Глава первая - Кофе, сарказм и немного мести

Будильник не просто звенел — он ввинчивался в мозг с энтузиазмом отбойного молотка. Семь утра. Худшее время, придуманное человечеством.

Я нащупала телефон под подушкой и с третьей попытки попала по кнопке выключения. В комнате стояла густая, почти осязаемая темнота. Плотные шторы не пропускали ни капли серого рассвета, и на мгновение в голове мелькнула предательская мысль: «А что, если просто не пойти? Сказать, что заболела?». Мир за пределами одеяла казался холодным и совершенно излишним. Никто не умрет, если Ким Хаён проспит пару лекций. В конце концов, диплом — это просто бумага, а здоровый сон — это инвестиция в ментальное здоровье.

Но старая половица под кроватью предательски скрипнула, когда я все же свесила ноги на пол. Привычка оказалась сильнее лени. Я попыталась встать грациозно, как героини дорам, но в реальности просто запуталась в одеяле и едва не вписалась лбом в косяк.

Отличное начало.

В ванной меня ждал традиционный утренний сюрприз: вода была бодряще ледяной. Настолько, что челюсть свело после первого же умывания.

— Серьезно? Опять? — пробормотала я, обращаясь к крану. — Мы так не договаривались. Ты должен согревать, а не устраивать здесь филиал Арктики.

Зеркало я игнорировала намеренно. Вид заспанной девчонки с гнездом на голове, которое не взял бы даже самый отчаянный стилист-парикмахер, вряд ли мог поднять настроение. Хотя, если быть честной, даже спросонья я не выглядела безнадежно.

Я быстро выудила из шкафа свою «броню» — школьную форму. Тёмная ткань пиджака выгодно подчеркивала бледность кожи и линию плеч, которую я обычно старалась скрыть за объёмными вещами. Расчесав длинные, почти угольно-чёрные волосы, я позволила им тяжелыми волнами рассыпаться по спине. У меня были мягкие черты лица, но взгляд — даже когда я просто смотрела на зубную щётку — всегда казался немного отстранённым и глубоким. Тёмные, выразительные глаза и четкий контур губ создавали образ, который окружающие часто принимали за высокомерие, хотя на деле это была просто усталость от ранних подъёмов.

Юбка казалась подозрительно короткой (то ли я выросла за ночь, то ли это всё тот вчерашний поздний перекус), а пиджак, наоборот, висел на плечах чуть свободнее, чем положено. Я застегнула пуговицы, чувствуя себя в этой одежде кем угодно, только не примерной ученицей.

На кухне я едва не наступила на кроссовку, брошенную с вечера. Чуть не исполнив сальто назад, я в последний момент ухватилась за край стола.

— Убьюсь в собственной квартире, и полиция решит, что это из-за немытой посуды, — проворчала я под нос.

Холодильник дребезжал, как старый грузовик, везущий кирпичи по разбитой дороге. Внутри обнаружилось полбанки арахисовой пасты и подозрительно грустный кусок хлеба. Быстро соорудив тост, я встала у окна.

За стеклом разворачивалась привычная драма: соседка снизу, госпожа Пак, тащила по двору сопротивляющегося мопса. Бедный пес в ярко-розовом комбинезоне с рюшами упирался всеми четырьмя лапами в мокрый асфальт. Он смотрел прямо в мое окно с таким видом, будто молил: «Брось в меня тостом и вызови службу спасения животных». Я сочувственно кивнула ему через стекло. Мы оба сегодня были жертвами обстоятельств и этого серого утра, только на мне была форма, а на нем — розовые кружева. Еще неизвестно, кому из нас повезло меньше.

Я доела тост, аккуратно стряхнула крошки с юбки и бросила взгляд на часы. Если я выйду сейчас, то, возможно, даже успею не просто добежать, а дойти до ворот школы, сохранив остатки человеческого достоинства и не растеряв по пути учебники.

