Начало конца

За окном мелькали золотые ожерелья фонарей, размазанные дождём по стеклу в длинные, грустные полосы. Я сидела, прижавшись лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как всё тело ноет после той адской, прекрасной инициации в гараже. Каждый мускул помнил его прикосновения — и грубые, и нежные.

Мы приехали. Дом стоял тёмным силуэтом на фоне ещё более тёмного леса, лишь одно окно на втором этаже светилось тусклым жёлтым пятном — Билл, наверное, не спал. Том заглушил двигатель, и наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя по крыше. Он вышел, обошёл машину и открыл мне дверь. Его рука, протянутая, чтобы помочь мне выйти, была твёрдой и уверенной. Я приняла её, и мои пальцы впитали в себя остаточное тепло его ладони.

В прихожей было темно и тихо. Он щёлкнул выключателем, и мягкий свет настольной лампы разлился по комнате.

— Иди в душ, — сказал он тихо, его голос был хриплым от усталости.

Я кивнула и побрела наверх, был слышен его голос внизу — он с кем-то говорил по телефону, его тон был жёстким, деловым. «Завтра в пять... проверить периметр... никаких сбоев».В спальне я включила свет и заперла за собой дверь ванной, хотя знала — этот замок никогда не удержал бы его, если бы он захотел войти. Но сейчас я нуждалась не в защите от него, а в защите от самой себя, от хаоса чувств.

Я повернула кран, и горячая вода хлынула мощными, почти болезненными струями. Пар быстро заполнил пространство, затуманил зеркало, скрыв от меня своё отражение — разбитое, с синяками на шее и пустыми глазами. Я скинула с себя грязную, пропахшую потом и им одежду.

Я шагнула под кипящие струи. Вода была почти обжигающей, но мне хотелось именно этого. Я запрокинула голову, и вода, словно маленькие горячие иглы, забилась в волосы, потекла по лицу, смешиваясь со слезами, которые я наконец позволила себе пролить. Я стояла так, дрожа, чувствуя, как напряжение медленно покидает плечи, спину, каждую клеточку.

И вдруг я ощутила тепло. Не от воды. Чьи-то большие, сильные руки легли на мои бёдра сзади. Я не вздрогнула. Я знала, что это он. Тихо, без стука, он вошёл, как призрак, как тень, которая всегда будет преследовать меня.

Его руки скользнули вверх по моим бокам, обхватывая талию, и он медленно, нежно развернул меня к себе. Пар висел между нами густой пеленой, сквозь которую его лицо казалось размытым, нереальным. Капли воды стекали с его тёмных ресниц, с острых скул, с упрямого подбородка.

Он не сказал ни слова. Просто наклонился и прижался губами к моим. Этот поцелуй был не похож на предыдущие. В нём не было ярости, не было борьбы за власть. В нём была... тоска. Глубокая, бездонная, леденящая тоска. Его губы двигались медленно, почти неуверенно, словно он боялся меня спугнуть, сломать. Его руки поднялись, сгребли мои мокрые волосы назад, и его пальцы вцепились в них, но не больно, а с какой-то отчаянной нежностью, будто я была его единственной опорой в падающем мире.

— Эсме, — прошептал он, отрываясь на сантиметр, его дыхание смешалось с паром и моим. — Завтра.

Одно слово. И в нём был целый мир. Мир конца.

— Завтра день нашей последней операции, — продолжил он, его голос был низким, натужным, как будто каждое слово давалось ему с невероятным усилием. — Мы либо умрём, либо... останемся живы. Но до того, как мы... как я надолго уйду в тень, в затишье... Мне нужно это сделать. Спасти их. Это моя цель. Моя искупительная... — он замолчал, не в силах подобрать слово.

Он прижал лоб к моему, закрыв глаза. Капли воды — или что-то ещё — скатились по его щекам.

— Я обещаю тебе, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала сквозь шум воды. — Если мы выберемся... я покажу тебе красивую жизнь. У меня есть деньги. Мы сможем просто жить. Год, два... сколько понадобится. А потом... потом «Фор» снова начнёт действовать. Но уже по-другому. Иначе. С тобой.

