка этой неадекватной твари! – взорвался парень в белоснежном капюшоне, его голос дрожал от возмущения.

"Всё идет по плану! Просто замечательно!" 

– Ребёнок?.. – всё её тело замерло. В ушах отозвался внезапный, сладкий звон. В груди что-то ёкнуло – тупая, ноющая боль, знакомая до слёз. – Здесь есть дети? – её голос стал тише, но в нём появилась новая, жадная нота. Зрачки расширились, вбирая свет. – Покажите мне его. Сейчас же.

– Это не просто ребёнок, – поправил её Чисаки, и его слова упали в наступившую тишину, как капли в воду. – Её ДНК – основа препарата. Твоя задача – стать для неё всем. Вбить ей в голову, что всё, что с ней происходит – необходимо и правильно. Чтобы искра бунтарства в ней окончательно погасла.

Лицо Аямэ вдруг стало абсолютно пустым, бесстрастным, как маска из слоновой кости. Эта мгновенная перемена была пугающей. Только что она рычала и кружилась, а теперь сидела неподвижно, и от её неподвижности стало холодно.

– Говоришь, кровь этой малышки… может лишить силы? – и тогда на её лице расцвела улыбка. Не та, что была раньше. Это было самое отвратительное и в то же время завораживающее выражение, какое они видели. Дикое, первобытное, почти сексуальное удовольствие исторгло из неё волну таких пьянящих феромонов безумия, что у стоящих ближе мужчин почти закружилась голова. – Так бы сразу и сказал, идиот! Я уже вся горю от нетерпения её увидеть!

Он знал и другую правду. Она собирала только «особенных» детей, с редкими причудами. Одаривала их ложной нежностью, как дракон, лапой перебирающий золотые монеты в своём логове. А потом использовала. И была готова спалить полмира, если кто-то посягнёт на её «коллекцию».

Он был уверен, что она клюнет на крючок. Контролировать её будет просто – у него достаточно рычагов. Да и препарат для неё теперь смысл существования. Всё складывалось в идеальную мозаику.

– Куроно, проводи её к Эри.

– Она ещё и девочка… – прошептала Аямэ, и в её голосе прозвучала странная, почти религиозная нежность. – Идеально.

Не раздумывая, она соскочила со стола и направилась к хмурому парню, а Чисаки лишь откинулся в кресле. Уголки его глаз за маской чуть приподнялись. Всё шло как по нотам. Он был в этом уверен.

* * *

Коридоры базы были длинными, тёмными и пахли пылью. Свет редких ламп отбрасывал на стены рваные, дрожащие тени. Аямэ шла за Куроно, её лапы глухо стучали по бетону, а её собственное дыхание казалось ей неестественно громким в этой давящей тишине.

Они остановились у неприметной, но массивной металлической двери с глазком. Пара охранников, сонных и скучающих, лениво кивнули Куроно.

– Впустите её.

Засовы с грохотом отодвинулись. Дверь открылась, пропуская внутрь сначала Куроно, а потом и её.

Воздух в комнате был другим – стоячий и одинокий. Огромная, слишком большая для одного ребёнка кровать. Горы игрушек в ярких упаковках, почти все не распакованы, лежали мёртвым, бесполезным грузом. Комната напомнила ей витрину дорогого магазина – красиво, бездушно. Совсем не как её уголок в общаге, где пахло землёй от горшков и живым теплом.

На краю кровати, услышав скрип двери, поднялась маленькая фигурка. Эри. Девочка съёжилась, втянув голову в плечи, её большие красные глаза округлились от страха. Она дрожала – Аямэ видела, как трясётся край её простыни. От этого зрелища в груди у Аямэ что-то остро сжалось, и по спине пробежал холодок бессильной ярости. Но её лицо осталось гладким, лишь в уголках губ дрогнула привычная, ничего не значащая улыбка.

– Так это и есть наша звёздочка? – её голос прозвучал нарочито игриво, фальшиво. Она подпрыгнула на месте, делая вид, что не может устоять от восторга, и подбежала к кровати, опускаясь на корточки. С этого ракурса Эри казалась ещё меньше, хрупкой, как фарфоровая куколка.

Девочка молча переводила испуганный взгляд с неё на неподвижную фигуру Куроно у двери. Он стоял, скрестив руки, и его взгляд, тяжёлый и недоверчивый, буквально прожигал ей спину.

– Ой, прости-прости, малыш! Меня зовут Саламандра, но для своих я – Салли! Я тут, чтобы с тобой дружить, Эри! Очень хочу!

– С-Салли? – голосок был тонким, дрожащим, как паутинка.

– Божечки, да у неё голосок, как у птенчика! Я сейчас просто лопну от милоты! – Аямэ плюхнулась на пол перед кроватью, заламывая руки в театральном экстазе, но внутри была лишь ледяная пустота и щемящая жалость.

