Глава 15. Черный и белый змей

Эрагон медленно шел по длинному, погруженному в полумрак коридору. Или это ему лишь казалось, что он бесконечен — желание оттянуть встречу с отцом заставляло время тянуться мучительно долго. Да, с детства в нем жил страх перед этим бессмертным . Тот самый страх, что отец сам же в нем и взрастил, уверяя, что так и должно быть: сын обязан бояться отца, чтобы стать настоящим мужчиной, и в свой черед продолжить эту традицию. Замкнутый круг.

Сейчас Эрагону было семнадцать — по человеческим меркам, он уже почти взрослый. Он был одним из лучших в школе, развивал свою силу, знания, характер. Страх отступил на задний план, но не исчез. Каждый раз, возвращаясь домой, он не испытывал радости от предстоящей встречи. Мать — да, он всегда был рад ее видеть. Она была заботливой и в меру строгой, но в ее строгости сквозила мудрость, а не желание подавить.

Отцу по наследству перешел трон города Аэлиона. Мать занимала высокую должность в Академии, и когда отец ушел на войну с Адом во славу Шепфа, все бразды правления легли на ее плечи — Эрагон тогда даже не родился.

И вот дверь в его кабинет, массивная и темная, с каждым шагом становилась все ближе. Наконец он замер перед ней. Глубокий выдох. Сжатые кулаки. Тихий стук в полированное дерево.

— Можно войти?

В ответ — лишь гнетущая тишина. Эрагон нахмурился. Из-под двери пробивался свет свечи, значит, отец там. Но на повторный, более настойчивый стук снова не последовало ответа.

«Сам приказал явиться, пришлось пропустить ужин с матерью и сестрой, а теперь молчит...»

— Я вхожу! — громко объявил он и толкнул дверь.

Картина, открывшаяся его взгляду, была занятной. В кабинете, где большую часть пространства занимали полки, уставленные фолиантами, посередине стоял письменный стол. В огромном, явно предназначенном для хозяина кресле, сидел его отец — широкоплечий и высокий, он откинул голову на спинку и спал. Халат сполз, обнажив грудь, покрытую паутиной старых шрамов. Длинные черно-белые волосы рассыпались по плечам. Эрагон замер в нерешительности, но его резкое движение назад заставило половицу предательски скрипнуть.

Отец мгновенно открыл глаза. Его темные, пронзительные зрачки уставились на сына. Эрагон почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Почему так долго? — привычно-строгим тоном спросил отец, выпрямляясь в кресле.

— Прости, отец. Матушка задержала.

Тот неодобрительно покачал головой, но в его голосе не было гнева.— Если матушке ты был нужен, то извиняться не перед кем.

Он легким жестом указал на пространство перед столом.— Подойди поближе.

Эрагон, машинально сложив руки за спиной в выученной позе, подчинился. Неудивительно, что отец уснул — он провел на службе несколько месяцев, почти не бывая дома. Он всегда работал больше, чем отдыхал. Намного больше.

Эрагон встал у стола, ожидая продолжения.

— Знаешь, зачем я тебя позвал?

Юноша молча покачал головой, опустив взгляд.

Отец усмехнулся, уголок его губ криво поднялся.— Знаешь.

Эрагон нахмурился, все еще глядя в пол.— Знаю, — тихо признался он.

— Смотри на меня, — мягко, но непреклонно приказал отец.

Эрагон поднял глаза и встретился с его тяжелым взглядом. Отец откинулся на спинку, не сводя с него глаз, и одной рукой достал из ящика стола что-то маленькое и блестящее. Он поднял предмет перед сыном.

Это был кулон.

— Откуда он у тебя? — голос отца прозвучал грозно и низко.

Эрагон сжал губы, чувствуя, как сердце заходится от тревоги.

Отец с силой швырнул кулон на стол. Металл звякнул о дерево.— Откуда?!

— От твоего сына! — вырвалось у Эрагона, и он тут же испугался собственной дерзости. Но, видя, что отец не прерывает его, продолжил тише: — И моего брата... Это ведь ты подарил этот кулон его матери.

Отец сжал кулон в кулаке, а затем снова бросил его на стол.— Элиор... все-таки все узнал...

Он тяжело поднялся с кресла. Его тень накрыла Эрагона, заставив того невольно отступить на шаг. Но отец отвернулся и подошел к книжному шкафу, начав что-то искать.

— Что он от тебя хотел?— Ничего! Просто... рассказал правду. О том, что мы братья. И после мы иногда общались в школе. Он отдал мне этот кулон... сказал, что он когда-то принадлежал тебе и хранит какую-то память.

Отец резко выдернул с полки толстый том и бросил его Эрагону.— Читай.

Тот поймал книгу. «Великие битвы последнего тысячелетия» — золотом было вытеснено на кожаном переплете.

— Что именно?— Прочти список генералов, командовавших армиями в последних войнах за последние двести лет. В каждом из них ты найдешь мое имя.

Эрагон бегло пролистал несколько страниц и кивнул.— Это правда. Ты великий воин, отец.

Отец усмехнулся, но в его глазах не было веселья.— Когда я и твоя мать были молоды, нас поженили не по нашей воле. Наш брак был... сложным. Но с годами мы научились любить друг друга, пройдя через множество испытаний. И одним из самых тяжелых стала первая война с Адом, еще до твоего рождения. Там я... познакомился с одной девушкой с дальних островов. И совершил ошибку. Твоя мать, — он тяжело вздохнул, — тоже не была идеальна. Возможно, и она ошибалась. Но моя ошибка в том, что от той связи родился сын. Именно тогда я и потерял этот проклятый кулон... Но ты уже почти мужчина, Эрагон. Ты должен понять, что в жизни бывают такие... слабости.

Он подошел вплотную, и Эрагон снова почувствовал его подавляющее присутствие.

— Ты... матери ничего не говорил?Эрагон молча покачал головой.

— Прекрасно, — отец тяжелой, шершавой ладонью взял его за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — У меня есть только один сын. И единственный наследник. Только один.

Внезапно дверь бесшумно открылась. На пороге стояла мать.

— Дорогой? — ее голос прозвучал удивленно и мелодично.

— Ох, прости, что прерываю вас, — улыбнулась она, — но все гости уже собрались, и не хватает только именинника.

Она была ослепительна в своем шикарном вечернем платье, ее длинные белые волосы были убраны изящными заколками.

— Ах, точно... — отец смущенно провел рукой по волосам. — С днем рождения.

Эрагон кивнул, чувствуя, как камень свалился с души.— Спасибо, отец.

Мать мягко взяла его за руку и повела к двери.— Я присоединюсь к вам позже, — сказал отец ее спине.

— Хорошо, — она обернулась, и ее взгляд на мгновение задержался на муже, — мы будем ждать.

И они вышли, оставив отца наедине с его мыслями и старым серебряным кулоном, лежащим на столе, как немой упрек.

***

Тяжелое молчание зала Совета было внезапно разорвано резким движением. Эрагон вскочил с места, и из его ослабевших пальцев чуть не выскользнул холодный металл кулона. Сердце бешено заколотилось в груди, отдаваясь глухим эхом в висках. Словно боясь расплескать последние капли воспоминаний, он медленно, почти благоговейно, опустил его на полированную столешницу.

Опустившись в кресло, он сгорбился, опершись локтями о холодное дерево, и с отчаянием провел ладонями по лицу. За окном давно царила непроглядная тьма, и безмолвие пустого зала давило на уши. Он остался в одиночестве наедине со своей тоской.

«Прошел ровно месяц... — пронеслось в голове, и каждый слог отдавался острой болью. — Целая вечность».

Он отнял руки от лица, пытаясь совладать с накатывающей волной отчаяния. Горькая ирония сдавила горло: «Скоро конец света, а я ее до сих пор не увидел. Черный ворон, не прилетает, а мой верный Амикус возвращается с пустыми когтями. Ни весточки».

Эрагон ловил себя на мысли, что уже третий день не переступал порог собственного дома. Это место  напоминало о пустоте. Он бежал от тишины тех стен. Он с отвращением понюхал рукав мундира — от него пахло пылью, потом и тоской. Одежда была измятой. Но сегодня нужно было собраться с силами. Сегодня в Цитадели ждали гостей из Ада. Мысли о предстоящей встрече вызывали лишь усталое раздражение.

«Хорошо, что здесь есть гостевая душевая», — с облегчением подумал он, заходя в кабинку.

Струи горячей воды обрушились на него, смывая усталость и пыль прошедших дней. Закрыв глаза, он позволил себе расслабиться, и в этот миг воспоминания нахлынули без спроса, яркие и болезненные. Он снова видел ее... Вики. Как они мылись вместе, и вода стекала по ее теплой коже, покрытой причудливой картой былых мучений — шрамами, которые он знал наизусть. Его пальцы мыльно скользили по ним, с благоговением прикасаясь к каждой отметине, словно читая историю ее стойкости. А потом она, с нежностью, которой хватило бы, чтобы растопить лед в его сердце, натирала его спину, ее пальцы задерживались на его собственных шрамах, и в ее прикосновениях был безмолвный вопрос и безграничное участие.

Он вышел из душа, и пар затянул зеркало влажной дымкой. Протерев стекло ладонью, Эрагон замер, вглядываясь в свое отражение. Во взгляде, помутневшем от бессонницы, он искал того человека, каким был раньше.