Телефон коротко вибрировал в кармане, когда я уже запирала дверь, сражаясь с заедающим замком.

Дживон: «Жду у ворот. Поторопись, если хочешь, чтобы латте не превратился в айс-кофе. Хотя, судя по прогнозу, он скорее превратится в кусок льда».

Я хмыкнула, пряча телефон, и прибавила шагу. Утренний воздух приятно холодил лицо, окончательно выбивая остатки сна.

У школьных ворот, как всегда, бурлила жизнь: младшеклассники с огромными рюкзаками носились друг за другом, сонные старшеклассники лениво плелись к дверям, а где-то в стороне дежурные заставляли кого-то переобуваться. Дживона я увидела сразу. Он обладал редким талантом — выглядеть абсолютно невозмутимым в эпицентре любого хаоса.

Он стоял, небрежно привалившись плечом к металлическому столбу ворот. Школьный пиджак, который на большинстве парней висел мешком или топорщился, на нём сидел так, будто Дживон только что сошёл со страниц каталога, хотя я знала, что он вряд ли потратил на сборы больше пяти минут. Каштановые волосы, вечно слегка взлохмаченные ветром, падали ему на лоб, почти закрывая глаза, но он даже не пытался их поправить.

В его облике всегда была какая-то правильная симметрия: прямой нос, чёткая линия челюсти и эти его глаза цвета темного дерева — внимательные, чуть насмешливые, будто он знал о мире что-то такое, чего остальные ещё не успели понять. На фоне серого бетонного забора и унылых школьных стен Дживон казался слишком «чётко прорисованным» — яркое пятно реальности в моём затуманенном утре.

Прислонившись к перилам, он крутил в руке картонный стакан с ярким логотипом моей любимой кофейни. Заметив меня, он не просто кивнул, а как-то понимающе прищурился.

— Ты опоздала на три минуты и сорок секунд, Ким Хаён, — вместо приветствия произнес он, протягивая мне стакан. — Я уже начал прикидывать, в какой монастырь ты решила податься на этот раз. Судя по причёске — в какой-то очень богемный.

— Доброе утро, Пак Дживон. Во-первых, это не опоздание, а стратегическая задержка. А во-вторых, в монастырях не подают латте с двойным сиропом, так что я передумала в самый последний момент, — я приняла напиток, едва не застонав от удовольствия, когда горячий картон обжег пальцы. Это тепло было самым живым ощущением за всё утро.

Я сделала первый глоток. Корица, ваниль и именно та доза сахара, которая заставляет мозг наконец-то включиться. Мой личный сорт легального антидепрессанта.

— Боже... я готова выйти за этот кофе замуж. Прямо здесь, у ворот школы. Ты будешь свидетелем?

Дживон тихо рассмеялся — тот самый низкий, мягкий смех, который всегда заставлял меня чувствовать себя немного спокойнее. Он оттолкнулся от перил и пошел рядом со мной, подстраиваясь под мой шаг.

— Эй, полегче. Я вообще-то стоял в очереди пятнадцать минут, пропуская вперед вопящих первоклашек. Могла бы выразить благодарность курьеру, а не просто планировать свадьбу с неодушевленным предметом.

— Спасибо, курьер Пак. Твоя жертва не будет забыта, — я искоса взглянула на него. — У тебя вид слишком бодрый для человека, у которого первая пара — литература, а следом — контрольная по химии. В чем секрет? Ты продал душу кофейному демону?

— Секрет в том, что кто-то из нас двоих должен сохранять адекватность, пока второй пытается не врезаться в столб из-за недосыпа, — он слегка задел моё плечо своим, заставляя меня чуть пошатнуться. — Ну что, Хаён, готова штурмовать знания или мне стоит сбегать за вторым стаканом, чтобы ты не уснула прямо на плече учителя Кима?

Я почувствовала, как внутри наконец-то разливается настоящее тепло — и дело было уже не в обжигающем латте. Мир вокруг перестал казаться серым и колючим. Пока рядом был Дживон с его вечными подколами и теплым кофе, этот день был... почти терпимым.