Эри медленно разглядывала её: спутанные чёрные волосы, будто стлевшие угли. Узкие, раскосые глаза цвета старого золота, с вертикальными зрачками, которые сейчас были расширены. Резкие скулы, покрытые у висков мельчайшей, поблёскивающей чешуёй, похожей на рассыпанную бронзовую пудру. И ощущение… Тёплое, странно знакомое, несмотря на устрашающую внешность. Такое же, как от той девушки с случайно встреченной во время недавней попытки побега.

– Красивая… – вырвалось у Эри шёпотом, но в гробовой тишине комнаты это прозвучало, как крик.

Хроностазис замер. Аямэ почувствовала, как по её щекам бегут мурашки.

«Неужели узнала меня?»

– Что?! – она вскочила, изображая потрясение, хватая себя за голову. – Эта прелесть назвала меня красивой! Я теперь никогда этого не забуду!

И понеслось. Она завела свою шарманку – бесконечный, бодрый, немного истеричный поток слов, шуток, гримас. Эри сначала лишь робко наблюдала, сжимая в руках край одеяла. Но постепенно, капля за каплей, страх начал отступать перед натиском этой неугомонной, странной энергии. Через пару часов Эри уже робко улыбалась, а её пальцы осторожно касались куклы, которую ей протянула Аямэ.

Куроно наблюдал. Он видел, как напряжение медленно уходит из плеч девочки. Видел, как Аямэ, только что рычавшая на главу, теперь с ангельским терпением, своими неуклюжими лапами пытается завязать бант на кукольном платье. Видел её настоящие, мгновенные улыбки, которые мелькали на её лице, когда Эри что-то удавалось, и которые она тут же скрывала за очередной театральной судорогой восторга. Он видел спектакль. И видел то, что было за ним.

* * *

Когда «рабочий день» закончился, Аямэ вышла из комнаты с ощущением странной опустошённости. Восторг был маской, которая прилипла к лицу и начала давить. Куроно молча шёл впереди по темноте коридора, его спина была прямая и неприступная.

– Эй, маска, – к её голосу вернулась привычная хрипотца. – Так мне свой фирменный аксессуар не выдадут?

– Нет. Заткнись уже, – он не обернулся.

– А чего такой кислый? Или… может, в меня втрескался? – она нарочно сделала голос приторно-сладким и язвительным.

Это было ошибкой. Он развернулся быстрее, чем она ожидала. В полутьме показалась тень стрелы. Она инстинктивно рванулась не в сторону, а вперёд, под удар. Её тело изогнулось, стрела просвистела над плечом, рванув ткань плаща. А в следующий миг она была уже за его спиной. Не когти, а лишь острые, холодные кончики ногтей коснулись кожи на его шее, прямо над пульсирующей артерией. Он замер, почувствовав тонкий, леденящий укол.

– Не гони чушь, психованная, – его голос был низким и напряжённым, как тетива. – Я никогда не влюблюсь. А уж в такую конченую, как ты – это даже не смешно.

Его стрела, словно живая, развернулась в воздухе и понеслась к ней обратно. Она присела, и стрела вонзилась в стену над её головой, рассыпав цементную пыль. Отскакивая, она провела когтем по его горлу – неглубоко, ровно настолько, чтобы выступила тонкая красная ниточка.

Теперь они стояли друг напротив друга в узком проходе. Его дыхание было чуть учащённым. Её – более ровным, хотя сердце колотилось, выбивая адреналиновую дробь.

– Да расслабься ты, олух! Я же прикалываюсь!

– Она засмеялась, но в смехе не было веселья, только лёд. – Наезжать на союзника – это конечно стиль. Может, и мне стоит попробовать, пока никто не видит?

И тогда она перестала сдерживать это. Ту самую вещь, что жила у неё внутри. Не ауру, не давление – это было хуже. Это был чистый, концентрированный инстинкт смерти, исходивший от неё волной. В воздухе запахло озоном, сталью и холодной, сырой землей могилы.

Хроностазиса охватил парализующий, животный страх. Не мысленный, а физический – мышцы свело, в висках застучало, во рту пересохло. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд от её глаз. Они горели в полутьме, как два жёлтых угля, лишённых всякой мысли, только первобытная хищная пустота.

Он даже не увидел движения. Она просто оказалась перед ним. Её лицо было так близко, что он почувствовал её дыхание. Оно пахло пеплом и чем-то горьким, полынным. Её губы растянулись в медленной, жутковатой улыбке абсолютного превосходства. Её костяшки, холодные и шершавые от чешуи, коснулись его маски. Один лёгкий щелчок когтями – и маска упала на бетонный пол с глухим пластиковым стуком.

– Ну и рожа у тебя, – прошептала она с искренним любопытством, разглядывая его открывшееся лицо. – Прям как у потерянного котёнка. Ха-ха!