«Я никогда не спрашивал ее о подробностях заточения, — зазвучал в голове суровый внутренний диалог. — Трусливо прятался за уверенностью, что она не захочет открываться. Ждал, что если сама захочет — расскажет, а если надавлю — она отдалиться. И оказался прав, она была хитрой и умной лисицей, умевшей хранить секреты... Но все же... Все же я не спрашивал. Не искал слов, чтобы дотянуться до ее души. Мне нужно услышать от нее правду, какой бы горькой она ни была».

Его рука, опиравшаяся о стену, сжалась в бессильном кулаке, костяшки побелели. Горькое прозрение жгло изнутри: «Так и знал, что не нужно было отпускать ее с Мальбонте. Я отдал свою пташку в чужие руки, позволил улететь, прикрываясь высокими словами о свободе».

Накинув полотенце на пояс, он вышел на балкон. Ночная мгла уже отступала, уступая место перламутровым тонам зари. И словно по волшебству, в небе появился знакомый силуэт. Амикус, его верный ворон, плавно описал в воздухе несколько кругов и опустился на плечо хозяина, легкий, как прикосновение тени.

«А если подумать... — Эрагон нежно провел пальцем по блестящим перьям на груди птицы, — Вики — действительно такая же пташка. Ей нужны небо и ветер. Она создана для полета. Если улетит — ее сердце неизвестно куда потянется. Но если запереть... если посадить в золотую клетку, даже самую роскошную, она зачахнет. Ее душа умрет первой».

Амикус прикрыл глаза, наслаждаясь лаской, и тихое карканье вырвалось из его горла, словно он понимал каждую мысль. В далекие дни Академии, когда к Эрагону относились с презрением за тень его отца, а знатные ангелы видят в нем лишь угрозу, Амикус стал его спасением. Он был не просто питомцем; он был частью его души, братом, чье сердце билось в унисон с его собственным. Когда Эрагону было горько, птица сидела, нахохлившись, на подоконнике, а в дни редкой радости танцевала в небе. Они были одним целым.

Хороший мальчик, — прошептал Эрагон, и в этих словах была вся его благодарность.

Из глубины раздумий его вывел вежливый, но настойчивый стук в дверь. Слуга принес свежее белье и отутюженный костюм. Одевшись, Эрагон тщательно причесал волосы, пытаясь привести в порядок не только внешность, но и свои мысли. Взгляд в зеркало стал вызовом. Он расправил плечи, глубоко вдохнул и направился в зал Совета.

***

— Месяц остался! — Голос демоницы прозвучал, как удар хлыста, разрезая тягостную тишину зала Совета. Ее ладонь с силой обрушилась на стол, отчего вздрогнули массивные дубовые доски. — Всего один оборот луны до того, как миру придет конец!

— Да, а мы, кажется, совсем сбились со счету, — парировала Ребекка, откинувшись на спинку кресла. Ее руки были скрещены на груди, а в уголке рта покачивалась соломинка, выдавая показное, натянутое безразличие. — Сидим, ждем. Прекрасная стратегия.

— За это время мы не выполнили ни одного условия Матери Жизни, — Элиза говорила с леденящим душу спокойствием, ее горящий взгляд скользнул по каждому присутствующему. — Пора готовиться к Концу Света. Принять его.

В зале воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь тревожным потрескиванием факелов. Каждый ушел в себя, в свои мрачные мысли, в лицо надвигающейся бездны.

— Нельзя так просто сдаваться! — Внезапно громко прогремел Мамон, сжимая свои могучие кулачищи. — Мы должны бороться! До самого конца!

— И как же мы это сделаем, мой дорогой идеалист? — язвительно выдохнула Элиза, изогнув тонкую бровь. — У нас на руках нет ни одного козыря. Колода пуста.

— Вообще-то... есть, — негромко, но четко прозвучал голос Ребекки.

Все взгляды устремились на нее. Элиза медленно, с насмешливым интересом, повернула голову.— Какой же, дорогая?

Ребекка не ответила сразу. Ее взгляд, тяжелый и полный смысла, медленно поднялся и упал на Эрагона, сидевшего неподвижно, как изваяние.

— Моя дочь.

Элиза издала короткий, сухой смешок, полный презрения.

— Извини, я, кажется, ослышалась? Предательница, которая сама и привела нас к освобождению Матери, теперь должна стать нашим козырем против нее? Ты предлагаешь нам сделать ставку на ту, что вонзила нам нож в спину?

Ребекка сделала вид, что не уловила немой укор в глазах Эрагона, продолжая с холодной решимостью:— Именно так. Она — близкая шпионка Чумы. И сейчас она здесь, в наших руках. Если ее отпустить из-под стражи и... допросить. С применением силы. Она должна знать о слабостях Матери или Всадников. У всех они есть. Любая информация, которая приведет нас к ним, сейчас на вес золота.

— Безопасно ли ее освобождать? — озадаченно проворчал Мамон, сомнения читались на его простодушном лице. — Такая тьма в ней сидит...

— Нет, конечно, нет! — воскликнула Ребекка. — Но разве у нас есть выбор? Мы все можем скоро умереть! Риск — единственное, что у нас осталось!

— Я согласна с Мамоном, это безрассудно, — покачала головой Элиза, ее хвост нервно подергивался. — Слишком опасно.

— Эрагон! — Ребекка резко повернулась к нему, и в ее голосе звучал последний призыв, ожидание вердикта. — Решай.

Все замерли. Эрагон медленно поднял голову. Его лицо было бледным и истощенным, но в глазах горела неугасимая боль. Он с такой силой сжал край стола, что дерево затрещало.

— Я согласен... с Элизой и Мамоном, — его голос был низким и хриплым, но каждое слово падало, как камень. — Вики — предательница. Она носит в себе тьму, которую мы даже не можем до конца постичь. Если освободить ее из-под сдерживающей энергии, неизвестно, на что она окажется способна. И... — он замолчал на мгновение, заставляя себя выговорить, — она всегда была лишь их пешкой. Ничего ценного она знать не может. Эта жертва будет напрасной.

Ребекка невольно покачала головой, и в ее глазах вспыхнула яростная обида. Она резко поднялась с места, отодвинув кресло с оглушительным скрежетом.

— Ну что ж, — ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Тогда сидите тут. Сидите в этой позорной клетке, как перепуганные зайцы, ожидая, когда за вами придут на убой. Я же умирать как трусиха не намерена.

И, не оглядываясь, она резко развернулась и вышла из зала, громко хлопнув массивной дверью. Гробовая тишина, воцарившаяся после ее ухода, казалась гуще и тяжелее, чем когда-либо. Она висела в воздухе, как предвестник неминуемого конца.

***

Два дня спустя Эрагон находился в своей спальне. Расслабленная поза — он сидел, откинувшись на спинку кресла, — была обманчива. Внутри все было сжато в тугой, тревожный комок. На нем были лишь простые штаны и белая рубашка с расстегнутым воротником, рукава закатаны до локтей. Волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались прядями, касаясь его щеки. В руках он держал раскрытый фолиант, но слова расплывались перед глазами. С досадой он поправил очки — изящную оправу, которую в последнее время приходилось надевать все чаще. Зрение, никогда не бывшее идеальным, после раны, нанесенной Смертью, предательски ухудшалось, и теперь мелкий шрифт требовал мучительного напряжения.

Амикус, его верный теневой спутник, мирно клевал корм из своей миски, стоя на краю массивного дубового стола. Но внезапно птица встрепенулась. Резким, порывистым движением она взметнулась в воздух и начала метаться по комнате, бесшумно описывая тревожные круги, ее белые крылья задевали воздух, словно предчувствуя бурю.

Эрагон отложил книгу. Первой мыслью было — Амикус хочет на волю, в ночную прохладу. С тихим вздохом он поднялся и распахнул створки балконной двери, впуская внутрь влажный, пронизанный запахом ночных цветов воздух. И тут же замер, инстинкты сработали быстрее сознания. На каменных перилах, сливаясь с темнотой, сидел кот. Абсолютно черный, словно вырезанный из клочка звездного неба, он был неподвижен, и лишь в его глазах, горящих фосфорическим желтым светом, плясали отблески далеких огней. В зубах он держал маленький, туго свернутый клочок бумаги.

Сердце Эрагона пропустило удар, замерло, а затем забилось с такой силой, что отозвалось гулом в ушах. Первая, ослепляющая, как вспышка, мысль — о ней. Только о ней. Но годы тренировок и выучка взяли верх. Он почувствовал его — чужеродный, холодный вибрационный рисунок бессмертной энергии, исходящий от существа. Амикус, зависший в центре комнаты, тоже ощутил вторжение и ответил низким, предупреждающим горловым карканьем.

Рука Эрагона инстинктивно поднялась, пальцы сгруппировались, готовые высвободить сокрушительную волну силы, но... Кот спрыгнул с перил. И в воздухе началось превращение. Тень вытянулась, изогнулась, обрела человеческие очертания, и через мгновение перед ним стояла девочка-оборотень, смущенно переминающаяся с ноги на ногу.

— Кира... — имя сорвалось с его губ облегченным выдохом. Напряжение не ушло, но сменилось настороженным недоумением. — Что ты здесь делаешь?

— Простите, что напугала, — пробормотала она, опустив взгляд. — Я... я принесла вам послание. Она не могла передать его через ворона — его могли перехватить по дороге. А мне... она доверилась.

— Кто... она? — Эрагон нарочито медленно скрестил руки на груди, изображая полное неведение.