— Давай обойдемся одним. Но предупреждаю: если я начну засыпать и ронять голову на парту, ткни меня ручкой. Только не в глаз.

— Постараюсь выбрать менее жизненно важную часть тела, — улыбнулся он, открывая передо мной тяжелую входную дверь школы. — Прошу, Ким Хаён. Нас ждут великие дела и ужасно скучные параграфы.

В школе ничего не менялось. Те же бесконечные коридоры с запахом мокрого линолеума, те же лица, те же шорохи сплетен, текущие фоновой музыкой. Я проходила мимо. У меня было достаточно собственных тараканов в голове, чтобы не впускать туда чужих.

На первой паре — литературе — воздух в кабинете казался застывшим. Учительница Пак монотонно диктовала задание: придумать альтернативный финал для повести о трагической любви. Я лениво чертила на полях тетради, пока не скосила глаза в тетрадь соседа.

Дживон, не поднимая головы, с абсолютно серьезным лицом строчил о том, как главный герой бросает всё, заводит фудтрак и уезжает в Пусан жарить креветки. Я не выдержала. Уткнулась лбом в сложенные на парте руки, содрогаясь от беззвучного смеха.

Дживон искоса взглянул на меня. Одно из его серебряных колец в ухе тускло блеснуло в свете ламп.

— Что? — шепнул он, едва шевеля губами. — Кулинарный блог — это достойный финал. Лучше, чем топиться в пруду.

Я только сильнее зажмурилась, пытаясь не выдать себя хрюкающим звуком. Учительница подняла бровь, но промолчала. Нам с Дживоном прощали многое — возможно, потому что мы были слишком безнадежны для исправления, за то учились на отлично.

На перемене к нам присоединилась Хёри. Она возникла из толпы, как яркая вспышка: неоновое худи поверх формы, рюкзак, живого места на котором не осталось от наклеек, и улыбка, способная растопить арктические льды.

— Привет, солнышки! — пропела она, обхватывая меня за плечи. Хёри была единственной, кому я позволяла так себя называть. — Кофе в столовой сегодня напоминает сточную воду, — предупредила я, пока мы шли к раздаче. — Зато пирожки с картошкой сегодня выглядят так, будто их испекли в этом столетии, — отозвался Дживон, привычным жестом поправляя лямку моего рюкзака.

Мы устроились за дальним столом. За нами хвостом приплелись друзья Дживона — шумная компания, спорящая о вчерашнем матче так громко, будто от этого зависел исход мировой истории. Я лениво ковыряла вилкой рис, когда пространство вокруг нашего стола вдруг... похолодало.

Появился он. Чон Чонгук.

Если бы у высокомерия было лицо, оно бы выглядело в точности как у него: безупречно уложенные черные волосы, расстегнутая верхняя пуговица рубашки и взгляд человека, который только что купил эту школу и теперь решает, не снести ли её к чертям. На обложке моего личного ада он занимал бы центральное место.

Чонгук остановился прямо у нашего стола, удерживая поднос так, будто это был королевский скипетр.

— Решила отпраздновать свой триумф липким рисом, Ким Хаён? — начал он, и в его голосе зазвенела та самая ядовитая вежливость. — Наслаждайся, пока можешь. Мы оба знаем, что твои девяносто восемь баллов поматематике — это просто статистическая погрешность. Удача любит дураков, не так ли?

Я медленно подняла на него глаза.

— Девяносто восемь баллов — это результат трех бессонных ночей и анализа пяти сложных примеров, Чонгук. А твои девяносто семь — это, видимо, результат излишней самоуверенности. Тебе не жмет второе место? Говорят, от него портится характер.

Чонгук наклонился чуть ближе, поставив поднос на край нашего стола так громко, что стаканы звякнули.