Она отпустила его, отступив на пару шагов. Давление исчезло так же внезапно, как появилось.

Куроно едва устоял на ногах. В ушах звенело, ладони были влажными. Он чувствовал себя униженным, опустошённым и смертельно испуганным.

– Что… что это было? – он выдохнул, глядя на неё широко раскрытыми глазами.

– А? – она наклонила голову, делая вид, что не понимает. – Что было? Идём уже, я спать хочу!

Он наклонился, поднял маску. Надел её. Пластик пах теперь пылью и его собственным холодным потом.

– Пошли, – его голос звучал глухо.

Комната, куда он её привёл, была больше похожа на камеру: голая бетонная стена, кровать с тонким матрасом, стол, стул, душевая кабинка за матовой перегородкой. Воздух пах сыростью и дезинфекцией. Дверь захлопнулась за её спиной с окончательным, металлическим щелчком замков.

«Ну и нрав. Ещё и к Бакуго какие-то претензии имеются?» – промелькнуло в голове, и от этой мысли в груди заныла знакомая, тоскливая боль.

Она скинула плащ, почувствовав, как тяжёлая ткань соскальзывает с плеч, и повесила его на спинку стула. Потом повалилась на кровать. Матрас оказался жёстким, пружины упирались в рёбра. Она лежала на спине, уставившись в потолок. Единственный источник света – узкая полоса от уличного прожектора, пробивавшаяся сквозь крошечное, забранное решёткой окошко под самым потолком. Свет медленно полз по потолку, проходил через комнату и угасал в противоположном углу, ритмично, как дыхание спящего гиганта.

Так она пролежала всю ночь. Веки не смыкались. Тело было тяжёлым и чужим. Иногда губы сами шевелились, выдавливая бессвязные обрывки мыслей, бормотание на грани слуха. Сон был где-то далеко, за толстой стеной адреналина и внутреннего льда. Она слушала тишину, улавливая далёкие шаги патруля, скрип металла, собственное неровное дыхание. И думала. Думала об Эри, о её дрожащих руках. О Бакуго. О тепле его объятий. И от этого станет еще более тоскливо...

* * *

Утром в дверь грубо постучали, и прежде чем она успела отозваться, щёлкнул замок. На пороге стоял всё тот же Хроностазис. В одной руке у него был бумажный пакет, от которого пахло пережаренным маслом, в другой — пара пластиковых бутылок с водой. Он швырнул пакет на стол, где тот приземлился с глухим шлепком.

– Завтрак, – буркнул он, придвигая к стене единственный в комнате стул и плюхаясь на него так, что металлические ножки противно заскрежетали по бетону.

Аямэ медленно поднялась с кровати, ощущая, как ноющая скованность во всех суставах сменяется знакомой, бодрящей ломотой. Она подошла к столу, разорвала пакет. Внутри лежал безликий бургер в смятой бумаге, сквозь которую проступали жирные пятна, холодная, слипшаяся картошка фри и пара бледных наггетсов. Запах был настолько синтетическим, что перебивал даже запах сырости в комнате.

– Что, теперь ты мой персональный сопровождающий? Или надзиратель на полставки? – спросила она, садясь на край кровати лицом к нему. Её голос был хриплым от ночного безмолвия.

– Я слежу, чтобы ты не натворила очередной дичи, – он не сводил с неё глаз, скрестив руки. Его поза кричала о напряжении, как натянутая струна. – И ешь побыстрее.

– У нас сегодня много дел? – она взяла бургер, не глядя, и впилась в него зубами. Пресная булка, резиновый котлета, кисловатый соус. Она пережёвывала медленно, чувствуя, как острые клыки легко режут эту безвкусную массу. Капля кетчупа упала ей на палец. Она не спеша облизала его, проведя по губам языком, и поймала его взгляд, который на миг застрял на её рте, прежде чем резко отвернуться. В его напряжённой спине она прочитала не только отвращение, но и что-то ещё – смущённое, непроизвольное любопытство.

«Слабак», – подумала она с внутренней усмешкой.

– К Эри. Это твоя главная работа.

– Ура! – она не сдержилась, выкрикнув это с искренним, детским порывом, и резко вскочила. Пакет с картошкой опрокинулся, и жёлтые соломинки рассыпались по полу серым веером. – Ой.

– Идиотка! – он вскочил со стула. – Смотри, что наделала!

Она, не обращая внимания, затолкала в рот оставшуюся во рту картошку, разом проглотила и снова улеглась на кровать, подперев голову рукой, с видом королевы, наблюдающей за работой слуги.

– Как приятно, когда есть персонал для уборки, – протянула она, и её голос прозвучал сладко и ядовито.

– Я тебе не слуга, сучка! – он рявкнул, наклоняясь, чтобы собрать картошку. Его движения были резкими, злыми.

– Значит, помощник? – продолжала она, наслаждаясь моментом.