Кира лишь изогнула бровь, взгляд ее стал понимающим и чуть насмешливым.— Вики. Конечно.

Эрагон сжал губы, его взгляд прилип к смятому листку в ее руке. В горле запершила горечь. «Почему через тебя?» — хотел он спросить, но вместо этого произнес с притворной холодностью: — Значит, она тебе доверяет.

— Потому что она знает, что я не предам, — просто ответила Кира. — Ладно, мне нужно уходить, пока меня не заметили.

Она резко протянула руку. Эрагон взял письмо. Бумага была теплой от ее ладони, маленькой и плотно свернутой. Кивнув, Кира снова обратилась в черную кошку, мелькнула тенью в дверном проеме и растворилась в ночи.

Эрагон еще какое-то время смотрел в пустоту, сжимая в пальцах драгоценный сверток. Потом, с трудом сглотнув ком в горле, медленно, почти боясь, развернул его. В голове пронеслись десятки мрачных вариантов: прощание, предупреждение, новое испытание. Но там, выведенным знакомым, стремительным почерком, было всего несколько слов:

«Северный летающий остров. Завтра ночью будет пролетать возле Алого водопада. Тогда прилетай»

Улыбка, первая за долгие недели, медленно тронула его губы — не радостная, но полная безмерного облегчения и трепетной надежды. Он еще раз перечитал строки, словно проверяя их на явь, а затем сжал ладонь. Вспыхнула крошечная вспышка ангельского пламени, и бумага обратилась в горстку пепла, унесенную ночным бризом.

— Наконец-то, — прошептал он в темноту.

***

Ночь была бездонной и бархатной, усыпанной бриллиантовой россыпью звезд. Вики лежала на прохладной траве, вглядываясь в бесконечный купол неба. Пальцы сами нашли одинокую травинку, и она машинально начала ее крутить, ощущая подушечками тонкий, жилистый стебель. Мысли путались, как клубок темных нитей. Мальбонте, как всегда, отбыл на соседний парящий остров — обугленный, безжизненный клочок земли, где он в очередной раз пытался совершить ритуал призыва Шепфамалума. Вики в этих попытках не участвовала; ее тело, все еще слабое, медленно восстанавливалось после недавних потрясений. Но старания Мальбонте раз за разом разбивались о молчание древнего духа. Темная энергия, которую он расточал, выжигала и без того скудную жизнь на острове, требуя у природы непомерную плату. А Шепфамалум, казалось, лишь наслаждался этим отчаянным театром, намеренно не отвечая на зов. Создание же Вики, ее внутренний страж, оставалось глухим к этим призывам, будто запертое в самой глубине ее существа.

Вики с тихим вздохом перевернулась на правый бок. Травинка закрутилась быстрее.«Он затаился... — пронеслось в голове. — Готовится к решающему удару. Но какой удар? И что нам делать? Он не хочет говорить...»

Ее взгляд упал на руки, на едва заметные, но стойкие следы, оставленные на ее коже и в ауре очищающей энергией Эрагона. Они были похожи на бледные шрамы — напоминание о другой жизни, о другой силе.

Внезапно послышались мерные, твердые шаги. Вики вздрогнула и села, сбрасывая с себя оцепенение. Из ночной мглы возник Мальбонте, неся в руках охапку сухих веток.— Нужно разжечь костер. Ты до сих пор не научилась контролировать температуру тела, — его голос прозвучал ровно, без упрека, как констатация факта.

— Уже могу, — возразила Вики, но тут же почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

— У тебя мурашки по телу, — заметил он, бросая ветки в подготовленное углубление.

Вики взглянула на свои предплечья. «И правда... Странно. Телу будто холодно, а разум этого не понимает». Разлад между физическим ощущением и ментальным восприятием был одним из многих странных последствий ее нынешнего состояния.

Мальбонте щелчком пальцев возжег пламя. Огонь жадно лизнул сухую древесину, они сидели друг напротив друга, разделенные трепещущей стеной тепла и света. Вики знала — им обоим нравилось смотреть на огонь. Это был побочный эффект долгого пребывания в кромешной тьме; глаза и душа, лишенные света, теперь жадно впитывали его, находя в танцующих языках пламени нечто сродни гипнозу.

Этот остров был тем самым местом, где она когда-то приходила в себя после выхода из темницы. Она помнила, как Мальбонте, тогда такой же изможденный и молчаливый, заботился о ней. И сейчас его забота, хоть и лишенная нежности, была столь же неукоснительной. Он сидел, уставившись в огонь, руки сложены на коленях. Вики не знала наверняка, о чем он думает, но могла догадаться.

«Он ведь неделю питал меня своей собственной энергией, чтобы я смогла хотя бы ходить...» — мысль пронзила ее острой иглой. Она опустила взгляд, чувствуя прилив жгучего, неловкого стыда. «Я даже не поблагодарила его...»

Молча, она протянула ему то, что осталось от ее пайка — кусок грубого хлеба.— Тебе тоже нужно поесть. Ты тратишь много сил каждый день.

Мальбонте лишь отмахнулся, его взгляд не отрывался от пламени.— Я уже съел утром все, что мне нужно для восстановления. Это твое. Я едва чувствую твою энергию, — он нахмурился. — Если Шепфамалум действительно пропитал тебя силой темницы, она должна была быть оглушительной. Однако все забрала... энергия Эрагона.Его челюсти непроизвольно сжались, едва он произнес это имя, будто вкус его был горьким.

Вики безразлично кивнула, пряча разочарование.— Как знаешь.

Устало положив голову на колени, она укуталась в собственные мысли. «И к чему это я?.. Он ведь все это делает только ради выгоды. Не более того...»

— «Не только», — тихий, но отчетливый голос прозвучал у нее в голове, заставив вздрогнуть. Хлеб выпал у нее из рук и бесшумно упал на траву.

— Когда ты успел залезть мне в голову? — выдохнула она, чувствуя, как горит лицо.

— Ты сама меня в нее пустила, — невозмутимо ответил он. — Из-за слабости твоей энергии читать твои мысли мне слишком легко.

— И как много ты успел услышать за сегодняшний вечер? — в ее голосе прозвучала тревога.

Мальбонте молча подбросил в костер новую охапку хвороста.— Достаточно... — наконец он поднял на нее взгляд, и в его глазах, отражавших пламя, читалась не привычная суровость, а что-то похожее на понимание. — Не кори себя. Мы оба отбывали срок в темнице. Мы знаем, что это такое, в отличие от остальных. Знаем, как странно пробовать на вкус обычную еду после столетий крови и тьма.Чувствовать ветер на коже, тепло солнца, красоту звезд... и свет костра. Но мы не стали прежними. Время изменить нас уже ушло. Наша цель близка, и теперь нам нужно вспомнить наши самые темные и жестокие стороны, чтобы довести начатое до конца.

Вики медленно кивнула, его слова ложились на душу тяжелым, но верным грузом.— Ты прав.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.— Ах, да. Я передал письмо.

Глаза Вики расширились.— Уже?!

— Да. Сейчас самое подходящее время.

В ее взгляде на мгновение вспыхнул живой, почти забытый огонек надежды, а затем она сдержанно ухмыльнулась.— Ладно... Ложись спать.

Не говоря больше ни слова, Вики поднялась и направилась к одинокой палатке. Забравшись внутрь, она укуталась в простеганное одеяло, но не для того, чтобы согреться. Она пыталась укрыться от навязчивых мыслей, от чувства стыда и от трепетного ожидания, что с каждым ударом сердца приближало ее к завтрашней ночи.

***

Закат догорал, растягивая лиловые тени по краю острова. Воздух был неподвижен и тих, словно сама природа затаила дыхание. И тогда он появился.

Сначала это был лишь силуэт вдали, но с каждым его шагом сердце Вики сжималось все сильнее. Эрагон. Он пришел. На нем был темный дорожный плащ, и когда он подошел ближе, он медленно, почти церемонно, расстегнул его и бросил на валун рядом. Теперь он стоял перед ней в простой темной рубашке и штанах, без регалий власти, почти что уязвимый. Это заставило ее сердце сжаться еще больнее.

Они молчали. Секунды растягивались, наполненные гулкой тишиной, более красноречивой, чем любые слова. Она видела в его глазах бурю — гнев, боль, усталость и то неуловимое, что тянуло его сюда, против его собственной воли.

И она не выдержала. Желание прикоснуться к нему, убедиться, что он настоящий, было сильнее страха. Она сделала робкий шаг вперед. Потом еще один, протянув к нему руку.

— Не подходи ближе, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. Его рука взметнулась, создавая невидимый барьер между ними. — Не сейчас. Сначала я хочу услышать. Объяснись, Вики. Дай мне что-нибудь, что я смогу понять. Или, хотя бы, попытаться простить.

Ее рука бессильно опустилась. Она отступила на шаг, ощущая холод его тона как физический удар. Она кивнула, собираясь с мыслями. Ей нужно было найти нужные слова. Последний шанс.

— Ты думаешь, у меня был выбор? — начала она тихо, глядя куда-то в сторону, на багровеющее море. — Ты видишь лишь финал, Эрагон. Ты не видел начала. Всадники... они не просто сила, это стихия. Их нельзя было остановить, их можно было только... направить. Как лавину. Если бы я не стала их рулевым, их острием, они пошли бы напролом. Через твои города. Через твоих людей. Через тебя.

