Глава 39

Pov. Тэхен.Запуск снаряда, который разрывает нашу реальность, случается рядовым летним утром. Дженни тошнит. Просыпаюсь, когда она вскакивает с кровати и несётся в ванную. Слушая, как ее за стенкой выворачивает, каким-то внутренним чутьем уже понимаю, чем именно это чревато.Пытаюсь оставаться невозмутимым. Но получается далеко не сразу. Сначала внутренности сворачивает раскаленной волной. Требуется несколько медленных вздохов, чтобы унять этот пожар.Дженни возвращается в комнату минут через десять. Она не выглядит взволнованной или больной. И мой мозг рубит новая тревожная мысль: это произошло не в первый раз… Прикидывая даты, думаю о том, что позавчера и вчера я уезжал, когда она ещё спала. А прошлым вечером Джи выглядела бледной. У нее дрожали руки, но она шутила и смеялась, заявляя, что это из-за недостатка глюкозы, и мы отправились среди ночи в кухню пить сладкий чай.— Давно это у тебя?— А? Что?Заворачивается в одеяло, словно ей холодно, и прикрывает глаза, явно с расчетом еще поспать.— Рвёт тебя давно?— Второй день, — признается после небольшой паузы. — До этого немножко подташнивало. Сейчас посплю, и пройдет.— Не думала, почему?— У меня в детстве пару раз бывало на нервной почве. Папа даже в больницу водил. Сказали, психогенное, — подмечаю, что слишком много она этих пауз берет. Словно за дыханием следит. — Я сейчас много нервничаю из-за экзаменов. И еще за Ынхё. У нее результаты скоро.— Дженни, — пытаюсь смягчить охрипший голос. — Когда у тебя последний раз были месячные?Она смеется. Открывая глаза, смотрит на меня и снова смеется.— Ну, при чем здесь это, Тэхен? Подумал, что я беременна? Нет, — мотает головой. — Я же сто лет на таблетках.Мне, в отличие от нее, совсем не до веселья. Напротив, по новой разбирает тревога.— Когда, Джи? Не припоминаю, чтобы это было недавно.— Да было все! Вовремя, — схватив с тумбочки телефон, роется в календаре. — Шестнадцатое мая… Потом… М-мм, сейчас какое?У меня в груди все обрывается.— Четвертое июля, Джи.— Ну, вот еще… Тринадцатое июня отмечено. Один день, правда. Но что-то же было… Слабо, но врач сказала, что при приеме «оральных» такое случается. Эндометрий истончается, — сыплет какими-то терминами. — Я начала новую пачку, как положено, и нормально принимаю. Строго по времени.Пиздец просто…Откидывая одеяло, встаю с кровати.— Собирайся. Мы едем в клинику.Дженни продолжает спорить и что-то доказывать, но у меня не хватает никакой выдержки ее слушать. Выхожу из комнаты, чтобы немного прийти в себя. Не помогают ни свежий воздух, ни никотин.Заставляю ее позавтракать. Но и за столом мы оба, судя по всему, ни о чем другом думать не способны. Пересекаемся взглядами и сходим с ума от сомнений и предположений. Сехун полчаса расписывает какие-то планы, они все уходят мимо меня.— Вы недолго? Есть важный момент. Нужно собрать людей.— К одиннадцати собери. Думаю, успею.В клинике нас принимают без проволочек. Врач встречает Джи лично, с улыбкой интересуется, как дела, и приглашает в кабинет. Меня же просят оставаться за дверью. Я и не рвусь внутрь. Даже в коридоре, обклеенном чередой странных уродских плакатов, в компании брюхатых баб, чувствую себя хуже некуда.Это длится недолго, наверное. Возможно, минут пятнадцать. Может, меньше… Но ожидание знатно наматывает нервы. Перетирает их в порошок. Нещадно жжет все важные соединения. Коротит и искрит.— Вы планируете или в ожидании?Не сразу понимаю, что вопрос адресован мне.— Что планируем? — машинально прослеживаю за круговыми движениями ладони на раздутом животе.— Ребёночка. Планируете?От необходимости реагировать на вопросы женщины-шара меня избавляет открывшаяся дверь:— Входите.Смазанным периферийным зрением отмечаю, что врач улыбается. Это должен быть хороший знак. Но затем я вижу сидящую на кушетку Дженни и понимаю, что ни хрена хорошего здесь уже не будет.Сейчас она кажется мне такой маленькой. Стопы до пола не достают.— Я, скорее всего, что-то напутала с таблетками, — проговаривает едва слышно.Врач просит ее лечь, а меня присесть на стул рядом. Но я не могу пошевелиться. Так и стою, пока на черно-белом экране не появляется размытая пульсирующая точка.— Ну, что ж, дорогие мои, я вас поздравляю. Как я Дженни и сказала — семь недель беременности.