Он резко выпрямился, и их лица снова оказались в сантиметрах друг от друга. Он дышал ей в лицо, от его дыхания пахло мятной зубной пастой.

«Не думала, что якудза-злодет заботятся о здоровье своих зубов».

Её собственные волосы, чёрные и непослушные, были раскиданы по серой подушке, обрамляя лицо. И когда её золотые глаза, сузившиеся от усмешки, встретились с его взглядом из-под маски, он снова на секунду завис. Его гнев будто споткнулся. Он видел не уродливую тварь, а резкие, выразительные черты: высокие скулы, оттенённые бронзовым отсветом чешуи, короткие, но густые ресницы, тень под глазами, говорящую о такой же бессонной ночи. И губы, которые только что облизали кетчуп, и теперь казались пугающе живыми.

– Ладно, ладно, – сказала она тише, и её взгляд будто смягчился, отпуская его. – Успокойся уже.

Он резко отпрянул, словно обжёгшись, и продолжил уборку, швыряя мокрую от жира картошку в металлическое ведро в углу. Он чувствовал, как жар от стыда и злости поднимается к его ушам под маской. «Чёрт, что со мной?»

– Давай заканчивай этот цирк и пошли! – его голос прозвучал хрипло, когда он выпрямился, вытирая руки о брюки.

– Не повышай на меня голос, – её ответ прозвучал негромко, но он почувствовал это снова. Не волну страха, как вчера, а нечто иное – ледяную, абсолютную уверенность в том, что она может его сломать, и он этого даже не поймёт. Её слова легли ему прямо на шею, как холодное лезвие. Он замолчал, ощущая, как язык будто прилип к нёбу.

Она встала, прошла мимо него, демонстративно повернувшись спиной – открытой, с редкими блёстками чешуи на лопатках и позвоночнике, просвечивающими сквозь тонкую ткань майки. Она не стала надевать плащ. Шла впереди него уверенно, её тяжёлые сапоги отбивали чёткий ритм по бетону. Она запомнила маршрут с одного раза: два левых поворота, длинный прямой коридор, ещё один правый.

У двери в комнату Эри стояли уже другие охранники, более бдительные. Они молча пропустили её внутрь.

Комната была залита утренним светом, который бил в единственное, высоко расположенное окно, но не согревал. Эри сидела на краю огромной кровати, скрючившись, как птенец. Перед ней на тумбочке стояла тарелка с овсянкой, уже покрытой холодной плёнкой. Девочка даже не смотрела на неё.

– Салли? – голосок Эри был таким же тонким, но в нём, когда она увидела Аямэ, дрогнула крошечная, хрупкая нота надежды.

Аямэ почувствовала, как что-то остро сжимается у неё под рёбрами.

– Эричка, а ты что, ещё не завтракала? – её собственный голос прозвучал нарочито бодро, фальшиво, как погремушка.

«В такой клетке и у самой аппетит пропадёт. Я и сама… долгое время ела, потому что надо, а не потому что хотела».

Но потом в её жизни появились другие вкусы. Сначала тёплые пирожки бабушки, пахнущие корицей и яблоками. Потом… Бакуго. Его нахмуренный лоб, когда он заявлял, что её стряпня «сносная», и затем опустошал тарелку дочиста. Его неловкое «спасибо» по утрам за завтрак. От этих воспоминаний в горле встал ком, а в глазах неожиданно закололо.

«Бакуго… Чёрт, мне так тебя не хватает, что даже дышать больно».

– Салли? – Эри смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Она видела. Видела, как маска весёлой дурочки на лице Аямэ на миг сползла, обнажив что-то усталое, бесконечно грустное и одинокое. Видела, как её губы задрожали.

Аямэ моргнула, и маска вернулась на место, ещё более яркая и неестественная.

– Давай-ка покушаем вместе! Что скажешь? – она подскочила к кровати, но в тот же миг поднесла указательный палец к своим губам, а потом к губам Эри, изображая весёлую игру в секрет, но на самом деле умоляя, моля глазами: «Молчи, прошу, не показывай, что что-то не так».

Эри медленно кивнула, её большие глаза были полны понимания, которого не должно было быть у ребёнка.

– Хо-ро-шо, – прошептала она.

И тогда Аямэ улыбнулась ей по-настоящему. Без гримас, без судорог восторга. Короткая, тёплая улыбка, в которой была только благодарность и обещание: «Всё будет хорошо». Эри увидела её и ответила крошечной, робкой улыбкой в ответ.

– Спасибочки, малыш, – сказала Аямэ, и её голос стал тихим и мягким.

Она осторожно взяла тарелку своими огромными, неуклюжими лапами. Её пальцы, предназначенные для разрывания и сжигания, с трудом обхватили маленькую фарфоровую ложку. Она сконцентрировалась, стараясь не сломать хрупкую ручку. Поднесла ложку с холодной кашей к губам Эри.