Его слова повисли в горячем, влажном воздухе, такие же хрупкие, как пар. Обещания, вырванные из самой глотки отчаяния. Я почувствовала, как ком подкатывает к горлу. Всё внутри сжалось от боли, от страха, от безумной, иррациональной надежды. Я прижалась к его мокрому, горячему телу, обхватила его за шею и расплакалась. Тихими, надрывными рыданиями, которые душили меня. Я плакала за Таю, за себя, за него, за всех нас, заломанных этой жизнью.

— Не плачь, — пробормотал он, целуя мои мокрые волосы, щёки, глаза. — Не плачь, малышка. Давай... давай проведём этот вечер. Просто как люди. Один последний вечер. Без прошлого, без будущего. Только сейчас. Ты и я. Договорились?

Я не могла говорить. Я лишь кивнула, уткнувшись лицом в его ключицу, чувствуя под губами твёрдую кость и стремительный пульс.

Он бережно отстранил меня, поймал мой взгляд и кивнул сам, как будто ставя точку в одном разговоре и начиная другой. Затем я вышла из душа и завернулась в большое, пушистое полотенце оставляя его.

Я слышала его голос внизу — он с кем-то говорил по телефону, его тон был жёстким, деловым. «Завтра в пять... проверить периметр... никаких сбоев».

Я отвернулась от двери и начала готовиться. Действовала на автомате, как во сне. Натянула чистое бельё — кружевное, чёрное, которое он купил когда-то, и на что я тогда лишь фыркнула. Нашла на кровати простое, но элегантное чёрное платье с открытой спиной и длинным разрезом на бедре — его выбор, конечно. Я села за туалетный столик и принялась за макияж. Кисти скользили по коже, тени ложились на веки, помада — алый, дерзкий акцент — на губы. Я делала это медленно, тщательно, как будто гримировалась перед последним выходом на сцену. Потом раскрутила бигуди, и тяжёлые каштановые волны упали на плечи.

В этот момент дверь открылась. Он вошёл, и моё дыхание на миг остановилось. Он был завернут в белое банное полотенце, низко завязанное на узких бёдрах. Капли воды ещё блестели на его смуглой коже, на рельефах пресса, на шрамах, которые теперь казались мне не уродливыми отметинами, а знаками отличия. Его волосы были мокрыми и тёмными, без своей привычной банданы.

Наши взгляды встретились в зеркале. Он молча подошёл ко мне сзади. Его руки легли на мои обнажённые плечи, большие, тёплые, тяжёлые.

— Не могу дотянуться до замка, — тихо сказала я, и мой голос прозвучал хрипло.

— Позволь мне, — прошептал он в ответ.

Его пальцы нашли маленькую металлическую застёжку вверху на спине. Он расстегнул её медленно, почти церемонно, и молния с тихим шелестом поползла вниз, обнажая кожу. Платье ослабло. Он не снимал его, просто оставил так, и его руки опустились с моих плеч, скользнули по моим рукам, взяли мои ладони в свои. Он смотрел на наше отражение — его, огромного и мокрого, стоящего за моей спиной, и меня, хрупкую и накрашенную, в полураспахнутом платье.

— Ты невероятно красива, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки или собственнического удовлетворения. Было что-то вроде благоговения. И печали.

Том все же застегнул мне платье.Потом он отошёл и начал одеваться сам. Он натянул свои чёрные, идеально сидящие джинсы, затем простую серую майку, которая обтянула его торс, как вторая кожа. Потом он взял свою кожаную куртку. И наконец, из кармана он достал ту самую, чёрную бандану — его фирменный знак.

Он повернулся ко мне, держа её в руках.— Не могла бы ты? — спросил он тихо, и в этом простом вопросе было столько уязвимости, что у меня снова сжалось сердце.

Я встала и подошла к нему. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до его головы — он был значительно выше. Он наклонился, облегчая мне задачу. Я взяла бандану, почувствовав грубую ткань под пальцами, и аккуратно повязала её вокруг его лба, заправив концы. Мои пальцы коснулись его висков, его ещё влажных волос. Его взгляд был прикован к моему лицу, тёмный, неотрывный.