Она посмотрела на него, ее глаза блестели.— Да, я встала на их сторону. Я надевала их маску, говорила их словами. Но каждый их шаг, который казался тебе ударом в спину, был результатом моих расчетов. Я пыталась минимизировать ущерб, зная, что ты будешь меня ненавидеть. Зная, что ты увидишь только предательство.

«Прости, что снова лгу»

Она сделала паузу, ее голос дрогнул.— Самый страшный удар... это когда смерть убилМими. Ты думаешь, я этого хотела? Каждый день в той темнице я прокручивала этот момент. И знала, что даже если я выйду, я никогда не смогу смотреть в глаза Элизы и Мамона.

Эрагон слушал, не двигаясь. Его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз что-то шевельнулось — не понимание, нет, но, возможно, тень сомнения в черно-белой картине мира, которую он выстроил.

— Ты просила доверия, — наконец сказал он, и его голос был усталым. — Но сама действовала втайне. Ты взяла на себя право решать, что для меня лучше. Что для этого мира лучше.

Его слова были холодны и безжалостны. Она увидела, что стена, которую она пыталась пробить, все еще неприступна. Отчаяние сдавило ей горло. Слова кончились. Осталось только чувство.

Не думая больше ни о чем, не боясь быть оттолкнутой, она снова шагнула вперед и обняла его. Прижалась щекой к его груди, вдохнула его знакомый запах его кожи.

Он напрягся, как струна. Его руки повисли в воздухе. Она чувствовала, как он хочет ее оттолкнуть, как каждая клетка его тела требует отбросить предательницу. Но вместо этого его руки медленно, почти против его воли, поднялись и сомкнулись у нее на спине. Сначала слабо, потом все крепче, пока он не впился пальцами в ткань ее платья, прижимая ее к себе так, будто хотел сломать.

Он оторвался от нее, его дыхание было прерывистым. Он прижал ее к стволу старого дерева, и его губы обрушились на ее губы. Этот поцелуй не был нежным. Это была битва. Это было наказание и отчаянная попытка доказать, что она все еще здесь, что она реальна. В ответ она издала сдавленный стон и ответила ему с той же яростью. Ее язык встретился с его, пылко и требовательно. Она обвила ногами его бедра, буквально запрыгнув на него, и он, поддерживая ее под бедра, легко понес ее, не разрывая поцелуя, к уже готовому костру, чье пламя начинало разгораться, озаряя их сцены предстоящей ночи.

***

Пламя костра отбрасывало танцующие тени на их сплетенные тела. Прошло несколько часов, и начальная яростная жажда сменилась глубоким, томным горением. Они лежали на мягком покрывале, и Вики была прижата спиной к груди Эрагона. Его сильные руки обнимали ее, одна ладонь лежала на ее животе, прижимая ее к себе, а другая ласкала ее грудь, пальцы ловко кружили вокруг затвердевшего соска, заставляя ее выгибаться и тихо стонать.

Он медленно, почти лениво двигался внутри нее, каждый неспешный толчок заставлял волны удовольствия растекаться по всему ее телу. Его лицо было утоплено в изгибе ее шеи и плеча, губы касались ее горячей кожи. Он закрыл глаза, погруженный в ощущения, и его дыхание было глубоким и прерывистым; он сдерживал стоны, но они слышались в каждом его выдохе, горячем и влажном на ее коже. Он был полностью поглощен ею, ее запахом, ее звуками, ее теплом.

Затем, без слов, он перевернул ее, уложив на спину. Он оказался над ней, заслоняя звездное небо, и его глаза, темные и бездонные, были полны такой смеси желания и боли, что у нее перехватило дыхание. Он снова вошел в нее, и теперь его движения стали более целеустремленными, более требовательными.

— Скажи, — его голос прозвучал низко и хрипло, губы в сантиметре от ее. — Скажи, что все это... только ради меня.

Игривая улыбка тронула ее запекшиеся губы. Она покачала головой, с наслаждением наблюдая, как в его глазах загорается огонек раздражения и страсти.— Нет, — прошептала она, намеренно томно. — Я делаю это ради себя.

Он замер, замедлив свои движения до мучительного, едва уловимого покачивания. Волна наслаждения отхлынула, оставив после себя лишь щемящее, неудовлетворенное желание.— Вики... — его предупреждение прозвучало как мольба.

Она видела, как он страдает, как его тело напряжено до предела. Ее собственная плость кричала от потребности, и ее игра достигла предела. Она приподнялась, опершись на локти, и приблизила свое лицо к его, так близко, что их ресницы почти соприкасались.

— Все, — выдохнула она, глядя прямо в его глаза, и в ее голосе не осталось и тени насмешки, лишь чистая, обжигающая искренность. — Все, что я делаю... с этого момента и до самого конца... будет только ради тебя.

Она произнесла эти слова, едва касаясь его губ своими, вкладывая в них обещание и клятву, которую не решалась дать при свете дня. И в ту же секунду он сдался, его сдержанность рухнула, и он захватил ее губы в новом, еще более жгучем поцелуе, его бедра вновь задвигались в полную силу, унося их прочь от слов, в бездну чистого, безудержного чувства.

Внезапно, с силой, которую он в ней не подозревал, Вики перевернула их, оказавшись сверху. Теперь она правила ритмом, ее бедра двигались в соблазнительном, почти невыносимом танце. Эрагон откинул голову на покрывало, его грудь высоко вздымалась в такт ее движениям. Его обычно безупречные волосы были мокрыми и растрепанными, а в темных глазах плясали отблески костра и неподдельная, животная страсть. Его руки лежали на ее бедрах, большие пальцы впивались в ее упругую плоть, скорее направляя, чем контролируя.

— Быстрее... — его голос был хриплым шепотом, полным отчаяния и наслаждения. — Вики, быстрее, я не могу больше...

Именно тогда она замедлилась, до мучительно ленивых, едва уловимых покачиваний. Она заставила его открыть глаза и встретиться с ее взглядом, влажным и торжествующим.

— Тогда пообещай, — прошептала она, наклоняясь так близко, что ее грудь касалась его, а губы скользнули по его щеке. — Обещай, что примешь любые мои действия. Какими бы они ни были.

Он застонал, пытаясь заставить ее ускориться нажимом рук на бедра, но она была непреклонна.— Это... это слишком, — выдохнул он, зажмурившись. — Ты... ты безумная девушка. Ты можешь сделать что угодно.

— И все это будет ради тебя, — парировала она, ее дыхание горячим веером касалось его кожи. — Всегда. Только ради тебя.

— Нет... Я не могу этого сказать... — он пытался бороться, но его тело предавало его, жажду завершения.

Она снова замедлила и без того неторопливый ритм, доводя его до грани безумия. Он открыл глаза, и в его взгляде была настоящая мольба. И в этот миг Вики почувствовала головокружительную власть. Власть над этим могущественным существом, которое сейчас трепетало под ней.

И тогда он сдался. Он потянул ее к себе, и его губы прижались к ее уху.— Хорошо... — прошептал он, и в его голосе была тяжелая, но безоговорочная капитуляция. — Я принимаю. Я беру на себя ответственность... за любые действия своей безумной девочки.

Эти слова стали для нее разрешением, магическим заклинанием, сломавшим последние преграды. С тихим победным стоном она резко ускорилась, ее движения стали быстрыми, яростными и безошибочными. Он встретил ее ритм, его руки впились в ее бедра, и они рухнули в пучину экстаза вместе, их рты слились в жгучем, соляном поцелуе.

Обессиленные, они рухнули на покрывало, их тяжелое дыхание постепенно утихало, сливаясь с потрескиванием костра. Сознание Вики уплывало, ее тело было тяжелым и удовлетворенным. Последнее, что она запомнила перед тем, как погрузиться в глубокий, исцеляющий сон, — это его лицо. Он лежал на боку рядом с ней, опираясь на локоть, и его темные, теперь спокойные глаза с неподдельной нежностью и тихим изумлением любовались ее спящим профилем в свете угасающих огней.

***

Когда она проснулась, они лежали рядом, обнаженные, под бесчисленным одеялом звезд. Воздух был прохладен, но их тела все еще хранили тепло недавней страсти.

— Что ж, — тихо проговорил Эрагон, его голос был слегка хриплым. — Похоже, ты быстро восстановила силы. В тебе даже слишком много... энергии.

В его тоне сквозила насмешка, но в ней не было былой колкости. Скорее, усталая нежность.

Вики улыбнулась, глядя в темное небо.— Скажи спасибо Мальбонте. Его старания не прошли даром.

Имя, словно холодная капля, упало между ними. Эрагон нахмурился.— Шепфа... Мы так стремительно бросились друг к другу, что я даже не спросил... Где сейчас твой покровитель?

— Не волнуйся, — она повернула голову к нему. — Он улетел по своим делам. До утра его не будет.

— Это к лучшему, — отрезал Эрагон, и в его глазах мелькнула тень ревности. — Ему не следует видеть тебя такой.

«Такой»... Слово повисло в воздухе. Вики замерла, и в ее разум хлынули липкие, неприятные воспоминания. Образы служения, подчинения, боли. А затем пришло осознание, ясное и оглушительное. В каком она виде сейчас? Растрепанная, расслабленная, желанная. Счастливая. И, возможно... любимая. Мальбонте никогда не видел ее такой. Все, что было между ними, было пропитано горечью долга, мукой Шепфамалума, холодным расчетом. С Эрагоном всё было иначе. Это было жарко, хаотично, болезненно, но... настоящее.

