45

Скрипнула тяжёлая дверь, и в подвал снова вошёл он — тот самый мужчина, что час назад выбил из неё последние силы. В руках у него был старый, ободранный матрас, на котором едва держалась ткань, и подмышкой зажатая грязная подушка, пахнущая пылью и чужим потом. Он с глухим стуком бросил всё это в угол, словно бросал кость собаке.

— Ну что, Буряк, — произнёс он с усмешкой, присаживаясь на корточки так близко, что Илона почувствовала на щеке запах дешёвого табака и спирта. — Ты думала, тебя тут в люксе поселят? Нет, милая. Здесь у нас для принцесс нет подиума.

Он скосил глаза на неё: вся связанная, с растрёпанными волосами, в пятнах крови и пыли, Илона смотрела на него снизу вверх, молча. В глазах было и презрение, и страх, но больше — упёртая злость.

— Вот так лучше, — хмыкнул он, явно наслаждаясь её молчанием. — Лежать тебе тут. И молись, чтобы завтра тебя не потащили туда, где твоя мамаша когда-то оказалась.

Илону передёрнуло, но она сдержалась, стиснув зубы. Он ждал реакции, ждал, что она сорвётся, закричит, заплачет. Но она лишь отвернула лицо, уткнувшись щекой в бетон, демонстративно игнорируя его слова.

— Гордая... — мужчина резко схватил её за волосы и заставил снова смотреть в его глаза. — Ничего, сломаются даже такие, как ты. Всё зависит от времени и боли.

Он отпустил её, поднялся и, уходя, пнул матрас ногой ближе к ней:— Будь благодарна, что хоть это принёс.

Дверь захлопнулась, ключ провернулся в замке, и в подвале снова воцарилась тишина.

Илона с трудом перекатилась ближе к матрасу, пытаясь улечься так, чтобы хоть немного согреться. Запах был отвратителен, от подушки хотелось отвернуться, но холод бетонного пола пробирал до костей. В груди пульсировала боль от ударов, губа разбита, плечо ныло, но хуже всего была неизвестность — где она? кто это? сколько у неё есть времени?

Она закрыла глаза, сжала ладони в кулаки, и где-то в голове мелькнула одна мысль: «Выживу. Ради мамы. Ради себя. Ради Влада. Выживу любой ценой.»

Слёзы сами скатились по щекам, но Илона позволила им течь — не всхлипывая, не выдавая слабости, просто как неизбежное. В этот момент она дала себе слово: завтра начнёт думать, как сбежать. Сегодня же ей нужно только одно — дожить до утра.

Ночь в подвале растянулась тяжёлой ковровой тенью. Илона лежит лицом в матрасе, цепкие волны боли то и дело нападают на ребра, но хуже всего — пустота вокруг: ни окон, ни цепочек, за которые можно ухватиться.

Она вслушивается. Первое — монотонное капанье воды где-то в дальнем углу; звук рвётся на ровные, как удары сердца, отрезки, и в этот метроном ей легко потеряться. Ещё где-то за стеной — недалёкий вой проезжающей машины, временами — скрип тяжёлой двери в подъезде и отдалённые голоса, как будто люди разговаривают по телефону.

Изредка по полу проходят мыши; их тихие шорохи словно подтверждают: здесь давно никто не живёт. Оттенок света, что просачивается в щель под дверью, трепещет и то исчезает, то снова появляется — кто-то проходит по коридору с фонарём, шаги удаляются, и мир вздрагивает.

Иногда слышны голоса близко — мужские, низкие, смутные: переброски фраз, фамилий, номеров. Слова не разобрать, но интонации холодны и деловиты; где-то мелькает смех — короткий, грубый — и через это она понимает, что у тех, кто держит её, своя жизнь, и её здесь не спросят.

Поначалу Илона боится шевелиться — каждая попытка встать приносит колкие прострелы боли. Но тело учится отличать «опасное» от «переживаемого»: если шаги далеко — можно дышать; если же тишина слишком полная — значит кто-то рядом. Она отмечает, что дверной замок щёлкает ровно: два закрытия, пауза, один проход. По звуку можно угадать, когда кто-то возвращается — тогда сердце начинает колотиться не от боли, а от страха быть замеченной в движении.

В темноте её глаза привыкают: очертания становятся чуть понятнее, матрас — просто матрас, подушка — просто подушка. На бетонном столе блеснула чья-то зажигалка, мелькнула тёмная банка с надписью, и Илона запомнила — это отметки, по которым можно ориентироваться. Она прислушивается к собственным дыханию и к шуму крови в ушах, старается замедлить пульс, чтобы не выдать себя случайным стуком.

В какой-то момент издалека доносится звук работающего двигателя — машина подъезжает; разговоры становятся оживлённее, кто-то в коридоре произносит имя. Сердце сжимается: каждое слово может быть указанием, и она учится ловить обрывки — номер автомобиля, направление, фразу «забрать» или «перевезти». Эти куски — её ниточки, по которым можно сплести план.

Боли приходят волнами, но между ними у неё появляется ясность. Она думает о лекарствах, которыми можно перевязать губу и остановить кровь; о способе сделать из тряпки импровизированный жгут; о том, как незаметно подтянуть матрас к двери, чтобы слышать шаги; о том, что одна-две минуты тишины могут дать шанс.

Иногда к стене подходит холодный поток воздуха — кто-то открывает люк, проветривает помещение, и шорохи шагов вдруг как бы затаиваются. В эти моменты Илона чувствует необычную остроту: обречённости меньше, вместо неё — расчёт, план. Она прислушивается к дыханию тех, кто в комнате наверху, пытается выстроить график присутствия.

Её мысли то и дело возвращаются к имени — «Влад» — и к обещанию, которое звучит сейчас внутри как приказ к жизни. Он должен узнать. Он должен прийти. До тех пор — пока не появится помощь, пока не прозвучит сигнал, пока ночь не кончится — она учится владеть своим телом и временем: медленное перераспределение дыхания, экономия сил, притворство слабой, чтобы сохранить последнюю мобильность.

Когда вдалеке раздаётся скрип двери и чьи-то обувные каблуки приближаются, она, вжимающаяся в матрас, считает про себя до трёх и медленно начинает прикидывать: сила в руках, тяжесть подушки, угол, в котором можно схватить предмет у ног, и единственный, рискованный шаг. Ночь не прощает ошибок, но она уже не ребёнок, чтоб сдаваться. Она прислушивается к шагам, к дыханию в щели под дверью, и пока слышит — терпит и готовится.