14. Три года боли

Во дворе дома, украшенного лампочками и с лёгким запахом мяты, царила та тёплая, уютная атмосфера, которая бывает только в кругу большой семьи. За длинным деревянным столом скапливались тарелки с паэльей, домашним хамоном, морепродуктами и смех. Родители Гавиры приехали утром, привезли вино, ягоды и настроение — и сразу настояли на ужине в старом саду, куда пригласили «всех своих».

Амара сидела между Анитой и одним из двоюродных братьев Пабло, Серхио. Он рассказывал что-то про свою стажировку, про какие-то провалы в готовке, и все за столом смеялись. Она тоже смеялась. Или делала вид. Губы двигались, глаза — нет.

Фермин видел это. Он сидел через стол, но чувствовал. Видел, как её пальцы то и дело сжимаются в кулак под скатертью, как она едва дотрагивается до еды. Как улыбается не глазами, а скулами. Эта маска.

— А ты, Амара, — вдруг вмешалась тётя Кармен, — в Лондоне кого-нибудь оставила? — она подмигнула. — Или всё только учёба да учёба?

Стол хихикнул, кто-то повторил «кого оставила», кто-то добавил: «не может быть, чтобы наша красавица была одна».

Амара улыбнулась. Очень широко. Очень ровно.— Нет-нет, никого. Только диплом, — она сделала глоток воды, не вина.

— Фермин, — вдруг вмешался один из старших кузенов, — помнишь те фотки, где вы с Амарой по саду бегали? Лет по двенадцать, ты к ней как тень прилипал!

— Не как тень, а как охрана, — сухо ответил Фермин, сдерживая взгляд, который так и хотел упасть на неё.

— Ну да, охранял. От кузнечиков, — снова хохот. — А теперь вот с ней даже не разговаривает. Что, выросли, и дружба закончилась?

На этом Амара поднялась.Спокойно, будто просто за водой.— Извините, мне надо на минуту.

Она ушла вглубь сада, туда, где было темнее и тише. Среди лимонных деревьев, где воздух был другим — более спокойным.

Фермин подождал. Минуту. Вторую. И встал, тоже не спеша, словно идёт не за ней, а просто проветриться. Он знал, что Пабло наблюдает. Он знал, что гости не дураки. Но сейчас ему было всё равно.

Он нашёл её стоящей спиной, под веткой с пожелтевшими лимонами.

— Извини, — сказал он тихо.

Она не обернулась.— За что именно?

— За ужин. За семью. За всё это. Я знаю, как это может...

— Ты не знаешь, — оборвала она, всё так же не оборачиваясь. — Ты думаешь, что знаешь, но ты не был там.

Он молчал.Амара вздохнула, глухо.— Просто... я устала держать лицо. Всё время. Перед мамой, папой, братом. А теперь ещё и перед их друзьями. Перед тобой.

Он сделал шаг ближе. Осторожный.— Тогда не держи.

Она обернулась. Лицо не плакало, но в глазах плыло.— А что, если я сорвусь? Если не смогу снова это собрать?

Он смотрел на неё, словно впервые по-настоящему.— Тогда я... я подберу. Буду рядом.

Она смотрела на него долго.Потом отвернулась, вытерла нос рукой.

— А знаешь что? — голос её был тихим, но колючим. — Когда я тебе «мешала», ты просто исчез. Оставил. Ни слова, ни объяснения. Я помню, как каждое утро просыпалась и проверяла, не написал ли ты. А ты молчал. Молчал, потому что так было легче. Карьера, тренировки, давление. Понимаю. Но сейчас у тебя всё — выстроено, стабильно, снова доверие тренеров, статус. И ты надеешься, что я снова стану той, кто прибежит к тебе как тогда? — она горько усмехнулась. — Мне уже не шестнадцать, Фермин.

Он не ответил сразу. Просто смотрел на неё, не отводя глаз.И в первый раз за весь вечер — даже не пытался защищаться.

— Я был трусом, — сказал он наконец. — Мне тогда сказали, что всё, что не касается футбола — это отвлечение. Что девчонки, чувства, привязанности — это слабость. И я поверил. Я хотел доказать всем, что достоин. Что справлюсь.Он сглотнул.— Я так сосредоточился на себе, что потерял единственное, что делало меня человеком.

Она молчала.Фермин сделал шаг ближе.

