···

Я действительно был бессилен поставить зеленый флажок в той точке на карте, котораяобозначала Баку. На моей родине турецкие батальоны и объединившиеся с нимидобровольческие отряды, поднявшие знамя нового Азербайджана, сражались с врагом. Язнал и об этом знамени, и о численности войск, и о местах сражений. В числеазербайджанских добровольцев был и Ильяс бек. Я тоже рвался в сражение, мечтал вдохнутьсвежий ветер свободы. Но путь на фронт был для меня закрыт. Границы охранялисьанглийскими и русскими войсками. Мост над Араксом, связывающий Иран с полем боя, былперекрыт колючей проволокой, пулеметами и войсками.А Иран жил, подобно улитке, спрятавшись в раковине своего благоденствия. И ни одинчеловек не мог проникнуть отсюда в тот, считающийся зараженным мир, где шли бои,свистели пули и где людям было не до поэзии. Напротив, из Баку в Иран хлынул поток беженцев.Был среди них и по-детски суетливый болтун Арслан ага. В Тегеране он проводил своидни в чайхане, писал статьи, где победы турков сравнивал с победоносными походамиАлександра Македонского. Одна из его статей была запрещена, так как слишком пылкиевосхваления Александра, разгромившего некогда персидскую армию, цензор счелоскорбительными для Ирана. После этого случая Арслан ага возомнил себя человеком,пострадавшим за свои убеждения.Как-то он зашел и ко мне, стал во всех деталях живописать мой героизм при оборонеБаку. Получалось, что легионы врагов проходили торжественным строем под дулом моегопулемета только для того, чтобы иметь счастье быть сраженными моими пулями. Сам он вовремя боев отсиживался в подвале какой-то типографии и писал патриотические воззвания,которые нигде не были распространены. Он прочитал их мне и принялся выспрашивать -какие чувства испытывает человек, встретившийся лицом к лицу с врагом.Я набил ему рот сладостями и выставил вон. Он ушел, оставив новенькую, пахнущуютипографской краской тетрадь, чтобы я записывал туда свои героические воспоминания.Я задумчиво перелистал эту тетрадь, вспоминая грустное лицо Нино, думая о своейзапутанной, непонятной жизни, и взялся за перо. Я, конечно, не собирался описыватьощущения героя, сражающегося с врагом. Я хотел описать нашу с Нино жизнь, убившуюрадость в глазах моей жены, рассказать о пути, который привел нас в благоухающий розамисад шамиранского дворца.Я стал приводить в порядок записи, которые вел еще в гимназии, постепенновтягивался в работу, и наша прошлая жизнь день за днем вставала перед моими глазами.От работы меня оторвал Сеид Мустафа. Он наклонился, прижимаясь щекой к моемуплечу.- Я запутался в этой жизни, Сеид, - сказал я, - потерял нить. Путь на фронт закрыт.Нино больше не смеется, я же вместо крови проливаю чернила. Что мне делать, Сеид Мустафа?Мой друг спокойно и внимательно посмотрел на меня. Одет он был в черный костюм,лицо его вытянулось, и вся худая фигура, казалось, согнулась под бременем некоей тайны.- Одними руками ты ничего не добьешься, Али хан, - сказал он, садясь. - Но ведьчеловеку даны не только руки. Взгляни на мою одежду, и ты поймешь, что я хочу сказать.Над людьми властвует сила Всевышнего. Прикоснись к этой тайне, и ты обретешь силу.- Я не понимаю тебя, Сеид. Мой дух измучен, я ищу выход во мраке, который окружаетменя. - Все оттого, что ты видишь лишь рабов божьих, но забываешь о Всевышнем,властвующим над этими рабами. Внук Пророка, преследуемый врагами веры, погиб вКербалае в 680 году. Он был спасителем, знающим тайну. Его кровью окрасил Всевышнийвосходящее и заходящее солнце. Шиитской общиной руководили двенадцать имамов: первымиз них был Гусейн, а последним Незримый Имам Сахиб-аз-Заман, скрывающийся и по сейдень. Этот незримый имам проявляется во всех своих делах, но, несмотря на это, оностается невидимым. Я вижу его в восходящем солнце, в зерне, в бушующем море. Его голосслышится мне в пулеметной очереди, в стонах женщин, в вое ветра. И Всевышний говоритмне: будущее шиитов - печаль! Траур по Гусейну, погибшему в Кербалайской пустыне,частица этого будущего. И ежегодно один месяц мы отдаем этой печали, этому трауру. Этомесяц мухаррем, в который несчастный оплакивает свое горе. На десятый день мухарремашиит обретает уготованное ему Всевышним, ибо это день гибели мучеников. Муки,принятые младенцем Гусейном, должны принять на себя люди благочестивые. Взявший насебя хотя бы малую толику тех мук приобщается к частице божественного милосердия. Вотпотому-то и бичуют себя цепями правоверные мусульмане. Лишь через эти муки заблудшимоткроется сладостный путь к милосердию и свободе.- Сеид, - раздраженно сказал я, - я спрашиваю тебя, как мне вернуть счастье в мойдом, потому что душа моя объята страхом. А ты мне пересказываешь написанное во всехучебниках. Так что же, мне ходить по мечетям и хлестать себя цепью? Я - человек верующий и исполняю все требования религии. Я так же, как и ты, верую в тайнуВсевышнего, но я не верю, что путь к моему счастью лежит через скорбь по святому Гусейну.- А я верю в это, Али хан. Ты спрашиваешь меня о пути, я указал его тебе. Другогопути я не знаю. Ильяс бек проливает кровь на гянджинском фронте. Ты туда попасть неможешь. А потому пролей свою кровь на десятый день мухаррема, пролей ее во имяВсевышнего, который требует от тебя этой жертвы. Но молчи, не говори, что эта священнаяжертва будет бессмысленной. Все имеет смысл в этом мире скорби. В мухаррем и ты, как исражающийся в Гяндже Ильяс бек, вступишь в сражение за родину.Я молчал.Карета с зашторенными окнами въехала во двор. Ворота в сад гарема распахнулись, итут Сеид Мустафа неожиданно поднялся и сказал, что очень спешит.- Приходи завтра ко мне в мечеть Сипехлезар. Продолжим наш разговор там.