– Открой ротик, самолёт летит! – прошептала она.

Эри послушно открыла рот. Аямэ аккуратно вложила ложку, вытащила её пустой.

– Умничка! Глотай аккуратненько.

Куроно, стоя у двери, наблюдал, и внутри у него всё переворачивалось. Он видел, как она вчера, в её комнате, ела, как голодный зверь, не обращая внимания ни на что. А сейчас эти же самые лапы, которые могли переломить шею, с невероятным, почти болезненным терпением удерживали крошечную ложку и кормили ребёнка. И на её лице, пока она смотрела на Эри, не было ни капли безумия – только сосредоточенная, усталая нежность. Это было страшнее любой её клоунады.

– Хроностазис, тебя глава требует. Немедленно, – в дверном проёме появился один из подчинённых, молодой парень с пустым взглядом.

Само слово «глава» заставило Эри вздрогнуть, как от удара током. Её маленькое тело съёжилось, а глаза наполнились паническим, животным ужасом, который Аямэ ощутила физически – у неё самой похолодели пальцы.

– Ты уже наелась, солнышко? – голос Аямэ снова стал сладким и ядовитым, но её глаза, устремлённые на охранника, были холодны, как сталь. – Давай попросим этого дядю в маске убрать за тобой посуду. Он у нас тут главный по хозяйству.

Она протянула поднос с тарелкой прямо тому парню, что пришёл с вызовом. Тот смотрел на неё с немым вопросом и лёгким презрением.

– Да ты совсем крыша поехала! – процедил сквозь зубы Хроностазис, но всё же взял поднос. Его пальцы сжали край так, что побелели костяшки.

– Спасибочки! – её голос догнал его, когда он уже выходил, и он почувствовал, как по спине пробежали мурашки от бессильной злости.

«Правильно делает. Небось сейчас притворится, что ушёл, а сам будет подслушивать у двери», – беззвучно констатировала Аямэ, поворачиваясь к Эри.

– Ну что, во что сегодня поиграем, принцесса? – она подошла к горе игрушек и начала рыться в ней, отбрасывая в сторону яркие, бесполезные безделушки. – Ага! Вот это да! – она вытащила коробку с настолкой. – Видала такое? Это крутейшая штука!

Она разложила поле на кровати, расставила фишки. Эри смотрела на всё это с немым вопросом.

– Сейчас всё объясню! Это лёгкая игра. Ты кидаешь кубики, ходишь и получаешь бонусы или наказания… – она начала тихо, на ушко, объяснять правила, по ходу показывая, что делать.

И когда она убедилась, что Куроно действительно ушёл – она уловила едва слышный отдалённый скрип двери в конце коридора, Аямэ наклонилась к Эри так близко, что их лбы почти соприкоснулись, и прошептала, едва шевеля губами:

– Цветочек… он тебе помог?

Эри замерла. Её глаза, огромные и красные, расширились. В них вспыхнуло узнавание, надежда, потрясение. Она смотрела на Аямэ не как на странную ящерицу, а как на чудо. Как на того самого ангела-спасителя, который пришёл за ней в самый тёмный час.

– Эри продержись ещё чуть-чуть, – прошептала Аямэ, и её собственный голос дрогнул от нахлынувших эмоций. – Мы тебя вытащим. Обещаю. – И тут же, громко, с наигранным разочарованием, воскликнула: – Ой, всё, капец! Мне конец! Назад на старт! – и передвинула свою фишку с театральным вздохом.

– Салли… – прошептала Эри, и в этом шёпоте было столько доверия и обожания, что у Аямэ перехватило дыхание. – Сестрёнка…

Аямэ ощутила дикое, всепоглощающее желание обнять эту маленькую, изломанную девочку, прижать к себе и никогда не отпускать, спрятать от всего мира. Но её лапы лишь сжались в кулаки, впиваясь когтями в её собственные ладони. Боль была отрезвляющей.

«Не сейчас. Ещё нельзя. Всё не так просто, идиотка».

– Эй, Эри. Пора. На работу, – голос Хроностазиса, появившегося в дверях, прозвучал, как похоронный колокол.

Всё светлое мгновенно угасло в глазах девочки. Её лицо стало пустым и восковым, как у куклы. Сердце Аямэ сжалось так сильно, что она едва не вскрикнула. Перед её глазами всплыли картины: бинты, пропитанные свежей кровью, иглы, хруст костей под чужими руками…

«Чем я вообще здесь занимаюсь? Сижу, играю в настолки, пока этого ребёнка… пока её там… Что я за тварь? Почему я это позволяю?»

Её разум начал раскалываться от внутреннего крика. Она чувствовала, как её собственные кости, под кожей и чешуёй, ноют и ломят, будто их выкручивают изнутри. Это было знакомое чувство – отчаяние, топкое и чёрное, которое затягивало её всё глубже с каждым днём.