— Я не жду, что ты простишь. Я еще не заслужил. Просто... я правда жалею. Не как Фермин «футболист». Как тот парень, который тогда не посмел даже объяснить, почему убежал.

Секунду она смотрела на него, как будто всматриваясь — в лицо, в глаза, в тон его слов.Но ничего не ответила.Просто отвернулась и пошла дальше, туда, где уже слышался смех.А он остался там же, с ощущением, будто впервые за три года сказал правду.

Утро воскресенья выдалось сонным и немного затянувшимся. После плотного завтрака на террасе, долгих объятий с родственниками и шуточных обещаний «не теряться надолго», все начали собираться в обратную дорогу.

Машину Фермина, по словам эвакуаторщика, уже доставили в Барселону — ему оставалось лишь забрать её со стоянки. Поэтому обратно он решил ехать с Алехандро и Сарой. Те не возражали, наоборот — были даже рады разделить дорогу, разбавив её разговорами и музыкой.

Амара же ехала с Пабло и Анитой. В салоне машины сначала царила тишина — лёгкая, уставшая, но не напряжённая. Анита листала что-то в телефоне, Пабло вел машину, негромко подпевал музыке.

Амара смотрела в окно. Севилья постепенно исчезала за горизонтом, уступая место длинной дороге, полям и небу.

— Ты точно в порядке? — вдруг спросил Пабло, не отводя взгляда от трассы.

— Да, — отозвалась она. — Просто хочется немного тишины.

Он кивнул. Анита бросила на неё короткий, тёплый взгляд, ничего не говоря — просто дотронулась до её руки. Амара едва заметно улыбнулась.

Позади осталась насыщенная поездка, бесконечные разговоры, ужин с родственниками и тот вечер на заднем дворике под звёздами. Но самое главное — внутри что-то сдвинулось. Пока ещё неясно, в какую сторону.

Дорога домой была долгой, но Амара не ощущала её как очередной побег. Это было возвращение. Пусть с грузом прошлого, но всё же — шаг вперёд.

Понедельник начался с лёгкой усталости, которую даже кофе не мог прогнать.

Амара, всё ещё не до конца пришедшая в себя после дороги, стояла перед зеркалом в своей комнате, завязывая волосы в низкий хвост. На душе было странное спокойствие — после эмоционального вихря выходных, этот понедельник казался ужасно скучным. И это её, на удивление, устраивало.

На кампусе было по-осеннему оживлённо — люди сидели на ступеньках с ноутбуками, кто-то ел круассаны на летней террасе, кто-то бегал в библиотеку, ругаясь, что снова проспал лекцию. Амара шла по знакомым коридорам, вдыхая запах бумаги, кофе и какого-то дешёвого парфюма, которым всегда пахло в главном крыле.

Лусия, как всегда, сидела у окна в аудитории, перелистывая учебник, но, завидев Амару, моментально отложила всё в сторону.

— Наконец-то! — воскликнула она, когда Амара подошла. — Ну? Выходные в Севилье? Рассказывай всё. С кем была, что делали, кто-нибудь влюбился, кто-то напился? Мне нужны детали.

Амара уселась рядом и прикрыла глаза на секунду.

— Мы были у родственников. Гави, Анита, ещё пара друзей... Вышло громко и местами... — она помедлила, — довольно весело.

— "Местами весело" — это твой способ сказать, что кто-то точно вляпался во что-то. — Лусия прищурилась. — Давай фото! Я знаю, ты всё снимала. И не ври, ты всегда всё снимаешь.

— Ну... пару снимков есть, — Амара достала телефон, разблокировала галерею. Показала фото: общий снимок за ужином, кадр у бассейна, где Алехандро шлёпает Пабло по плечу, Амара с Анитой на фоне апельсиновых деревьев, Фермин в полушаге, случайно попавший в кадр. Последнее фото она пролистнула чуть быстрее, но Лу заметила.

— Так, стоп. — Она потянула телефон обратно. — Так ты была с ними? Фермин Лопес? Алехандро Бальде?

Амара сделала вид, что зевает.

— Они просто составили компанию. Друзья Пабло, ты знаешь.

— Я знаю, кто он! — она указала пальцем на Фермина. — У меня подружка влюблена в него с прошлого сезона. Он правда такой, как на поле?

— Такой же... напряжённый, — пробормотала Амара и потянулась за бутылкой воды.

Лусия уставилась на неё внимательнее.