Грудь прошивает всполохами горячих эмоций. Сердце разгоняется, готовое сорваться с венозных канатов. А я всё смотрю на порозовевшую от растерянности и волнения Джи и пытаюсь понять, как всё это исправить.— Но есть проблемы. Надо сейчас получить медикаментозную поддержку и…Мысль о том, что нечто неправильное происходит в теле моей Джи, раздирает меня на куски. Хочу взять ее на руки и унести прочь из этой ебаной богадельни. Защитить. Спрятать. Укрыть от всех и вся.Но, увы, это не решит проблему. Она внутри нее.Казню себя сотню тысяч раз подряд. Этого не должно было произойти. Мне нужно было быть осторожнее, не полагаться только на таблетки. Я же понимал, что они не дают полной гарантии. Обязан был предопределить риски. Обязан.— Дженни, вы не волнуйтесь. Ситуация не критическая. Нужно будет полежать недельку, покапаться, понаблюдаться… Вам у нас понравится. Обещаю.Что-то внутри меня ломается.Я взрослый мужчина. Я огромный перекачанный мудак, который способен к ебаной матери вырубить одним ударом практически любого. Но эта новость, эта проблема, запускает в моей груди огромный скоростной пропеллер. Его лопасти перебивают все — жизненно важные органы и артерии, мышцы и кости. Они задевает душу.— Как это можно остановить? — прочищая горло, охрипшим голосом обращаюсь к доктору. — С минимальными рисками. И, естественно, безболезненно.Не хочу, чтобы ей было больно. Не хочу, чтобы это происходило с ней. Не хочу.Но Дженни, очевидно, по-другому воспринимает ситуацию. Вскакивает с кушетки.— Что? О чем ты, Тэ? Ты… Ты… Я не стану делать аборт!Безусловно, я понимаю, она находится в шоке, ей страшно и, мать вашу, вероятно, больно. Ею руководят эмоции, а не трезвое мышление.Ладно… Нормально…Я, как обычно, буду тем, кто примет решение и возьмет на себя за него ответственность.— Давайте все же пройдем в палату, — встревает докторша, прежде чем я нахожу нужные слова, чтобы ответить. — Там вы сможете поговорить спокойно.Но спокойно, конечно же, не получается. Едва дверь закрывается, отсекая нас от реальности, мы будто в какую-то топь проваливаемся. Дженни сходу кричит:— Как ты можешь?Ловлю ее руками. Придерживаю за плечи. Очень осторожно касаюсь, только теперь понимая, что должен был делать так изначально.— Послушай меня, — стараюсь сохранять остатки контроля. — Мы этого не планировали. Это не должно было произойти. Это ошибка.— Ошибка? Ты… Ты… У меня слов нет! Это же ребенок. Наш ребенок!Ничего с таким настроем не получится. Не способна она сейчас слушать. Нужно, чтобы остыла и пришла в относительное равновесие.— В тебе кричат эмоции, Дженни. Отложим разговор.— Да, кричат. Кричат! И я не собираюсь их затыкать. Нет! Я, конечно, тоже не хотела и не планировала… Но, если это случилось… — нутро сворачивает при виде тонких ручейков слез, сбегающих по ее щекам. — Как ты можешь предлагать его убить? — произносит очень тихо с той самой дрожью в голосе, которая, мать вашу, хлещет меня по спине кнутом.Сцепляя зубы, выдерживаю полный боли и порицания взгляд. Медленно перевожу дыхание.— Я сейчас оставлю тебя, — сообщаю ровным тихим голосом, вызывая у нее инстинктивное желание прислушаться. — Остынь.  Вечером заеду, продолжим.— Мое мнение не изменится, — заявляет с уверенностью.Я не собираюсь поддаваться на эти провокации. Нет. Мне нужно уйти.— Потом, Дженни. Сейчас ложись. Отдыхай, — подталкиваю ее к кровати. — Ты Лиён позвони. Скажи, что собрать. Я Марка отправлю.Прощаясь, по привычке хочу коснуться губами ее виска, но она дергает головой в сторону и отворачивается к стене.— Уходи.— Постараюсь не слишком поздно вечером…— Не стоит. Не утруждайся.Сжимаю челюсти и кулаки.— Я приеду. Слышишь меня? Не плачь.Трогаю напоследок ладонью плечо. Оно будто окаменевшее, настолько  Джи напряжена.— Кая за дверью оставлю. Так надо. Если что, зови его. Слышишь? — все так же молчит. — Дженни?— Слышу. Уходи.Да, нужно уходить, а я как будто не могу. Жду, что она оттает, скажет на прощание что-то ёмкое, в своей манере, отчего так часто клапаны в сердце срывает.Но она молчит. Молчит. И это молчание хуже всего. Добивает.Так и ухожу в тишине. С горьким осадком и молотящей грудную клетку тревогой.