Глава 109. Тайны крови

Прошла неделя с тех пор, как Драко и Гермиона видели друг друга в последний раз.

За это время он и Тео успели предотвратить нападение Пожирателей на тайный лагерь повстанцев, где прятали маглорожденных детей — тех, кого Министерство приказало доставить «для допроса».

Их первая настоящая совместная победа. Пусть небольшая, но она вселяла надежду: даже если Поттер проиграет, у них всё равно останется шанс. Шанс на то, что не весь мир рухнет.

Беллатриса больше не посылала своих охотников следить за ним. Но Драко слишком хорошо знал свою тётю, чтобы поверить в спокойствие. Это было лишь затишье перед бурей. И буря будет страшной.

Он стоял посреди гостиной Мэннора, едва освещённой дневным светом. Раньше он никогда не обращал внимания, насколько она тёмная и неуютная — несмотря на дорогие ковры, хрусталь, тяжелые панели из красного дерева. Дом, который должен был символизировать силу и благородство, внезапно показался ему пустым и холодным.

Интересно... Как бы он изменился, если бы в нём жила она?

Драко опустился в кресло и позволил себе редкую роскошь — закрыть глаза и представить.

Он слегка улыбнулся.

Мрачные бархатные подушки исчезли бы первыми. Их место заняли бы мягкие, пушистые, пастельные — цвета, которые он раньше считал «женскими» и ненужными, а теперь... теперь они казались ему домом.

Тяжёлые тёмно-зелёные шторы уступили бы место светлым, воздушным. Тем, что поднимались бы лёгкими волнами от дуновения летнего ветра, пропуская солнечные лучи в комнаты, которые давно не знали тепла.

В гостиной стояла бы ваза с цветами — не надменными магическими орхидеями Малфоев, а чем-то простым. Ромашки. Пионы. Что-нибудь, что пахнет летом и жизнью.

И смех. Лёгкий, тихий — тот, что он слышал от неё редко, но всегда запоминал.

Этот дом мог бы быть другим. Он сам мог бы быть другим. Если бы...

Но мысль оборвалась, когда позади раздался мягкий шелест шагов. Драко не сразу обернулся — он узнал походку.

В дверях стояла Нарцисса. Строгая, элегантная, как всегда, но в её лице было что-то уставшее, будто последние недели высасывали силы даже из тех, кто не сражался напрямую.

— Можно? — спросила она тихо, хотя никогда не нуждалась в разрешении войти в собственный дом.

— Конечно, — отозвался Драко.

Она прошла внутрь и опустилась на диван неподалёку. Драко поднялся и сел рядом, как делал это в детстве, когда искал её спокойствие — то единственное стабильное, что было в его жизни.

Нарцисса посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, словно пытаясь прочитать, что происходит в его голове. А он, в свою очередь, отметил, что её глаза стали чуть красными — усталость, недосып или тревога. Скорее всего — всё сразу.

— Драко... — начала она тихо, сцепив руки в замок. — Я пришла сказать тебе... что у твоей тёти скоро начнутся роды. — Она сделала паузу. — Ты станешь дядей.

Драко коротко усмехнулся — холодно, безрадостно.

— Дядей чудовища, — бросил он.

Тень боли скользнула по лицу Нарциссы.

— Драко... — она покачала головой, — не говори так. В этом ребёнке всё ещё течёт наша кровь.

Он повернул голову и посмотрел на неё с удивительной, почти жестокой ясностью.

Нарцисса вздохнула — глубоко, тяжело, будто этот разговор наносил ей физическую боль.

— Я знаю, кем она стала, — наконец сказала она. — Но ребёнок не виноват в том, чьей жизнью обязан появиться на свет.

Драко смотрел вперёд, не мигая.

— В том-то и проблема. Мир, в который он родится, — уже приговор.

Нарцисса опустила руку ему на плечо — редко, почти робко. Взгляд её стал мягче.

— Я боюсь за тебя, Драко. Слишком много тьмы вокруг. И слишком много тьмы внутри семей, к которым мы принадлежим. Но ты... — она коснулась его пальцев, — ты не такой. Ты никогда не был таким.

Драко молчал, и только по тому, как он сжал её руку, можно было понять, что слова матери задели его глубже, чем он хотел показать.

Драко долго молчал, потом резко повернул голову к матери:

— Хорошо. Но объясни мне одно, — в голосе его звенело ледяное недоумение. — Как Беллатриса собирается скрывать от Тёмного Лорда, что он стал отцом?

Нарцисса на мгновение застыла. Тень прошла по её глазам, и пальцы чуть дрогнули на подлокотнике дивана.

— Драко... — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Мне кажется... в глубине души Беллатриса сама понимает, что это рождение этого ребёнка должно остаться тайной. Единственной тайной, которую она способна сохранить.

Он приподнял бровь, ожидая продолжения.

Нарцисса выпрямилась, будто решившись сказать то, что давно боялась произнести вслух.

— Её жизнь принадлежит Ему. Но ребёнок... — она качнула головой.

Она подняла взгляд, и в нём впервые за долгое время мелькнул страх — не за себя, а за того, кто ещё даже не родился.

— Его жестокости нет границ, Драко, — сказала она глухо. — Ты знаешь это не хуже, а то и лучше меня.

Тишина в гостиной стала тяжёлой, как свинец. За окнами падал снег, но даже он не мог смягчить того ужаса, что стоял между стенами Мэннора.

Драко молчал несколько секунд, а затем медленно, почти холодно сказал:

— Я никогда не приму этого ребёнка как часть нашей семьи.