– Эри, слушай сюда, – её голос прозвучал тихо, но очень чётко. Она наклонилась, положив свою огромную лапу на голову девочки, нежно поглаживая мягкие серебристые волосы. – Не бойся. Любая боль когда-нибудь кончается. Ранки заживут. Нужно только… только чуть-чуть потерпеть. – Она говорила это, глядя ей прямо в глаза, и на её собственном лице не было ни улыбки, ни гримасы – только пустая, каменная маска решимости, за которой бушевала буря. – Я буду тут ждать. Ровно здесь. А когда ты вернёшься, мы продолжим играть. Договорились, малыш?

Эри вспомнила. Эти же самые слова, сказанные тогда... Они превратились в спасательный круг, за который она цеплялась изо всех сил. И теперь этот круг был здесь, в образе этой странной, страшной и бесконечно красивой сестрёнки. Она кивнула. Маленький, уверенный кивок. Она сама слезла с кровати и подошла к Хроностазису.

– Какая же ты у меня смелая девочка! Тебя нужно обязательно наградить за твою смелость, – вырвалось у Аямэ, и голос её на миг сорвался.

«Наградить?! Что я несу?! Как можно награждать за это?! За пытку?!»

– Я пошёл, – сказал Куроно, и в его голосе прозвучала странная формальность, будто он отчитывался именно ей. Он взял Эри на руки – легко, почти невесомо. Лицо девочки стало безэмоциональным, но в глубине её глаз, поймавших последний взгляд Аямэ, всё ещё теплилась та самая надежда.

Дверь закрылась. Тяжёлый металл с глухим стуком врезался в косяк, и комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь мерцающим светом из окна. Аямэ осталась одна.

И вот тогда, когда за дверью наконец стихли шаги, а охранники за стеной засмеялись над какой-то тупой шуткой и на минуту отвлеклись, Аямэ позволила себе упасть.

Не на кровать. Её тело, ставшее вдруг невыносимо тяжёлым, соскользнуло на пол. Голова с глухим стуком ударилась о край тумбочки. Она не почувствовала боли – только глухой удар где-то вдали. А потом пришла знакомая, жгучая волна – на её животе, там, где она ударила саму себя.

Она лежала на холодном полу, глядя в потолок, и говорила шёпотом, обращаясь к потрескавшейся штукатурке:

– Соберись, тряпка. Не забывай, зачем ты здесь. Ты не для того пришла, чтобы сдаваться.

Она вдохнула, и воздух обжёг лёгкие.

– Осталось совсем немного. Ты же выдержишь? Всегда же выдерживала… Всегда…

* * *

Время растянулось в мучительную бесконечность. Каждая секунда гудела в ушах, как натянутая струна. Аямэ поднялась с пола, села на кровать и не двигалась, уставившись в дверь. Она представляла себе каждую деталь, каждую возможную боль, и её собственная плоть сжималась в ответ, как будто пытаясь защитить того, кого нельзя было защитить.

И вот дверь наконец открылась. Сначала вошёл Хроностазис. Его поза была чуть менее напряжённой, но в его движениях читалась усталость. А за ним… Эри. На её руках и ногах были свежие, чистые, почти стерильные бинты. Её лицо было бледным, глаза – красными и опухшими от слёз, которые она, видимо, уже выплакала. Но стоило ей переступить порог и увидеть Аямэ, сидящую на краю кровати, как что-то дрогнуло.

Хроностазис даже не успел ничего сказать. Эри осторожно спустилась на пол и, не бегом, а быстрыми, неуверенными шажками, подбежала к Аямэ и вцепилась в неё, обвив тонкими ручками её шею, спрятав лицо в её плече. Дрожь, которая шла от маленького тельца, была беззвучным криком.

Аямэ автоматически обняла её.

– Ой, Эри, ты меня сейчас добьёшь до слёз своей милотой! – её голос прозвучал хрипло, но в нём не было привычной театральности.

– Добью?! – Эри отстранилась, её испуганные глаза стали ещё больше. Она поняла слово слишком буквально.

– Нет-нет-нет! – Аямэ поспешно покачала головой, гладя её по волосам. – Это так говорят! Это значит, что ты мне очень-очень сильно нравишься! Ты моя самая лучшая девочка!

Она подняла Эри и усадила к себе на колени, прижимая к груди. Эри снова обхватила её, ища в этом тёплом, странном существе спасения и защиты.

– Глава сказал, – начал Хроностазис, нарушая момент, – что за хорошее поведение сегодня… она может что-нибудь получить. В качестве поощрения.

Аямэ прижала подбородок к макушке Эри, слегка покачиваясь.

– Дай-ка подумать… – она сделала вид, что напряжённо размышляет. – Точно! Знаешь, что будет просто идеально? Тортик! Самый сладкий на свете!

– Думаешь, я за ним попрусь, как какой-то посыльный? – в голосе Хроностазиса снова зазвучало раздражение.