Ее размышления прервало резкое движение. Эрагон внезапно наклонился над ней, поставив руки по обе стороны от ее головы. Его взгляд, еще несколько секунд назад спокойный, стал напряженным и подозрительным.

— Почему ты замолчала? — спросил он, вглядываясь в ее лицо. — Ты что-то скрываешь? О нем?

Вики мягко коснулась его щеки, пытаясь развеять его внезапную тревогу.— Я ничего не скрываю.

Но ее слова, казалось, не убедили его. Он замер, его челюсть напряглась. В его глазах шла внутренняя борьба.— Я всегда хотел это сделать, но сдерживался, — проговорил он наконец, и его голос стал низким, почти опасным. — Однако сейчас... Ты позволишь?

— Делай что хочешь, — прошептала она, завороженная переменой в нем.

Его глаза сверкнули в темноте. Он наклонился и поцеловал ее, но это был не нежный поцелуй. Он был властным, заявляющим о правах. Затем его губы скользнули вниз, по линии ее подбородка, шеи... и он укусил ее. Не сильно, не до крови, но достаточно ощутимо, чтобы она вскрикнула от неожиданности и странного возбуждения. Он отстранился, с удовлетворением разглядывая небольшую отметину на ее коже.

— Так-то лучше, — ухмыльнулся он, и в его улыбке было что-то первобытное, дикое. Он поднялся и начал одеваться, его движения вновь стали собранными и властными.

Вики села, смущенно проводя пальцами по следу от его зубов. Она наблюдала, как он накидывает плащ, поправляет прядь волос. Он посмотрел на небо, где звезды уже начинали бледнеть.

— Мне пора, — сказал он, его голос вновь обрел привычную твердость.

Он повернулся к ней, и на его лице промелькнула последняя, быстрая улыбка. Он подошел, коротко, почти по-деловому поцеловал ее.

— Передавай привет Мальбонте, — бросил он через плечо, и в этих словах прозвучал безошибочный, ледяной вызов.

***

Мальбонте, казалось, не заметил свежей отметины на ее шее. А если и заметил, то это явно не вызвало в нем ни малейшего интереса. Его мысли были заняты другим — изнуряющим истощением, что высасывало из него силы день за днем. Пока Вики восстанавливала свою энергию в объятиях Эрагона, Мальбонте тратил свою на ритуалы.

Теперь роли поменялись. Пришло время Вики заботиться о нем. У него часто поднималась температура, его могучее тело сотрясала дрожь, и Вики бегала от небольшого лесного озера к их лагерю, принося воду, чтобы обтереть его горячий лоб. Она поила его травяными отварами, уговаривала съесть хоть немного, пока жар не отступал и в его глазах не возвращалась привычная, хоть и уставшая, ясность.

И каждый раз, едва придя в себя, он тут же отмахивался, его голос звучал хрипло и раздраженно:— Не стоило тратить на это силы. Я справлюсь сам.

Но Вики не могла поступить иначе. Чувство долга — странное, запутанное — связывало ее с ним.

— Мы сейчас в одной лодке, — как-то вечером тихо сказала она, сидя с ним у костра. — Он начал сниться мне. Почти каждую ночь. Возможно, он скоро ответит на призыв.

— Тогда я отправлюсь к нему завтра же, — отозвался Мальбонте, не отрывая взгляда от пламени.

— Но я подумала... раз он является мне в снах, может, он хочет, чтобы это я с ним связалась? Чтобы я тратила свою энергию?

— Нет, — его ответ был резким и категоричным. — Просто метка на твоем теле служит ему якорем. Через нее посылать сны — что ему, что шептать на ушко — легче простого.

Вики скептически хмыкнула.— А почему у тебя его нет? Твоей метки?

Мальбонте застыл. Его пальцы непроизвольно сжались, костяшки побелели. Он уставился на огонь, и в его глазах промелькнула тень чего-то старого и болезненного.— Она была... — проронил он так тихо, что слова почти потонули в треске поленьев.

Вики резко повернулась к нему, глаза расширились от изумления.— Что ты сказал?..

— Уже поздно, — он грубо прервал ее, поднимаясь на ноги. Его тень, огромная и колеблющаяся, легла на стену палатки. — Я спать. И тебе советую лечь пораньше. Завтра ведь твой «верный ангелочек» явится. Нужно как следует отдохнуть.

«Верный ангелочек». Фраза прозвучала с ледяной насмешкой. Вики горела от любопытства, жаждала расспросить его о том, что он обронил, но знала — сейчас Мальбонте захлопнется, как раковина. Все пути к его прошлому были надежно запечатаны.

Он скрылся в палатке. Вики еще несколько минут сидела у догорающего костра, вглядываясь в звезды и пытаясь осмыслить услышанное. Потом, с тяжелым вздохом, она последовала за ним внутрь, оставляя снаружи лишь ночной ветер и тайну, витавшую в воздухе.

***

На следующую ночь Эрагон прилетел, как и обещал. Вики, подобно верному псу, ждала его весь вечер, и ее сердце учащенно забилось, когда его темный силуэт отделился от ночного неба. Он принес с собой не просто еду — он принес целый пир: сочные фрукты, ароматный хлеб и даже небольшой сосуд с Глифтом, устроив нечто, отдаленно напоминающее свидание в этом заброшенном уголке мира.

Они сидели у костра, и Вики устроилась между его ног, прислонившись спиной к его груди, ощущая тепло его тела сквозь тонкую ткань одежды. Его руки обнимали ее, и в этой простоте было больше близости, чем во всей их прошлой страсти.

Внезапно, разглядывая припасы, она заметила спелую клубнику. Ее губы растянулись в хитрой улыбке. Она взяла одну ягоду и, не оборачиваясь, протянула ее ему через плечо.— Съешь это с моих рук, — сказала она, пытаясь придать голосу повелительные нотки.

Эрагон усмехнулся и покорно потянулся к угощению. Но в последний миг Вики резко отдернула руку. Он промахнулся, и на его лице отразилось комичное удивление, тут же сменившееся озорным огоньком в глазах. Он принял вызов. Снова и снова он пытался поймать неуловимую ягоду, а Вики, наблюдая за его тщетными попытками и смешным, сосредоточенным выражением лица, не могла сдержать смех. Он прорвался наружу — звонкий, искренний, тот самый, что рождается только от чистой, беззаботной радости.

Когда она, наконец, открыла глаза, вытирая слезы, то увидела, что Эрагон не пытается больше поймать клубнику. Он просто смотрел на нее, склонив голову набок, и его взгляд был непривычно мягким и задумчивым.

— Что? — смущенно спросила Вики, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Ничего, — тихо ответил он. — Просто мне нравится твой смех. Я скучал по этому звуку.

Эти слова заставили ее сердце забиться чаще, а по щекам разлился румянец, который она была рада, что скрывает полумрак.

С тех пор Эрагон стал прилетать раз в несколько дней. Эти визиты стали для Вики глотком свежего воздуха, и ей отчаянно хотелось, чтобы они повторялись чаще, но давить на него она не смела. Она понимала, что он разрывается между долгом и этим новым, хрупким чувством, и ценила каждую украденную у мира минуту.

Во время одного из таких визитов он, обнимая ее, рассказал о проблемах в Цитадели. О Ребекке, которая в четвертый раз пыталась проникнуть в пустую камеру Вики, и о том, что охрана у пустого помещения отвлекает слишком много ценных ресурсов.

— Мама все не уймется, — ответила ему тогда Вики, и в ее голове, как по волшебству, уже начал складываться четкий, дерзкий план. Уголки ее губ тронула едва заметная улыбка.

***

Резкий скрежет ключа в замке нарушил тишину. Дверь с глухим стуком открылась, впустив в темноту квартиры полосу света из коридора, которая тут же исчезла, захлопнувшись. В пустом, непроглядном пространстве отчетливо прозвучали шаги на каблуках.

Ребекка, не включая свет, на ощупь положила ключи на тумбочку, сняла пиджак и аккуратно повесила его на вешалку. Затем, с тихим стоном облегчения, похожим на тот, что издают люди, избавившись от долгой боли, сбросила каблуки. Босиком она прошла к мини-бару, налила в хрустальный бокал порцию Глифта и, сделав глоток, произнесла, стоя спиной к гостиной:

— И долго ты собираешься отсиживаться в темноте и наблюдать?

Щелчок пальцев — и на журнальном столике зажглась небольшая лампа. Ее мягкий свет не освещал всю комнату, но был достаточен, чтобы выхватить из мрака фигуру, сидящую на диване. Вики непринужденно закинула ногу на ногу, развалившись в кресле и положив руки на его спинку. Ее взгляд был пристально устремлен на мать.

Ребекка медленно развернулась.— Как давно он тебя отпустил? — спросила она без предисловий.

Уголки губ Вики дрогнули в холодной улыбке.— Ты все поняла с самого начала. Зачем тогда эти спектакли? Чтобы поставить его в неловкое положение?

— Чтобы члены совета наконец-то начали думать своими головами, а не слепо повиноваться одному, — парировала Ребекка, отпивая еще глоток. — Перед лицом Матери мы все равны. Люди, ангелы, демоны.

Она окинула дочь оценивающим взглядом.— Как тебе удалось пробраться сюда?

— Признаюсь, было нелегко, — Вики пожала плечами. — Но, учитывая, что я не в розыске и мало кто знает мое лицо, оставалось лишь использовать силу метки, чтобы подавить свою энергию. Это было сложнее всего.

— Какая метка? — настороженно спросила Ребекка.