Слова прозвучали жёстко, но без истерики — как приговор, вынесенный человеком, который слишком хорошо знает, что творит тьма, когда ей позволяют расти.

Нарцисса поднялась. Тихо, без резких движений. Подошла ближе и положила руку ему на плечо — лёгким, почти невесомым прикосновением.

— Но он и есть наша семья, Драко, — сказала она мягко, но так, что нетрудно было услышать: это не просьба и не упрёк. Это факт.

Он не ответил. Она смотрела на него ещё мгновение — с печалью, с тревогой, с той любовью, что Нарцисса умела показывать только сыну.

А потом развернулась и вышла, оставив за собой едва слышный шелест тканей.

Драко остался один.

Он медленно откинулся на спинку дивана, закинул голову назад и глубоко, устало выдохнул — будто из груди уходит воздух, который он держал слишком долго.

— Как же тебе не повезло с родителями, племянничек... — пронеслось у него в голове.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Только горькая ирония судьбы.

Вне окон продолжал падать снег — тихий, спокойный, равнодушный к тому хаосу, что зрело за стенами старинного Мэннора.

В тот же вечер Беллатриса сидела в высоком кресле у окна своей спальни. Комната была погружена в полумрак — лишь огонь в камине бросал пляшущие блики на стены. Тени казались живыми, как и всё, к чему она прикасалась.

Одна её рука покоилась на округлившемся животе, другая сжимала кулон, который она нашла в Гринготтсе. Тот самый кулон, что хранил в себе больше тайн, чем любой другой артефакт её семьи.

Лицо Беллатриссы было... другим. Без безумной улыбки. Без фанатичного блеска. Серьёзным. Сосредоточенным. Почти — человеческим.

Она рассматривала кулон так внимательно, будто видела его впервые, будто пыталась вычитать в его холодном золоте ответы на вопросы, которые даже она не решалась задать вслух.

Тишина была настолько плотной, что слышно было, как огонь в камине потрескивает, будто шепчет ей что-то.

Ребёнок толкнулся.

Беллатриса замерла, затем медленно провела ладонью по животу — жест был неожиданно нежным, почти бережным.

— Ты будешь великим, — прошептала она, склоняясь ближе. — Великим, как и твой отец. Гордостью моего рода... и его продолжением.

В голосе не было ни тепла, ни нежности. Только обещание. И клятва.

Её пальцы крепче сжались вокруг кулона — так сильно, что металл впился в кожу. Но Беллатриса даже не моргнула.

Минутой позже из зажатого кулака, между побелевших пальцев, на тёмную ткань платья упало несколько капель крови.

Они легли тихо, тяжело, как печать.

Беллатриса не раскрыла ладонь. Она только слегка улыбнулась — странной, мрачной, опасной улыбкой.

За окном завывал ветер. Комната погрузилась в неподвижную, давящую тишину.

В это же время, далеко от тёмных коридоров Мэннора, Гермиона сидела в палатке рядом с Гарри и Роном.

Пламя маленькой печки потрескивало, бросая на стены дрожащие отблески. Снаружи завывал ветер, но внутри было удивительно тихо — слишком тихо, как для места, где скрываются беглецы.

Рон развалился на походной раскладушке, держа в руках свежую газету, которую так любезно оставил для них Добби — появившись, как всегда, внезапно, тихо и с заботливым поклоном.

Гарри сидел ближе к выходу и слушал радио — с тем напряжением, которое Гермиона знала уже слишком хорошо. Любая передача могла принести новости... и хорошие, и ужасные.

Гермиона тихо вздохнула, отвела взгляд и опустилась на пол напротив маленького походного стола. Перед ней лежали еловые ветки, тонкая верёвка, несколько красных лент. Она сосредоточенно переплетала иголки, формируя круг за кругом — терпеливо, почти медитативно.

Рон хмыкнул и сложил газету.

— Эй... а зачем тебе это? — спросил он, кивнув на венок, который уже начал приобретать форму.

Гермиона не сразу ответила. Она коснулась еловой веточки пальцами, вдохнула аромат смолы и только потом произнесла:

— Скоро Рождество. — Она улыбнулась мягко, почти смущённо. — Даже в тёмные времена... всем нам немного света не повредит.

— Ладно, а тогда зачем два? — он ткнул пальцем в две заготовки, лежащие рядом.

Гермиона слегка порозовела и отвернулась к своим веткам.

— Один — подарок, — ответила она тихо.

Рон прищурился.

— Малфою, что ли? — протянул он с хмылкой, явно желая её поддеть.

Гермиона даже не успела возмутиться — просто замерла на долю секунды, слишком заметную для тех, кто знал её хорошо.

Рон мгновенно распахнул глаза.

— Подожди... Я что, угадал?!

Гарри, не отрываясь от радио, бросил короткий косой взгляд — слишком быстрый, чтобы его заметили, но достаточно осмысленный.

Гермиона поспешно начала плести дальше.

Это... просто знак благодарности. — Она сглотнула. — За помощь. Вот и всё.

Рон открыл рот, чтобы что-то сказать — явно не самое деликатное.

Но Гарри неожиданно перебил:

— Рон, оставь её. Его голос был спокойнее, чем обычно. И серьёзнее.

Гермиона подняла глаза на друга — благодарно. Рон же только буркнул что-то под нос и вернулся к своей газете, хотя теперь он определённо косился на неё чаще, чем читал.

А Гермиона вновь опустила взгляд на венок — тот, что был «подарком».

И попыталась скрыть маленькую, но очень нежную улыбку, появившуюся на её губах.