Глава 48. Наконец-то моя

Драко остался на ночь в Мэноре. Тишина давила на уши, стены казались ещё тяжелее, чем обычно. Коридоры были пусты, только изредка слышался скрип половиц и торопливый шорох эльфов, что спешили выполнить приказы хозяйки.

В его комнате горел камин. Пламя отбрасывало красные отблески на стены, вытягивая тени, словно живые. Драко сидел в кресле у окна, на спинке висела его мантия, а на коленях он держал кулон — тот самый, который подарил Гермионе.

Он провёл пальцами по холодному металлу и стиснул его в ладони. В груди жгло пустотой. Слова сами сорвались с губ, шёпотом:

— Мне нужна она. Здесь. Сейчас.

Он поднялся и коротко бросил эльфам, которые осторожно заглянули в комнату: — Закройте двери. Никого не впускать. Ни мать. Ни... тем более мою тётю.

Эльфы низко поклонились и исчезли. В комнате остался только он и мерцающий свет камина.

Драко крепче сжал кулон и прошептал заклинание, связывающее его с таким же, что носила Гермиона.

Где-то далеко, в Хогвартсе, Гермиона вышла из ванной. С плеч соскользнуло полотенце, пряди влажных волос прилипали к коже, тёплый пар ещё окутывал её, как облако. Она провела ладонью по щеке, собираясь лечь в постель с книгой, когда вдруг кулон на её груди вспыхнул мягким золотистым светом.

— Что?.. — ахнула она, но не успела дотронуться до него.

Воздух вокруг дрогнул, словно ткань реальности порвалась. Пол исчез под ногами, дыхание перехватило — и всё растворилось.

Мгновение — и она уже стояла в другой комнате.

Её глаза расширились. Каменные стены, тяжёлые шторы, запах воска и дыма. Красные отблески камина скользили по зеркалам и позолоченным рамам, делая тени длинными и живыми. Всё здесь было чужим, мрачным — и одновременно обволакивающим, как сон.

Драко поднялся ей навстречу. Он вышел из полумрака, и пламя за его спиной выхватило его лицо. Серые глаза сияли тёмным блеском, в них отражался огонь, словно он сам был его частью.

— Кулон связан с моим. Я могу призвать тебя, если захочу.

— А ты не думал сначала узнать, хочу ли я этого?

Гермиона стояла перед ним, растерянная и всё же неподвижная. Простая чёрная сорочка на тонких лямках мягко обрисовывала её силуэт. Ткань чуть прилипала к коже от влажных волос, и капли воды блестели на ключицах, словно маленькие кристаллы.

Драко задержал взгляд. Медленно, почти лениво он скользнул глазами от её плеч к ногам и обратно, и в этом взгляде было больше, чем любопытство. Огонь камина отражался в его глазах, делая их ещё темнее, глубже.

Сейчас, здесь... — подумал он, — она самое прекрасное, что когда-либо было в этих холодных стенах.

Он шагнул ближе. Его пальцы коснулись её волос — мокрые пряди проскользнули сквозь ладонь, и Гермиона невольно вздрогнула. По её коже побежали мурашки, дыхание стало резким, прерывистым.

— Ты нужна мне сейчас, — прошептал он так близко, что её щёку обжёг его тёплый выдох. — Я так давно тебя не видел, Грейнджер.

Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. В груди гулко билось сердце, а внизу живота разливалось странное, тягучее тепло.

Он провёл пальцами по её плечу, чуть задержался на тонкой лямке сорочки, будто испытывал и её, и себя. Его взгляд был жёстким, голодным, но в нём читалось больше, чем просто желание. Это был вызов.

— Скажи, чего ты хочешь, — произнёс он снова, низко, хрипло, так, что её бросило в дрожь.

И на секунду Гермиона поняла: стоит ей вымолвить хоть слово — и этой ночи уже не остановить.

Камин потрескивал, красное пламя разбрасывало длинные тени по стенам. Они будто жили своей жизнью, извиваясь, переплетаясь так же, как их дыхания и взгляды. Гермиона стояла в его комнате, в простой чёрной сорочке на тонких лямках, и капли влаги ещё блестели на её коже.

Драко медленно обошёл её кругом, его взгляд скользил по ней от плеч до стоп, не скрывая ни желания, ни жадности.