Вики молча показала ей тыльную сторону ладони. Знак был едва заметен в полумраке.— Как ты уже догадалась, это не Чума оставила этот след.

Ребекка хотела задать еще вопрос, но Вики резким жестом остановила ее.— Ты хотела меня видеть, чтобы получить информацию. Я ее даю... Если ты еще хочешь пожить, советую помалкивать и ждать подходящего момента.

Ребекка язвительно изогнула бровь, допивая Глифт.— И что это за «момент»? Когда Матерь Жизни придет и всех нас перебьет? Ты думаешь, она пощадит тебя за службу Всадникам?

— Нет, — холодно ответила Вики. — Но я так же заинтересована в ее уничтожении, как и ты.

— Ничего не понимаю, — отрезала Ребекка, ставя пустой бокал на бар.

— Поймешь. Совсем скоро.

Вики поднялась с дивана. Ее движение было плавным и беззвучным, как у хищника. Ребекка инстинктивно сжала спинку кресла, ее пальцы побелели.

— Я знаю, ты хочешь меня убить, — тихо проговорила Вики. — Можешь не скрывать этого.

— А я вроде бы и не скрывала, — парировала Ребекка. — Но если я убью тебя сейчас, а потом сама умру... Какой в этом смысл?

Вики распахнула створку. Ночной ветер ворвался в комнату, заколебав пламя в камине.— Я сказала все, что хотела. Не лезь в дела Эрагона. Он знает, что делает... И я знаю, чего хочу.

С этими словами она шагнула в пустоту, растворившись в ночи.

***

Сознание возвращалось к Вики обрывками — сначала как запах гнили и влажного камня, потом как холод липкой черной жижи, в которой она лежала. Она не чувствовала ног. Воспоминание о том, как слуги Шепфамалума методично ломали ее кости по его молчаливому приказу, пронзило разум острой, нефизической болью. Она пыталась сопротивляться руками — и в ответ они были обращены в кровавое месиво.

Все это время он сидел на своем троне из спрессованной тьмы и наблюдал. Его бесстрастный взгляд был хуже любого удара. Иногда, для его развлечения и услады собравшейся толпы, ритуал мук обретал иную, еще более отвратительную форму, стирая последние границы ее достоинства. А в конце ее просто убивали.

Она возрождалась в том же озере слизи, среди слуг, чьи обличья были пародией на человеческие. Они говорили на языке древней тьмы, и их единственной целью было снова и снова бросать ее в этот ад. Каждое новое рождение она встречала уже с целыми, но закованными в невидимые цепи руками и ногами. Воля Шепфамалума была законом: если он желал, чтобы боль осталась с ней как память, так и происходило.

Схватки стали ее вечным состоянием. Двое слуг. Нападение. Боль. Унижение. Ее душа, затопляемая тьмой, медленно наполнялась не ею, а чем-то иным — концентрированной, жгучей ненавистью. Прошли десятилетия, может, века. И однажды она не просто отбилась. Она убила. Первого. Потом следующего. Она делала это снова и снова, не чтобы избежать прежней агонии, но чтобы увидеть в их глазах тот же ужас, что когда-то был в ее. И чтобы поймать в холодном взгляде Отца, наблюдающего с трона, ту самую искру... одобрения.

Но однажды, после сорока восьми побед подряд, его терпение лопнуло. Тишина в зале взорвалась его гневным рыком. Он впервые покинул трон, его исполинская тень накрыла ее. Приказав подойти, он схватил ее за волосы и с силой погрузил в ледяные воды черной реки.

Она задыхалась, легкие горели, инстинкт заставлял биться в его железной хватке. Он вытаскивал ее на грань потери сознания и снова погружал. Сотни раз. Тысячи. Это был новый урок — не дышать. Не надеяться. Не бороться.

И в конце концов, она смирилась. Когда его пальцы снова впились в ее волосы, она уже не сопротивлялась. Она лишь покорно закрыла глаза, ожидая очередного конца в ледяной черноте, понимая, что сама смерть стала для нее лишь временным перерывом в вечном цикле страданий. Ее окончательным поражением стала не боль, а безразличие.

***

Вики резко поднялась с подушки, ее тело содрогалось в посленочной лихорадке. Грудь вздымалась в попытке поймать воздух, а по коже, липкой от холодного пота, бежали мурашки. Она с силой провела руками по лицу, словно пытаясь стереть остатки кошмара, вцепившегося в сознание.

«Шепфамалум... Он снова заставляет меня переживать это. Снова и снова. Чтобы я не забывала. И эта проклятая метка... она горит, как раскаленное железо».

Она вздрогнула, когда чья-то рука легла на ее плечо, но тут же узнала знакомое прикосновение, запах, исходивший от Эрагона. Тело, напряженное до предела, мгновенно откликнулось на его присутствие, дрожь пошла на убыль.

— Снова кошмар? — его голос был тихим и хриплым от сна. Он мягко поцеловал ее в лоб. — Ты вся горишь.

— Прости, что разбудила, — прошептала она, все еще не в силах полностью прийти в себя.

Эрагон лишь отрицательно покачал головой, и его волосы, шелковистые и прохладные, коснулись ее обнаженного плеча.— Если бы я мог забрать все твои плохие воспоминания и принять их на себя...

— Тебе и своих хватает, — с горькой усмешкой выдохнула она.

Она откинулась спиной на его грудь, позволяя его объятиям укутать себя, как защитным коконом. Эрагон положил подбородок ей на макушку, и его дыхание выровнялось в такт с ее собственным.

— Мне тоже раньше снились кошмары, — тихо признался он. — Того дня... когда я нашел своих родителей. Их тела... И каждый раз после этого горела метка. Словно... — он провел пальцем по воздуху рядом с ее собственным знаком, — ... словно она — корень всей этой боли.

Вики уткнулась лицом в его волосы, ища в них спасения от преследующих ее образов.— У меня так же. Прямо сейчас она ужасно горит... будто вся моя душа заточена именно в этом месте. — Она сжала его руку. — Если бы можно было просто... избавиться от нее...

И тут ее осенило. Мысль была отчаянной, почти безумной, но в ней была искра надежды. Она резко отстранилась и развернулась, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Так в этом и есть ответ! Нужно от нее избавиться! Если... если просто вырезать ее вместе с кожей? Навсегда!

Эрагон нахмурился.— О чем ты говоришь, Вики?

Не слушая его, она сорвалась с пола и через мгновение вернулась, сжимая в дрожащей руке острый кинжал.— Кожа регенерирует, да? Но, возможно, уже без метки? Мы должны хотя бы попытаться! Ты должен мне помочь!

Она опустилась перед ним на колени, ее взгляд был полон отчаянной мольбы.— Пожалуйста.

Эрагон медленно накрыл ее руку с кинжалом своей ладонью.— Вики... я не могу.

— Почему?! — в ее голосе зазвенели слезы. — Если я избавлюсь от метки, то избавлюсь и от кошмаров, и от его влияния! Я получу ту свободу, о которой ты сам говорил!

— Если бы все было так просто, я бы сделал это сотни лет назад, — его голос прозвучал устало и печально.

— Но я думала... Водопад на том острове — он священный! Первое творение на небесах! Мальбонте использует его воду в своих ритуалах. У меня есть немного. — Она достала маленький флакон. — Если смочить лезвие... Может, получится? Мы должны попробовать!«Я знаю, что во мне говорит отчаяние. Но я больше не могу так».

Видя, что его лицо все еще оставалось непроницаемым, она придала своему выражению жесткую решимость. Она потянулась к своей одежде.— Тогда я сделаю это без твоей помощи, — заявила она, натягивая последнюю деталь.

Ее руку тут же перехватила его железная хватка.— Нет, — прозвучало тихо, но неоспоримо. — Я помогу. Но при одном условии: сначала ты вырежешь мою метку. Потом я — твою.

Вики с удивлением посмотрела на него, видя в его глазах ту же боль и ту же отчаянную надежду. Она медленно кивнула.— Хорошо. Согласна.

***

Они сидели у костра, одетые и собранные, но атмосфера была звенящей от напряжения. Вики вылила содержимое флакона на клинок, и жидкость, искрясь священной энергией, стекла по холодной стали. Пальцы ее сжали рукоять так, что костяшки побелели. Перед ней Эрагон расстегнул рубашку, обнажив кожу с ненавистным знаком.

— Я понимаю, ты думаешь, что после всего пережитого боль тебе не страшна, — его голос был непривычно тихим. — Но когда лезвие коснется плоти, ощущения будут... особенными. Острее, чем ты можешь представить. Ты должна это понимать.

«Зачем ты говоришь это сейчас, прямо перед тем, как я причиню тебе боль?» — пронеслось в голове у Вики. Она сомкнула веки, пытаясь собраться с духом.

— Я просила тебя сделать это с собой. Зачем ты ввязался?

Эрагон откинулся на локти, его взгляд был тяжелым и пронзительным.— Потому что я не смогу причинять тебе боль, не разделив ее с тобой.

Слова повисли в воздухе, и Вики почувствовала укол вины. Чтобы заглушить его, она переместилась, усевшись сверху на него, ощущая под собой напряжение его мышц. Она провела пальцами по контуру метки, чувствуя, как под кожей пульсирует энергия.

«Он сейчас подавляет свою силу... Но когда я начну, боль заставит его выпустить ее наружу».

Решительно выдохнув, она приставила острие к его коже. Подняв взгляд, она увидела, что он смотрит только ей в глаза, не отрываясь.