– Ага! – ответила Аямэ, как будто это было самым очевидным делом на свете.

– Хрен тебе!

– Да-да, обязательно! – она запела, качая головой в такт своим словам.

* * *

И что вы думаете? Через полчаса они уже выходили на улицу через чёрный, неприметный выход. Хроностазис вёл её короткими, запутанными переулками, петляя между грязными стенами и запертыми решётками. Аямэ шла сзади, запоминая каждый поворот.

«Выход здесь… Поворот налево у сломанного фонаря… Значит, они не настолько меня боятся, чтобы не выпускать. Или настолько уверены в своей клетке…»

Кондитерская была небольшой, но уютной, пахла ванилью, горячим шоколадом и свежей выпечкой. Запах был таким ярким и живым после удушья базы, что у Аямэ на мгновение перехватило дыхание. На них, конечно, косились. На странную девушку с чешуйчатыми руками и горящими глазами, которая прижалась носом к витрине, как голодный ребенок. Куроно же выглядел обычно, без маски, чтобы ре вызывать к себе ненужного внимания.

Аямэ долго выбирала.

«Эри любит яблоки. Это её знакомый, безопасный вкус. Но… что если дать ей попробовать что-то новое? Что, если она полюбит не только то, что ей навязали?»

Её собственные вкусы когда-то тоже были ограничены, пока Бакуго не начал подсовывать ей то одно, то другое, ворча: «Попробуй уже, нытик».

– Девушка, – наконец сказала она продавщице, которая смотрела на неё с опаской. – Дайте, пожалуйста, кусочек яблочного чизкейка и вот этот, «Сливочную нежность».

– Чего два? – рявкнул Хроностазис, который уже морально готовился к финансовым потерям.

– А ты думал, я буду выбирать между ними? Оба! – она повернулась к нему и беззастенчиво улыбнулась, видя, как он закатывает глаза под маской. – Оплачивай, богач.

Он что-то буркнул, но, окинув взглядом полную народу лавку и не желая скандала, достал кошелёк. Аямэ взяла аккуратную коробку, перевязанную ленточкой. Тёплая тяжесть в руках казалась обещанием.

Они вернулись тем же путём. Охранники на входе пропустили их с тем же безразличным кивком. Аямэ несла коробку перед собой, как самую ценную добычу.

– Скорее бы дать нашей принцессе попробовать! – она не могла сдержать лёгкого, искреннего волнения.

В комнате Эри уже ждала, сидя на кровати. Увидев их, она не съёжилась, а лишь настороженно посмотрела, и в её взгляде, встретившемся с Аямэ, промелькнуло ожидание.

– Эри, знаешь, что я тебе притащила? – Аямэ подняла коробку, как трофей. – Ой, блин, Хронос, ты же вилки не взял! Сгоняй, а?

– Я тебе не слуга на побегушках! – его терпение, видимо, достигло предела.

– Но я же не знаю, где на этой чёртовой базе что лежит, кроме моей камеры, этой комнаты и кабинета босса! – парировала она, и в её голосе прозвучала голая правда, которая заставила его замолчать.

Он что-то отрывисто сказал одному из охранников, и через минуту в комнату принесли две чистые вилки. Хроностазис остался у двери, скрестив руки, но его поза была уже не такой враждебной – скорее устало-наблюдательной.

Аямэ села на кровать рядом с Эри и развязала ленточку. Запах ванили и сладких сливок ударил в нос.

– Смотри, – она открыла крышку. Внутри лежали два аккуратных кусочка: один – плотный, кремовый, с прослойкой карамели и кусочками яблока. Другой – воздушный, нежный, украшенный персиком. – Этот – яблочный, хрустящий и с кислинкой. А этот – персиковый, мягкий, как облако, и очень сладкий. Какой хочешь попробовать первый?

Эри смотрела на торты, её глаза бегали от одного к другому. Она не понимала половины слов, но её привлекали цвета и запах.

– Давай… оба? – робко предложила она.

– Отличный выбор! – Аямэ улыбнулась. Она отломила небольшой кусочек чизкейка и поднесла Эри. Та осторожно открыла рот, взяла. Её лицо оставалось сосредоточенным, пока она жевала. Потом её глаза медленно округлились, а в уголках губ дрогнула первая, крошечная улыбка удовольствия.

– Нравится? – прошептала Аямэ.Эри кивнула, не переставая жевать.

Затем Аямэ отломила кусочек персикового торта, более пышный и сладкий. Эри взяла его. И вот тогда случилось чудо. Её глаза, и без того большие, стали просто огромными. В них вспыхнули настоящие звёзды, искры восторга, которых Аямэ ещё не видела. Маленькое личико просияло таким чистым, безудержным счастьем, что у Аямэ внутри всё перевернулось. Ей пришлось с силой подавить желание зарыдать или захохотать, а вместо этого она лишь прошептала:

– Вижу, вижу, какой тебе больше понравился!