— Ты даже не представляешь как сводишь меня с ума — произнёс он низко, и его пальцы коснулись её мокрых волос. Пряди проскользнули сквозь ладонь, оставив на коже холодные следы, и Гермиона вздрогнула, будто от удара током.

Он резко притянул её ближе, их губы столкнулись в поцелуе — жадном, голодном, полном отчаяния. Она сначала замерла, но потом ответила .

Затем, оторвавшись от её губ, он подхватил Гермиону на руки и понёс к кровати.

Шёлковые простыни были свежими, холодными, и когда она оказалась на них, это лишь усилило контраст: ткань обжигала кожу льдом, а его руки — огнём. Гермиона содрогнулась, когда он скользнул пальцами по её шее, задержался на ключицах, оставляя горячие следы на коже.

— Ты нужна мне, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. — Здесь. Сейчас.

Он наклонился к её ключицам, покрывая их поцелуями, а затем кончиком языка коснулся её шеи, оставив влажный след. Его тело навалилось на неё тяжелее, и она вздрогнула, впервые ощущая, как сильно он напряжён.

Его ладони скользнули по её телу, задержались на плечах. Он медленно спустил тонкие лямки сорочки и обнажил её грудь. Губы тут же нашли её, жадно коснулись, и Гермиона невольно выдохнула вслух, не в силах сдержать себя.

Вторая его рука легла на её грудь, ощутила упругий отклик, и он стал ласкать её пальцами и языком, будто желал запомнить каждое движение, каждую реакцию. Потом ладонь скользнула ниже, к её животу, приподняла лёгкую ткань сорочки и остановилась там, где её тело горело сильнее всего.

Отодвинув ткань, его пальцы скользнули туда. Гермиона вздрогнула, её дыхание сбилось, и он тут же поднял голову. Серые глаза встретились с её глазами, в которых смешались желание и страх. Его голос прозвучал низко, почти шёпотом, но в нём была твёрдость:

— Расслабься.

В этот момент его пальцы проникли внутрь её тела и он накрыл её губы поцелуем в момент, когда он снова вздрогнула. Затем он отстранился от её губ, его дыхание обожгло её щёку, и шёпот коснулся уха:

— Ты моя.

Он сдерживал себя из последних сил, хотя внутри всё пылало огнём. Каждая её дрожь, каждый вздох разжигали его сильнее. В нём жила жгучая жажда сорвать с неё всё лишнее и наброситься, как хищник, обезумевший от голода, но он оттягивал этот миг, продлевая каждую секунду, превращая её в мучительное и сладкое испытание.

Один палец изучал её внутри, другим он накрыл её клитор и принялся ласкать его. Он чувствовал , какой влажной она становится. Ему это нравилось. Дыхание Гермионы сбилось. Он снова наклонился к её груди и прикусил сосок. С её губ сорвался приглушённый стон — и в тот миг Драко потерял остатки контроля. Этот звук опалил его, свёл с ума, лишил последних границ.

— Чёрт... я больше не могу, — прорычал он, голос сорвался на хрип.

Он прижал её крепче, а затем, поддавшись порыву, развернул её, его рука скользнула по её спине, другая подняла её бёдра, подводя ближе к себе. Движения были резкими, отчаянными, но в каждом чувствовалось желание и безумие, которое он больше не мог сдерживать.

На стенах висели портреты предков Малфоев, и пламя выхватило из полумрака надменное лицо Люциуса. Драко на миг оторвался от её губ, повернул голову и усмехнулся — тёмно, вызывающе, почти дерзко.

Смотри, отец. Твой сын впервые в жизни сделал свой собственный выбор.

Он снова вернулся к ней, его движения становились всё горячее, настойчивее. Он ласкал её, и когда почувствовал, как её тело откликается дрожью, как дыхание сбивается, — терпение окончательно покинуло его. Сдерживаться больше не имело смысла.

Его пальцы рванулись к пряжке ремня, металлический звук застёжки прорезал тишину комнаты, сливаясь с потрескиванием камина и её прерывистым дыханием.