Когда я закончила, он не выпрямился сразу. Мы замерли так, его лицо в сантиметрах от моего. Мой взгляд упал на его губу, на тот самый серебряный пирсинг, который когда-то так привлёк меня. Он заметил это и едва заметно, печально ухмыльнулся.

— Я жду тебя внизу, — прошептал он и, наклонившись ещё чуть-чуть, коснулся губами моего лба.

Он вышел из комнаты. Я осталась одна, с бешено колотящимся сердцем. Я доделала макияж, затем надела украшения — простые серебряные серёжки и тонкую цепочку на шею, которые он привёз из города на днях, молча положив на мою тумбочку. Платье сидело идеально, подчёркивая каждую линию. Я в последний раз взглянула на себя в зеркало. В отражении смотрела не та испуганная девочка и не сломленная пленница. Смотрела женщина. С твёрдым взглядом и алой помадой на губах. Женщина, которая идёт на войну рядом со своим демоном.

Я спустилась вниз по лестнице, держась за перила. Внизу, в гостиной, стоял он. Он тоже был готов. И в его руках был огромный букет алых, почти чёрных в полумраке роз. Он держал его неуклюже, как человек, не привыкший к таким жестам. Его взгляд, когда он увидел меня, застыл. В нём промелькнуло что-то первобытное, дикое и в то же время бесконечно нежное.

Я спустилась к нему, и он, не говоря ни слова, протянул мне цветы. Я взяла их, прижала к груди, чувствуя влажную прохладу лепестков и острые шипы на стеблях.

— Спасибо, — прошептала я.

Он просто кивнул, его рука легла мне на спину, чуть ниже открытого разреза платья, его пальцы коснулись обнажённой кожи.— Поехали.

Ресторан, в который он привёз меня, был небольшим, уютным и, судя по всему, очень дорогим. Нас провели в отдельный зал с панорамным окном, выходящим на тёмное озеро и огни далёкого города на другом берегу. Было тихо, играла приглушённая джазовая музыка. Мы сидели друг напротив друга, и впервые за всё время между нами не висело гнетущее молчание или заряженное ненавистью напряжение. Была тихая, хрупкая, почти неловкая... нормальность.

Официант принёс вино. Том поднял бокал.— За сегодня, — сказал он просто.

Я чокнулась с ним. Хрусталь звенел чистым, печальным звуком.— За сегодня, — эхом повторила я.

Мы ели почти молча, но это молчание не было тяжёлым. Мы смотрели друг на друга, и я видела в его глазах отражение свечей, видел в своих — то же самое. Временами он рассказывал что-то о еде, о вине, о том, как однажды в Риме ему пришлось есть улиток, и он чуть не подавился. Он говорил обычные вещи. И это было самым необычным.

— Я до сих пор иногда тебя боюсь, — призналась я вдруг, играя вилкой. — Когда ты молчишь и смотришь в одну точку... мне кажется, ты видишь что-то, чего не вижу я. Что-то страшное.

Он положил свою руку поверх моей на столе. Его ладонь была тёплой и шершавой.— Я и сам иногда себя боюсь, Эсме, — сказал он с лёгкой, безрадостной усмешкой. — Те вещи, что я видел... они меняют человека. Стирают границы. Но с тобой... — он замолчал, выбирая слова. — С тобой эти границы начинают проступать снова. Ты напоминаешь мне, что за ними ещё что-то есть.

После ужина он не повёл меня к машине. Вместо этого он взял меня за руку и сказал:— Пошли.

— Куда? Уже поздно.

— Я хочу тебе кое-что показать. Последний сюрприз на сегодня.

Мы сели в машину, и он повёз нас по горной дороге, вьющейся всё выше и выше. Дождь кончился, и сквозь разорванные облака проглядывали звёзды — холодные, яркие, неродные. Наконец, он свернул на грунтовку и остановился на небольшой площадке на самом краю обрыва.

Вид, открывшийся перед нами, заставил меня забыть о дыхании. Внизу, в чёрной чаше между горами, лежал город, усыпанный миллионами огней, как рассыпанное по бархату ожерелье из бриллиантов. Они мерцали, переливались, отражались в глади далёкого озера. Было тихо, лишь ветер пел свою леденящую песню в скалах.