— Мне не жмет. Мне просто любопытно, как долго ты сможешь держать эту планку, прежде чем перегоришь. Ты ведь так стараешься казаться идеальной, что у тебя даже позвоночник, наверное, стальной. Расслабься, Хаён. Запишись на йогу или... не знаю, сходи на свидание. А то скоро начнешь цитировать задачки и циферки во сне.

За столом воцарилась тишина. Дживон, сидевший рядом со мной, медленно сжал кулак. Его взгляд стал острым, как бритва.

— Чон, иди ешь свой обед за другой стол, пока он не остыл, — вкрадчиво произнес Дживон. — Твоё присутствие плохо влияет на моё пищеварение.

Я едва заметно коснулась колена Дживона под столом, призывая его к спокойствию. Чонгук даже не посмотрел на него. Его целью была я.

— А ты, я смотрю, нашла себе верного телохранителя? — Чонгук снова переключил внимание на меня, и в его глазах вспыхнул опасный азарт. — Не суть. В следующий раз я не просто догоню тебя, а заставлю забыть, как выглядит первая строчка рейтинга.

Я поднялась. Медленно. Неспешно. Расправила плечи, чувствуя, как школьный пиджак плотно облегает фигуру.

— Я ни за кого не прячусь, Чонгук. Просто ты настолько шумный, что отвлекаешь меня от действительно важных вещей. Например, от этого чая.

Я взяла стакан. Он был еще горячим. Я смотрела Чонгуку прямо в глаза — в эту бездну амбиций и скрытой злости.

— Ты так печешься о моей «идеальности»... — я сделала вид, что хочу сделать глоток, но в последний момент рука нарочито «дрогнула».

Половина содержимого стакана — сладкого чая с ароматом корицы — выплеснулась прямо на его белоснежную рубашку. Пятно расплывалось стремительно, окрашивая дорогую ткань в грязно-желтый цвет.

— Ой, — я округлила глаза в притворном испуге. — Похоже, ты так сильно на меня давишь своей аурой победителя, что у меня начался тремор. Прости, Чон. Кажется, твоя безупречность только что начала течь.

Чонгук замер. Он смотрел вниз, на мокрую ткань, и я видела, как на его шее забилась жилка от ярости.

— Ты хоть понимаешь, что это за рубашка? — выдохнул он сквозь зубы.

— Понимаю, что теперь она идеально подходит к твоему настроению — такая же испорченная, — я сделала шаг к нему, сокращая дистанцию до минимума. — Учись проигрывать красиво, Чонгук. Утром ты проиграл мне балл, а сейчас — чистоту своей формы. Что будет завтра?

Хёри за столом не выдержала и прыснула в кулак.

— Нокаут! Чон, беги в прачечную, а то сахар застынет, и ты станешь памятником.

Чонгук посмотрел на меня. Долго. Остро. Его ярость внезапно трансформировалась в нечто иное — в холодный, расчетливый интерес. Он криво усмехнулся, стряхнул каплю чая с манжета и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из столовой.

Остаток дня пролетел в тумане. Я сидела на последнем уроке, рисуя в тетради гибрид пингвина и летучей мыши. Когда прозвенел звонок, мы с Дживоном вышли на школьный двор. Солнце наконец пробилось сквозь тучи, золотя крыши.

Дживон остановился у ворот, там же, где утром.

— Это было эффектно, — тихо сказал он, глядя на меня. — Но теперь он от тебя не отвяжется. Ты ведь знаешь?

— Пусть попробует, — я поправила рубашку.

Дживон улыбнулся — той самой улыбкой, которая предназначалась только мне. Он подошел ближе, и на мгновение мир вокруг замер.

— До завтра, принцесса, — прошептал он и невесомо коснулся губами моего виска. От него пахло парфюмом и немного сигаретным дымом.

Дома было тихо. Лапша из микроволновки, учебник и мягкий свет настольной лампы. Я лежала в кровати, глядя в потолок, и почему-то вспоминала не поцелуй Дживона, а тот странный, изучающий взгляд Чонгука в столовой.