И вдруг она ощутила, как его ладонь отодвинула последнюю преграду, и между ними не осталось ничего. Его тело было горячим, напряжённым, властным. Он прижался ближе, и по её коже пробежала дрожь. Она почувствовала, как твёрдый и горячий он прижимается к ней, стремясь ворваться внутрь.

— Подожди... — выдохнула она, повернув к нему голову, в голосе звучала и мольба, и страх.

Но Драко лишь сильнее надавил и вошёл в неё наполовину. Его дыхание было тяжёлым, горячим, взгляд — горящим, полным безумной решимости.

Она зажмурилась, прерывистый вздох сорвался с губ. Всё внутри сжалось от нового, пугающего и вместе с тем манящего чувства — границы рушились, и она поняла: назад им уже не повернуть.

Он снова слегка надавил и замер, задержав дыхание. Его глаза вспыхнули, и голос прозвучал низко, почти хрипло:

— У тебя этого никогда не было?

Гермиона зажмурилась, щеки запылали. Её шёпот был едва слышен:

— Нет...

На миг в груди Драко кольнуло чувство вины за то, что он не смог остановиться. Но желание овладеть ею, забрать её всю, оказалось сильнее любых попыток сдержать себя. Он наклонился ближе, его дыхание обожгло её ухо.

— Ты всё ещё хочешь этого? — прошептал он. — Ещё не поздно остановиться. Я могу... не продолжать.

Он сделал короткую паузу, стиснув зубы, и добавил, совсем другим тоном, грубым и откровенным:

— Но признаюсь, Грейнджер... всё, чего я сам хочу, — это вжать тебя в эту постель и слышать твои стоны.

— Я повторю, — его голос был низким, сдержанным, но в нём звенела ярость желания. — Ты хочешь этого?

Гермиона не повернулась к нему лицом — дыхание у неё сбивалось, щеки горели, но она едва заметно кивнула.

Серые глаза Драко потемнели. Он задержал дыхание на секунду, а затем тихо, почти с угрозой прошептал:

— Тогда я не буду себя сдерживать.

С этими словами его ладонь скользнула по её спине, медленно, намеренно, оставляя за собой дорожку жара, от которого у неё пробежала дрожь.

Он сделал лёгкий толчок и заполнил её собой до конца. Он был большим. Очень большим и очень твёрдым. Гермиона прикусила губу, ощутила лёгкую боль, но вместе с ней — и новое, незнакомое чувство. Оно было острым, пугающим и манящим одновременно. И всё же она не хотела, чтобы это закончилось. Она хотела идти дальше. Хотела, чтобы он продолжал.

— Ты очень влажная Грейнджер. Поэтому я начну двигаться – простонал он делая следующий толчок.

Здесь и сейчас, в холодных стенах своего дома, он наконец почувствовал её тепло — то самое, которого жаждал так давно.

Он погружался в неё снова и снова, смакуя каждое движение. Она стала его. Её тело принадлежало сейчас ему. Он смотрел, как она дрожит, как её волосы едва колышутся от каждого его движения. Не в силах оторвать взгляда, он понимал: сейчас всё, что существует для него в этом мире, — это она.

Он медленно задрал её сорочку, обнажая спину, и его ладони скользнули по нежной коже. Она была тёплой, живой, и каждый её вздох отзывался в нём самим огнём.

Он надавил ладонью на её спину, и в этом движении не было слов — лишь властный намёк. Она поняла его без объяснений и послушно опустилась ниже, уткнувшись лицом в шёлк простыней, оставив бёдра приподнятыми.

Это возбудило его ещё сильнее. И тогда он, не выдержав, одним движением разорвал тонкую ткань, которая ещё оставалась преградой между ними и отбросил в сторонц . Затем он начал двигаться быстрее и жёстче.

Гермиона хотела повернуть голову к нему, но не решалась — ей было стыдно встретить его взгляд. Но Драко, словно прочитав её мысли, склонился ближе и в полустоне прошептал:

— Посмотри на меня.

И она подняла глаза.

Их взгляды встретились, и он будто утонул в её глазах. Серые зрачки горели огнём, дыхание стало рваным. Его губы изогнулись в тёмной, почти болезненной усмешке, и он прохрипел, едва сдерживая стон:

— Как же ты чертовски прекрасна, Грейнджер... Ты даже не представляешь, правда?