Я вышла из машины, и холодный канадский воздух ударил мне в лицо, заставив вздрогнуть. В тот же миг на мои плечи упала его тёплая, тяжёлая куртка. Он накинул её на меня сзади, и я утонула в запахе кожи и его тела.

— И после этого ты ещё будешь говорить, что я сумасшедший, — тихо произнёс он, подходя и обнимая меня сзади, его руки сомкнулись на моём животе. Мы стояли так, на краю света, любуясь на город-сказку внизу.

— Помнишь нашу первую встречу? — спросила я, прижимаясь спиной к его груди. — Настоящую первую. Не тот сон-кошмар из клуба.

Он задумчиво хмыкнул.— Как же. Сиэтл. Ливень, который смывал с улиц всю грязь и кровь. Я возвращался... с дела. Весь на нервах, весь в этой тьме. И увидел плакат у входа в музей. Там была твоя фотография. Ты улыбалась, держа в руках палитру. «Молодые таланты. Выставка Эсме Хейз». Ты смотрела прямо с плаката, и в твоих глазах не было ни капли той грязи, что я только что видел. Я зашёл внутрь, просто чтобы согреться, отдышаться. А потом... увидел тебя живую. Ты проводила экскурсию для кучки студентов. Твои глаза горели, когда ты говорила о свете и тени. И в тот момент, когда наш взгляды встретились сквозь толпу... — он замолчал, его руки чуть сильнее сжали меня. — Ты выделила меня. Словно почувствовала. И я понял, что хочу эту чистоту. Хочу её испачкать, присвоить, спрятать от всего мира. Я был болен тогда. И сейчас, наверное, не лучше.

Он развернул меня к себе. Его лицо в свете звёзд было серьёзным и открытым, как никогда.— Эсме. Провокационный вопрос. — Он взял моё лицо в свои ладони, заставив смотреть прямо в его чёрные, бездонные глаза. — Ты бы хотела связать со мной свою жизнь? От тебя требуется один ответ. Если ты сейчас говоришь «да»... то завтра ты идёшь со мной на ту операцию. Мы будем спасать людей из рабства. Вместе. И потом... мы будем жить. Вместе. Скрываться, бояться, снова воевать, когда придёт время. Но вместе.

Он сделал паузу, его голос стал ещё тише, но от этого ещё весомее.— Я понимаю, кто я. Убийца. Манипулятор. Тот, кто крадёт жизни и свободы, пусть и у тех, кто этого заслуживает. Мой кодекс... он не белый и не пушистый. Он чёрный, как эта ночь. Я хотел контролировать тебя, запугать, привязать к себе силой. Я болен этой одержимостью. Но... я действительно хочу быть с тобой. Не потому что ты моя вещь. А потому что... потому что с тобой я чувствую что-то, кроме пустоты и гнева. Ты дорога мне. Больше, чем всё остальное.

Его пальцы дрогнули на моих щеках.— Если же ты скажешь «нет»... — он сглотнул. — Я отвезу тебя куда скажешь. Дам денег, документы. И я исчезну. Ты больше никогда меня не увидишь. Потому что я не смогу быть рядом и видеть, как ты живешь без меня. И я не хочу, чтобы ты была со мной из страха или принуждения. Выбирай. Здесь и сейчас.

Он отпустил моё лицо и отступил на шаг, давая мне пространство. Ветер трепал его волосы из-под банданы.

Я смотрела на него. На этого красивого, страшного, сломанного человека, который украл мою жизнь и стал её единственным смыслом. Я вспомнила страх в его глазах, когда он вытаскивал меня из-под обстрела. Его слёзы в душе. Его неловкую нежность. Его чёрный, исковерканный, но всё же существующий кодекс чести. Я вспомнила Таю. И поняла, что её смерть должна что-то значить. Наша боль должна во что-то превратиться.

Минуты тянулись, наполненные лишь воем ветра и биением моего сердца. Я подошла к нему вплотную. Встала на цыпочки, чтобы быть с ним на одном уровне. Мои руки поднялись и легли на его щёки.

— Том, — сказала я чётко, глядя прямо в его глаза, в эту самую бездну, которая когда-то так пугала меня. — Я люблю тебя. И завтра я иду с тобой.