«Всё-таки главное – сладость. Новые горизонты. Она может любить не только то, к чему привыкла», – подумала Аямэ с горьковатой надеждой, продолжая кормить Эри, кусочек за кусочком, наслаждаясь каждой её улыбкой, каждым сияющим взглядом.

«Совсем чуть-чуть осталось, Эри…» – мысль звучала как молитва. – «Я обещаю. Я вытащу тебя отсюда. Покажу тебе настоящий мир, а не эту клетку. Накормлю всеми сладостями, какие только есть на свете. Буду заботиться о тебе, пока… пока у меня ещё есть время быть рядом».

Она смотрела в её глаза – красные, живые, полные теперь не только страха, но и доверия. Эти глаза так напоминали ему. О его ярости, его упрямстве, его… тепле.

«Бакуго… Прости меня за все те гадости, что я сказала. Мне так тебя не хватает, что кажется, будто я забываю, как дышать».

* * *

На кухне общежития 1-А стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь бульканьем чайника. Потом раздался резкий, звонкий удар – и тишина раскололась, как стекло.

Чашка, которую Кацуки Бакуго только что поставил на стол, наполненная до краёв водой, вдруг выскользнула у него из пальцев, будто её кто-то дёрнул. Она упала на кафельный пол и разбилась с таким оглушительным треском, что все вздрогнули. Вода брызнула во все стороны, смешавшись с острыми осколками керамики.

Кацуки замер. Он смотрел на лужу у своих ног, на обломки, в которых отражался свет лампы, и не понимал. Его пальцы, только что крепко державшие гладкую поверхность, теперь были пусты. Внутри царила та же пустота, только больше, глубже, с ледяным дном.

– Братан… – первым нарушил тишину Сэро, отодвигаясь от летевших в его сторону осколков. – Ну ты даёшь. Аямэ нет и недели, а ты уже посуду начал крушить. Сам не свой.

– Заткнись, – голос Кацуки прозвучал приглушённо, глухо, будто из-под земли. Он наклонился, начал механически собирать крупные осколки в ладонь. Острая кромка впилась в палец, выступила капля крови. Он даже не почувствовал.

Но когда он попытался поднять следующий осколок, его рука вдруг обвисла. Та тяжесть, которую он носил в груди с того дня, когда её увезли, навалилась всем своим весом, пригвоздив к месту. Она давила на рёбра, на живот, сжимала горло. Он не мог вдохнуть.

– Эй, Бакуго, ты чего? – в голосе Сэро послышалась настоящая тревога. Он видел, как спина его обычно неугомонного друга вдруг сгорбилась. – Сорян, чувак, я не хотел задеть…

Но дело было не в словах Сэро. Внутри Кацуки была буря, но не взрывная, а тихая и разрушительная, как радиация. Он ловил себя на том, что по сто раз на дню хватается за телефон, хотя знает, что от неё ничего не придёт. Его пальцы сами находили кулон на шее – тот самый, оставленный ею, – и сжимали его так, что металл впивался в кожу. Порой, в полусне или в секунды прострации, ему начинало казаться, что её никогда и не было. Что её смех, её глупые шутки, её руки, холодные, но такие живые, её глаза, которые смотрели на него как на центр вселенной, – всё это был долгий, настолько яркий и болезненный сон, что от него теперь болела голова и ночами не спалось.

– Какой же я… – он прошептал так тихо, что слова затерялись в звуке льющейся воды, но по его сгорбленной спине, по тому, как дрогнули его плечи, все всё поняли. В его шёпоте была такая тоска и самоедство, что атмосфера на кухне сгустилась до физической тяжести.

– Держись, друг, – Киришима подошёл и осторожно положил руку ему на плечо. Прикосновение было тёплым, дружеским, но Катсуки вздрогнул, будто от ожога, и сбросил его руку резким движением.

Он не сказал больше ни слова. Просто встал, перешагнул через лужу и осколки и вышел из кухни, оставив за собой тяжёлую, гнетущую тишину.

– Я… я принесу швабру и совок, – тихо сказала Кёка Джиро, первой справившись с оцепенением.

– Поскорее бы Аямэ вернулась, – Киришима разжал кулаки, которые сам не заметил, как сжал. – Мне уже самому… как-то не по себе. Тихо слишком.

Сэро молча кивнул, глядя на дверь, в которую скрылся Бакуго.

– Нам всем не по себе, – честно, без своего обычного формалитета, произнёс Тенья Иида. И в его словах не было упрёка, только констатация тяжёлого факта. С того самого дня, как исчезла Аямэ, в общежитии повисла нездоровая, тревожная тишина. Даже самые шумные ссоры и смех звучали теперь приглушённо, словно сквозь вату, а пустое место за общим столом будто втягивало в себя весь свет и звук...