Он не мог оторваться от неё: её лицо раскраснелось, глаза затуманились от страсти, а волосы, растрепанные его движениями, падали на щёки. В этот миг она была воплощением запретного желания, и именно этим сводила его с ума.

Она поймала его взгляд и вдруг увидела в нём не только жадность, но и нечто большее — силу, которая делала её единственной в этот миг. Гермиона впервые ощутила себя прекрасной в его глазах.

На секунду мысль пронзила её, словно холодный укол: что бы сказали Гарри и Рон, если бы увидели её сейчас — дрожащей под руками их врага?

Но эта мысль растаяла так же быстро, как и возникла. Потому что всё, что было в эту секунду, — его глаза, горящие желанием, его руки, обжигающие её кожу, и его движения внутри неё.

Сейчас не было ничего важнее , чем их тела сливающиеся в единое целое.

Она слышала свои собственные стоны и уже не пыталась их сдерживать, она поддалась.

И тут он отстранился. И перевернул её на спину. Раскинув её ноги в стороны, он надавил пальцем на её клитор и лаская его он поцеловал её в губы. Она целовала его в ответ. Затем он убрал руку и вошёл в неё. Она изогнулась под ним и из груди вырвался стон.

Он перехватил её руки за запястья и прижал их к простыням над её головой, не сводя взгляда с её глаз.

Он продолжал двигаться, и каждый его толчок отзывался в ней дрожью. Вдруг его ладонь скользнула ниже, между их телами, находя новые точки, от которых она задыхалась. Гермиона выгнулась навстречу, прерывистый стон сорвался с её губ, а он, глядя в её лицо, словно наслаждался каждым мгновением её отдачи.

И вдруг всё внутри неё словно взорвалось. Волна жара накрыла с головой, прокатилась по телу, лишая её дыхания и разума. Она дрожала в его руках, словно под напором стихии, которую невозможно сдержать. Мир растворился, остались только его губы, его глаза, его тело, и то чувство, которое вырывалось из глубины и поднималось всё выше, обжигая, ломая, освобождая.

Губы Гермионы приоткрылись в сладком стоне, но он тут же накрыл их своим, и они слились в жадном, безудержном поцелуе. Он двигался и ласкал ей своей рукой. Она чувствовала его в себе, она чувствовала его руку внизу, волна удовольствия накрыла её и казалось она просто потеряет сознания от этого жара внутри.

Она застонала громче, чем когда-либо, и этот звук, рваный, полный блаженства и боли одновременно, наполнил тишину комнаты, переплетаясь с потрескиванием огня в камине.

Тогда он обхватил её лицо и всем телом навалился сверху, полностью накрыв её собой.

— Грейнджер... — простонал он ей в самое ухо, его движения были резкими, тяжёлыми, но редкими.

И вдруг он замер, откинув голову назад, дыхание вырвалось хриплым рыком. Всё напряжение, державшее его изнутри, прорвалось наружу, и в эту секунду он был похож скорее на дикого зверя, чем на человека.

Когда всё стихло, Драко тяжело рухнул рядом, прижимая её к себе так крепко, будто боялся отпустить. Его грудь вздымалась от рваного дыхания. А потом, неожиданно для самого себя, он наклонился и поцеловал её — очень нежно, почти бережно, так, словно хотел стереть своей мягкостью ту ярость, что только что бушевала в нём.

Он понимал: он готов был пожертвовать всем — именем, домом, даже собственной жизнью — ради того, чтобы она лежала с ним здесь, на этих простынях, каждый вечер. Готов был отдать ей всё, что угодно, лишь бы она оставалась рядом. Лишь бы была его.

Сейчас он понял: он хотел сделать её Малфой. Хотел видеть её хозяйкой Мэнора — днём непринуждённо болтающей с ним у камина, во время прогулок по саду или за обедом. А вечерами — здесь, в этой спальне, нависать над ней, слушая её стоны, видеть, как капельки пота скользят по её коже.

Его. Только его грязнокровка. Только его Гермиона.

Он понимал, что это — полное безумие. Но, чёрт, если у них получится...

Мысль оборвалась, когда он заметил: она уже уснула у него на груди. Его маленькая мисс-заучка. Такая упрямая, умная, несгибаемая — и сейчас беззащитная, в его руках.