— Ты уверен? — снова спросила она, ища в его взгляде малейшую тень сомнения.

— А ты? — парировал он.

Это заставило ее нахмуриться. И, не дав себе передумать, она надавила. Лезвие вошло в плоть у головы змеи. Эрагон резко, почти беззвучно, выдохнул, и все его тело на мгновение окаменело.

— Все хорошо? — ее собственный голос прозвучал чужим.

— Да... Продолжай.

Она повела лезвие дальше. На безупречной коже выступила алая черта. Эрагон побледнел, его взгляд стал остекленевшим, уставленным куда-то сквозь нее.

«Нужно быстрее!»

Она резко провела еще одну линию, и тело под ней вспыхнуло жаром. Его рука, горячая и влажная, впилась ей в талию, и Вики почувствовала, как та дрожит.

«Черт... Это невыносимо».

Она видела, как он стискивает зубы, как боль искажает черты его лица, которые он тщетно пытался сохранить бесстрастными.

«Еще быстрее!»

Повинуясь внезапному порыву, она наклонилась и прижалась губами к его губам — отчаянная попытка забрать его муку, отвлечь, принять ее в себя. Эрагон на мгновение застыл, а затем ответил на поцелуй с такой же яростью. По его торсу, а теперь и по ее штанам, струилась теплая кровь. Пока их рты были слиты воедино, а сознание Эрагона затуманилось, Вики резким, точным движением довела разрез до конца.

Он дернулся, и его зубы впились ей в нижнюю губу, а пальцы вдавились в ее талию так, что она едва не вскрикнула. Но она не дрогнула, завершая начатое. Отстранившись, она отбросила в сторону окровавленный лоскут кожи.

Эрагон опустил взгляд на свой живот, где зияла свежая рана. Он с трудом выдохнул:— Было не так больно, как ра....как я ожидал.

Вики лишь горько усмехнулась и протянула ему окровавленный кинжал. Он был смертельно бледен, и она знала — он держится из последних сил, чтобы не потерять сознание.

Он взял ее дрожащую руку, на тыльной стороне которой змеилась ее собственная метка.— Не бойся. Я сделаю все быстро.

Его окровавленная ладонь коснулась ее щеки, а губы снова нашли ее губы в коротком, соленом поцелуе. Затем он приставил лезвие к ее коже.

В тот же миг Вики дернулась. Шепот, на время отступивший, обрушился на нее с новой силой. Ядовитая злоба Шепфамалума хлынула через край, и метка на ее руке вспыхнула ослепительным, обжигающим огнем, который, казалось, выжигал ее изнутри. Она вжалась в Эрагона, цепляясь за него как за единственную опору в этом хаосе боли.

Он ответил на ее порыв, углубляя поцелуй, а его свободная рука скользнула с ее щеки на шею, заставляя ее откинуть голову. Вики тяжело, с надрывом выдохнула. Но его движения были быстрыми и точными — еще один резкий рывок, и второй окровавленный лоскут полетел рядом с первым.

Мир поплыл перед глазами Вики, краски расплылись в багровую пелену.— Надо... перевязать... — попыталась она выговорить.

Но Эрагон резко привлек ее голову к своему плечу. Их тела пылали, а сознание уплывало прочь, уносимое шквалом разделенной агонии.

— Да... — лишь успел прошептать Эрагон , и его дыхание смешалось с её.

Их силы иссякли одновременно. Они рухнули на землю, на окровавленную ткань, и тьма поглотила их, принося долгожданное, пусть и временное, забвение.

***

— Вики... — ее имя прозвучало как тревожный шепот, и чья-то рука сдавила ее плечо, настойчиво встряхивая.

Она что-то пробормотала во сне, переворачиваясь на бок. «Мальбонте... опять будит на завтрак...»

Мысль пронеслась обрывком, и тут же ее пронзило осознание. «Стоп. Какой еще Мальбонте? Где Эрагон?»

Она резко села, глаза широко распахнулись. Перед ней на корточках сидел Мальбонте, его лицо было напряжено до предела. Повернув голову, она увидела Эрагона, который как раз протирал глаза, явно тоже только что проснулся. На улице уже светило утро.

— Сколько мы проспали? — голос Эрагона был хриплым от сна.

— Не знаю. Когда ты прилетаешь к Вики, я всегда возвращаюсь под утро. Сейчас я прилетел и нашел вас... и это. — Он резким движением головы указал на пепелище костра, где лежали два темных, обугленных лоскута плоти. — Что вы тут устроили, Вики? — его тон стал суровым и повышенным.

— То, что мы делали, не дает тебе права говорить с ней в таком тоне, — холодно парировал Эрагон, медленно поднимаясь на ноги.

— Это не тебе решать, Эрагон.

Они начали перебрасываться колкостями, голоса становились все громче. А Вики, все еще в ступоре, подняла руки к лицу. Единственное, что она начала слышать сквозь нарастающий гул, — это пронзительный свист в ушах.

— Получилось... — выдохнула она, и дыхание ее перехватило.

Она резко дернула головой в сторону Эрагона. Тот замер на полуслове, уставившись на ее бледное, искаженное смесью ужаса и надежды лицо. Она смотрела только на него, на то место, где должна была быть его метка.

— Ее нет... — прошептала она. — Метка исчезла.

На ее губах появилась широкая, почти безумная улыбка.— У нас получилось!

Она вскочила на ноги и, не обращая внимания на Мальбонте, стала показывать ему свою руку.— Метка Шепфамалума! От нее получилось избавиться! Смотри!

— Вики... — снова попытался вмешаться Эрагон, но она его не слышала.

— Вики! — на этот раз его голос прозвучал резко и властно.

Она обернулась. Эрагон смотрел на нее с бездной сожаления в глазах.— Посмотри на мою шею.

Не понимая, она шагнула к нему. Эрагон откинул длинные волосы, и она увидела. Увидела белую, словно выжженную изнутри, змею, которая плотным кольцом обвила его шею, будто готовая в любой миг сжаться и задушить.

Вики отшатнулась, глаза ее расширились от шока. Она тут же прикоснулась к собственной шее и услышала — отдаленный, но отчетливый шепот вернулся, многократно усиленный.«Нет... Нет, этого не может быть... Но как... Почему?»

Она вцепилась в свои волосы, сжимая их в кулаках до боли.— Как же так... — ее голос сорвался на шепот.

Испуганно отпрянув, она почувствовала, как тьма внутри нее, взбешенная попыткой изгнания, заклокотала и забурлила, пытаясь вырваться наружу. Ее глаза начали заполняться непроглядной чернотой, и казалось, все ее естество переполнилось ею, тогда как от Эрагона исходила леденящая аура, к которой не хотелось прикасаться.

— Ну почему?! — крик вырвался из ее груди.

Она начала рвать на себе волосы, потом швырнула первую попавшуюся под руку вещь — стеклянный сосуд, который, к ее ярости, не разбился, а лишь отскочил. По ее венам заструилась тьма, заполняя собой каждую клеточку, каждую мысль.«Кровь и боль», — прошептал ее собственный, искаженный голос в голове. «Может, убить кого-то? Станет легче? Удовлетворишь ли ты тогда Шепфамалума?»

«Нет. Ты знаешь, что ты ему нужна для другого. Успокойся, Вики», — прозвучал в ее сознании холодный, властный голос Мальбонте.

«Черт! Я даже не могу заблокировать проход в собственную голову! Я такая жалкая!»

Она начала крушить все вокруг, опрокидывая и ломая вещи в слепой ярости.

«Успокойся, пока я не применил силу», — снова предупредил Мальбонте.

«Ха! Напугал! Ну давай, попробуй!» — мысленно выкрикнула она в ответ.

Эрагон все это время молча наблюдал, но Вики кожей чувствовала, как сила копится вокруг него, готовая в любой миг обрушиться.

Тьма окончательно затмила ее разум. Вики отступила на самый край острова.

— Вики! — их голоса слились воедино, и оба бросились к ней.

— Нет! — она выставила вперед руку, и барьер из чистейшей тьмы взметнулся перед ними, непроницаемый и угрожающий.

Она перестала сдерживаться. Спину ей пронзила знакомая боль, и из воздуха, с шелестящим звуком рвущейся плоти, за ее спиной расправились огромные крылья из тени.

— Не подходите! Никто! — ее голос прозвучал надтреснуто, но с непререкаемой властностью.

Она оттолкнулась от земли, мощный взмах крыльев поднял ее в воздух.— Мне нужно побыть одной.

И, не оглядываясь, она устремилась в небо, оставляя за спиной двух мужчин.

***

           Мальбонте и Эрагон, больше не видя спину Вики, медленно развернулись друг к другу. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанной враждой.

— Ты... что ты натворил? — голос Мальбонте был низким и опасным.

— Я сделал то, о чем она меня умоляла, — ответил Эрагон, внешне сохраняя ледяное спокойствие. Но внутри него бушевала буря. Сила Шепфа, пробужденная и разъяренная, бурлила в его жилах, как это было давным-давно — странные, давно забытые ощущения, от которых стыла кровь.

Эрагон сделал шаг в ту сторону, куда улетела Вики.

— Она сказала, что хочет побыть одна. Ты не найдешь ее, пока она сама этого не захочет, — бросил Мальбонте, преграждая ему путь не физически, но всем своим существом.

— Со мной она захочет, — уверенно парировал Эрагон.

