47

Сырой запах подвала был невыносимым — смесь плесени, ржавчины и чего-то застоявшегося, тяжёлого. Илона очнулась от того, что дверь заскрипела, пропуская полоску бледного света. Шаги были неторопливыми, уверенными, как будто хозяин этого мрачного места чувствовал себя слишком свободно.

Будкович вошёл, неся в руках железный поднос. На нём — кусок черствого хлеба, пластиковый стакан с мутной водой и миска с чем-то, напоминающим остывшую кашу. Он поставил поднос прямо на пол, будто издевался, заставляя её тянуться, оставаясь связанной.

— Завтрак для принцессы, — сказал он с хрипловатой усмешкой и присел рядом, облокотившись о стену. Его взгляд медленно скользнул по её лицу, по её спутанным волосам, по синякам, которые уже начали проступать. — Нравится тут у нас? Тепло, уютно...

Илона сжала зубы, отвернувшись. Она не собиралась давать ему ни слова, ни взгляда. Но это, кажется, только забавляло его.

— Молчишь... — Будкович протянул руку, схватил её за подбородок и грубо повернул лицом к себе. — Думаешь, это твой выбор? Думаешь, тебя спасёт гордость?

Он придвинулся ближе, почти касаясь её дыханием. Запах дешёвого табака и перегара обжёг кожу. Его пальцы скользнули по её щеке вниз к шее, и он тихо добавил:

— Тут всё решаю я. Ешь или голодай, кричи или молчи — итог будет один и тот же.

Он на секунду задержался, будто смакуя её страх, а потом медленно провёл пальцем по её плечу, нагло, будто проверяя её на прочность.

Илона вся напряглась, сердце билось в горле, но она заставила себя смотреть прямо ему в глаза — взглядом, полным ненависти, без единой капли сломленности.

Будкович хмыкнул, усмехнулся, но в его усмешке мелькнуло раздражение. Он резко отпустил её и толкнул поднос ближе.

— Жри, если хочешь жить, — бросил он, поднимаясь на ноги. — Завтра разговор будет другим.

Дверь снова скрипнула, и холодная тьма сомкнулась вокруг. Илона осталась одна, с дрожащим дыханием и мерзким привкусом его прикосновения на коже.

Он подошёл слишком близко — не с намерением ласки, а с намерением запугать. Его слова были колки и низки, дыхание пахло перегаром; пальцы хватали её за плечо, толкали, как будто проверяя, не треснет ли хрупкая скорлупа. Она отворачивалась, морщилась, отвечала резкими, короткими фразами, стараясь не выдать ни слабости, ни паники.

— Молчи. — Его тон стал холоденее железа. — Ты ещё полезешь — получишь по-настоящему.

Она отказывалась сдаться. Каждое её «нет» звучало тихо, но твёрдо; в голосе — не умоляет, а рассчитывает. Она считала секунды, читала шаги в коридоре, фиксировала ритм его дыхания, искала любую деталь, которая могла помочь. Под рукой — матрас, старая железная шайба, грязная подушка; на столе — банка, тряпка, тусклая зажигалка. Всё это могло стать инструментом.

Он не сдержался — удар был резким и жестким, от него её выбросило на матрас; боль взбила голову, в глазах потемнело. Но это не сломило её. Сжав зубы, Илона вдохнула через разорванное дыхание, собрала сознание и, когда мужчина отвёл голову, медленно перевела взгляд на металлическую гайку у ног. Она знала, что одна ошибка — и всё кончено, поэтому действовать нужно было быстро и тихо.

Она притянула гайку ногой, почти незаметно, и пальцами, скользя по холодной ткани подушки, стала стараться дотянуться до ремней — старые верёвки были плохо затянуты, узлы торчали неаккуратно. Сердце колотилось, но руки работали хладнокровно: пару минут — и узлы поддались. Свободой пахло так же горько, как и воздух подвала; боль ещё жгла, но ей удалось освободить одну руку.

Мужчина, тем временем, ворчал себе под нос, проверяя что-то у двери. Он думал, что она сломлена. Он ошибался: её лицо было белым, но взгляд — ясным, железным. Когда он повернулся назад, она уже поднялась на локте и резко ударила ему в ногу тем же предметом — не чтобы убить, а чтобы выиграть миг. Он зашатался, заорал, и это дало ей шанс — не для афронтальной драки, а для малейшего манёвра: она сползла в тень, схватила матрас и кинув его между ними, заставила его отступить хотя бы на шаг, заслонив себя.

Удары следовали — один, второй. Его рука коснулась её щеки — и боль взяла верх — но именно в этот момент сверху послышались голоса и шаги: Будуович или кто-то из его людей — или, быть может, соседи, заинтересованные громким шумом. Мужчина в дверь бросился с проклятиями, но в панике не успел: в коридоре услышался звук шагающей, решительной обуви, и в щели между дверью и полом просочился свет фонаря.

Она не теряла времени — поднялась, держа матрас как щит, и, когда дверь приоткрылась, вывалилась наружу, хрипя и держась за рану; в свет ворвались люди в тёмной одежде и излучении фонарей — фигуры, которые сразу взяли ситуацию под контроль. Мужчина, застигнутый врасплох, попытался вырваться, но был одёрнут, связан, и его угрожающие слова обернулись тихими клятвами.

Илона упала на холодный пол коридора, задыхающаяся, с лицом, покрытым синяками, но смотрела прямо перед собой: не на тех, кто пришёл, а в ту ночь, когда всё началось — и в ту мрачную нитку, которую теперь нужно распутать. В голове тревога и облегчение смешались: ей удалось выжить — но впереди было ещё слишком много боли, правды и решений.

Дверь в подвал открылась со скрипом. В проёме появился мужчина в дорогом пальто, которое совершенно не вязалось с мрачной обстановкой. Тяжёлые шаги, запах дорогого одеколона и сигар — слишком контрастные для этого сырого подвала. Он медленно спустился вниз, руки в карманах, и остановился напротив связанной Илоны.

— Ты так похожа на мать, — произнёс он с кривой ухмылкой, наклоняясь к её лицу. — Такая же упрямая. Тоже решила сунуться туда, куда не надо. Видишь, чем всё закончилось для неё?

Его голос был тягучим, мерзким, с оттенком издёвки. Каждое слово звучало как приговор. Илона отвернулась, но он схватил её за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза.

— Смотри на меня, — процедил он. — Ты думала, твои игры пройдут безнаказанно? Думала, найдёшь правду и станешь героиней? Запомни: у тебя не будет даже шанса закончить эту историю.

Он резко отпустил её, шагнул в сторону, будто собирался уйти, но вдруг развернулся и, не сдержав злости, ударил её по лицу. Боль обожгла щёку, металлический привкус крови наполнил рот, но Илона не издала ни звука.

— Молчишь? Ну и молчи, — сказал он, стряхивая с руки невидимую пыль, словно её существование было чем-то грязным. — Всё равно скоро замолчишь навсегда.

Он выпрямился, поправил пальто и вышел так же спокойно, как и вошёл. За ним снова захлопнулась тяжёлая дверь, оставив в подвале тьму и запах его одеколона.

Илона осталась одна, со щекой, горящей от удара, и сердцем, которое билось так громко, будто хотело прорваться наружу. Она знала только одно — пока она жива, она не позволит, чтобы её сломали.