— Говоришь так, будто хорошо ее знаешь, — язвительно усмехнулся Мальбонте. — То, что вы спите вместе, не значит, что ты что-то для нее значишь. И уж тем более не значит, что ты можешь ее изменить или управлять ею.

— А ты-то прекрасно ее знаешь, — ядовито ответил Эрагон.

— Да, знаю. В отличие от тебя, я знаю, что она чувствует и что переживает. Потому что мы похожи. Слуге Шепфа не понять этого.

— Да? Прошлой ночью на ушко она говорила мне совсем другое.

Слова прозвучали как пощечина. Мальбонте стиснул зубы, и его рука резко рванулась вперед. Шар темной энергии с оглушительным ревом помчался в Эрагона. Тот успел выставить светящийся щит, но сила удара была такова, что его отбросило назад, в ствол ближайшего дерева. Воздух вырвался из его легких с хрипом. Эрагон, тяжело дыша, прислушался к бушующей внутри силе. Его глаза вспыхнули ослепительным светом.

Он выпрямился и шагнул вперед, выходя из тени деревьев. Мальбонте, не медля, выпустил еще один сгусток тьмы, но на этот раз шар, едва коснувшись щита Эрагона, бесследно рассеялся. Прежде чем Мальбонте успел собрать новую атаку, Эрагон всего лишь повел рукой. Из земли, с шелестом, вырвались белые, полупрозрачные щупальца чистой энергии и впились в конечности Мальбонте, сковывая его.

Мальбонте напрягся, пытаясь усилием воли разорвать путы. Щупальца затрещали, на грани разрушения, но Эрагон лишь сильнее сжал кулак — и хватка стала несокрушимой.

Эрагон с холодной ухмылкой приблизился к своему противнику.

— Ты так ослаб, тратя силы на бессмысленные ритуалы ради Шепфамалума, что не можешь сразиться даже со мной, — его голос был тихим и унизительным. — А ведь несколько минут назад я был без сознания. Ты жалок.

Эрагон поднял с земли свой плащ, отряхнул его и расправил могучие крылья. Щупальца света ослабли и растворились в воздухе. Мальбонте, потеряв опору, тяжело рухнул на колено.

— Но против Матери Жизни мы все жалки, не так ли? — вдруг произнес Эрагон, и в его голосе не было уже торжества, лишь горькое осознание.

Он протянул Мальбонте руку. Тот, после мгновенного колебания, принял ее и поднялся.

— Я улетаю. А ты... лучше проследи, чтобы Вики не натворила ничего необратимого.

Мальбонте тяжело выдохнул, отряхиваясь.— Я ловил ее мысли перед тем, как она улетела... — он сделал паузу, а Эрагон замер, внимательно вглядываясь в его лицо. — Ничего фатального. Ей просто... нужно побыть одной и все обдумать.

Эрагон медленно кивнул. Больше не сказав ни слова, он мощно оттолкнулся от земли и взмыл в небо, оставив Мальбонте на опустевшем острове.

***

Эрагон бесшумно приземлился на холодный камень своего балкона, словно тень, возвращающаяся в свое логово. Воздух в спальне был неподвижен и прохладен, резко контрастируя с остатками адреналина и боли, что все еще пульсировали в его крови. Он медленно, почти механически, начал снимать с себя одежду. Рубашка, пропитанная потом и его собственной кровью, прилипла к ране на животе, и он сдержал стон, отрывая ткань от свежезатянувшейся, но все еще злойшей плоти.

Он зашел в душ, и ледяные струи обрушились на него, смывая не только грязь и кровь, но и воспоминания о ночи — жар костра, соленый вкус ее губ, хруст плоти под лезвием и ее дикий, отчаянный взгляд перед тем, как она улетела. Он стоял, уперевшись руками в стену, позволяя воде течь по его спине, пытаясь смыть с себя и это чувство — всепоглощающую, удушающую тревогу за нее.

«С ней все будет в порядке? Где она сейчас? Что, если эта ярость, эта тьма...»

Он резко выключил воду, прервав ход мыслей. Вытершись насухо, он облачился в простые темные штаны и тесную рубашку, ткань неприятно коснулась свежей метки на шее. Подойдя к зеркалу, он откинул голову, изучая новое клеймо. Белая змея, казалось, жила своей жизнью, обвивая горло с первобытной грацией.

«Нужно смириться. Пташка... улетела. Вернется ли?» — мысль была горькой. «Или она все же змея? Хитрая, скользкая, знающая каждую щель. И яд... да, яд в ней определенно есть. Яд сомнений, яд страсти, яд той самой тьмы, что теперь горит и во мне из-за неё».

Он с силой выдохнул, натягивая пиджак, стараясь скрыть и рану, и метку под строгой тканью.

«Пташка или змея... неважно. Я хочу запереть ее. Спрятать от всех, от самого мира, в месте, где ключ буду держать только я. Чтобы больше никогда не видеть этот ужас в ее глазах и не знать этой боли разлуки».

Жестокая, эгоистичная правда этого желания заставила его сжаться внутри. Но он знал — не может. Не должен.

В этот момент на перилах балкона с легким шорохом перьев приземлился Амикус. Его зоркие глаза сразу же уловили напряжение в позе хозяина, неуловимый запах крови и боли, витавший в воздухе. Птица не издала ни звука, но ее весь вид был немым укором и напоминанием.

И Эрагон все понял. Взгляд его упал на хронометр на каминной полке. Стрелки безжалостно показывали, что утро уже вступило в свои права.

«Черт. Я опаздываю на совет».

Последний раз он бросил взгляд в зеркало, поймав отражение бессмертного, разрывающегося между долгом и желанием, между порядком и хаосом. Выпрямив плечи и надев маску непроницаемого спокойствия, он развернулся и вышел из комнаты, оставив за собой призраков ночи и тихое карканье Амикуса, провожавшего его в новый день.

***

Когда Эрагон вошел в зал совета, тяжелые дубовые двери с глухим стуком закрылись за ним, окончательно отсекая его от мира личных тревог и бурлящей внутри него силы Шепфа. Воздух в зале был густым и звенящим. Все члены совета, обычно погруженные в свои свитки или тихие беседы, уже были в сборе. Они стояли тесной группой, их голоса, обычно сдержанные, сейчас звучали резко и тревожно, споря о чем-то с повышенными тонами. При его появлении разговор резко оборвался, и десятки пар глаз устремились на него — в них читалось не просто ожидание, а нечто большее: страх и какое-то странное, почти виноватое недоумение.

«Что происходит? Что я пропустил?» — молнией пронеслось в голове Эрагона. Его собственное опоздание, обычно вызывающее лишь раздражение, сейчас казалось ничтожным на фоне всеобщей напряженности.

И тут произошло нечто, что заставило его внутренне насторожиться сильнее. Ребекка, которая все последние дни держалась отчужденно и холодно, молча наблюдая за ним из дальнего угла, вдруг поднялась со своего места. Ее каблуки отстучали резкую дробь по мраморному полу, нарушая гробовую тишину. Она пересекла зал и, не говоря ни слова, протянула ему сверток из плотного, желтоватого пергамента. Не письмо — скорее, свиток, скрепленный печатью из черного воска, на котором оттиснут символ, от которого у Эрагона похолодела кровь. Знак Матери Жизни.

Он взял свиток, и в тот же миг в зал вошел гонец в ливрее Цитадели и, низко склонив голову, объявил то, что, видимо, все уже знали:

— Нас вызывают. Матерь Жизни ждет ответа.

Путь к обители Создательницы был молчаливым шествием к эшафоту. Эрагон, Люцифер и их немногочисленная свита — все они, некогда могущественные правители своих миров, сейчас были всего лишь подсудимыми. Зал Матери был лишен роскоши; это был бесконечный простор, уходящий в туманную даль, и в центре его — простой каменный трон. А вокруг — ее Стражи.

Матерь Жизни сидела неподвижно. Ее лицо не выражало ни гнева, ни разочарования — лишь бездонную, вселенскую усталость. Она смотрела на них, и казалось, видит не их, а лишь тени грядущих событий. Минуты тянулись, как расплавленное стекло.

И тогда она заговорила. Ее голос был тихим, но он проникал в самое нутро, в каждую клетку, в самую душу, не оставляя места для сомнений или надежды.

— Вы не оправдали надежд, — прозвучало как приговор. — Мир, что я вам доверила, вы довели до хаоса. Ангелы, демоны, люди... Вы все рвались к власти, к превосходству друг над другом.

Она медленно обвела их своим взглядом, и в этот миг в сознании каждого вспыхнуло ясное, неоспоримое знание. Все искусственные барьеры, все сотворенные различия рухнули. Генетический код ангела, демоническая сущность, хрупкая природа человека — все было переписано, выровнено до единого, общего знаменателя.

— Отныне вы равны, — произнесла она, и это было не благословение, а проклятие. — Равны в своем ничтожестве. Равны в своем финале.

В воздухе повисла пауза, густая и зловещая.

— Через день, — ее слова упали, как гильотина, — вас всех ждет Смерть. Цикл завершен.

И все стало ясно. Абсолютно, безоговорочно ясно. Все интриги, все войны, вся любовь и вся ненависть — все это оказалось пылью на скрижалях вечности. Они стояли перед своей Создательницей не как правители или воины, а как приговоренные, у которых отняли не только будущее, но и саму их уникальную сущность. Оставалось лишь ждать, когда часы пробьют последний час для всех — и для ангела, и для демона, и для человека.