— Что-то произошло? Ты как будто... не до конца здесь.

Амара пожала плечами, словно отгоняя что-то.

— Просто долгая дорога. Мы немного застряли. Телефон разрядился, связи не было, и я ночевала... не там, где планировала.

— Это звучит как начало триллера. — Лусия засмеялась. — Типа: «в сельском доме с одной кроватью и старым радиоприёмником». Хотя, если ты молчишь, значит, точно была, как минимум, одна кровать.

Амара чуть заметно улыбнулась, прикрываясь ладонью.

— Лу...

— Ладно-ладно! Не буду. Хотя... — Лусия хитро прищурилась. — Всё равно не поверю, что ничего не было.

— И правильно. Потому что ничего не было, — ровно ответила Амара и уткнулась в телефон. Внутри — как будто снова зашевелился тот самый тёплый, неуловимый узел, от которого она всё выходное пыталась убежать.Но говорить об этом — значило признать, что эти трое суток хоть что-то для неё изменили.

А она не была уверена, готова ли к этому.

— Ладно, — сказала Лусия, снова откидываясь на спинку стула. — Но если ты когда-нибудь захочешь выговориться — ты знаешь, где меня искать. А пока... — она с энтузиазмом достала ноутбук, — лекция по патофизиологии, и если мы не начнём сейчас, я завалю экзамен, и тебе придётся жить с моим нытьём до конца месяца.

Амара улыбнулась — легко, искренне. Пусть в глубине души всё ещё пульсировало напряжение, этот момент был простым, понятным и тёплым. А значит, она снова здесь. Готова продолжить.

***

Кабинет почти не изменился — тот же мягкий свет настольной лампы, запах лаванды, чуть старые кожаные кресла. Здесь всегда было тихо. Почти слишком. Фермин не был здесь несколько месяцев, и теперь ощущал это место как укрытие... и как приговор.

Он сидел на краю кресла, руки сжаты в замок. Словно это придавало ему хоть каплю устойчивости.

— Ты вернулся, — спокойно сказал доктор, отрываясь от блокнота. — Рад тебя видеть, Фермин.

Он кивнул в ответ, не зная, куда деть взгляд. В потолок — слишком пафосно. В глаза — слишком больно. На пол. На руки. На свои кроссовки.

— Как ты?

— Не знаю, — выдохнул он. — Всё как будто нормально... Но внутри — нет.

— Что произошло?

Молчание. Долгое. Он пытался собрать мысли в слова, но они упрямо разъезжались. И только спустя несколько секунд он произнёс:

— Мы ездили в Севилью. Я и... она была там. Амара.

Имя вышло почти шёпотом. Первый раз за долгое время.

Он посмотрел на доктора. Тот ничего не сказал — только дал ему продолжить.

— Мы застряли по дороге. В какой-то глуши. Ночевали вместе. Говорили. Почти. — Он выдохнул. — Она... изменилась. Не такая, как раньше. Но всё равно... внутри всё сжимается, когда она рядом.

Он откинулся назад, обхватил голову руками, пальцы вцепились в волосы.

— Я столько месяцев говорил себе, что это давно, что я сделал правильно, сосредоточился на карьере... Меня убеждали, что девчонки в этом возрасте только отвлекают. Что мне надо было быть жёстче, сильнее. Я отстранился. Не объяснил ничего. Просто исчез.

Он замолчал. Потом медленно опустил руки. Смотрел в никуда.

— И вот она стоит передо мной, взрослая. Не тот ребёнок, которого я знал. С холодными глазами. И я не знаю, что делать. Я даже не знаю, имею ли право быть рядом.

— А что ты чувствуешь, когда она рядом?

Фермин усмехнулся, сухо.

— Всё. Вину, злость на себя, нежность, страх, что снова ошибусь. Она однажды нуждалась во мне — а я сбежал. Сейчас она никого не подпускает. Даже меня. Особенно меня.

Доктор мягко кивнул.

— Почему ты решил вернуться?

Фермин опустил взгляд.

— Потому что снова не могу спать. Потому что чувствую, как возвращается тревога. Потому что я видел, как она смотрит сквозь меня — и мне стало по-настоящему страшно. Я не хочу снова загонять всё внутрь. Я не хочу снова закрываться.

Он вдруг посмотрел прямо, почти с вызовом:

— Я не знаю, как всё исправить. Но я хотя бы не хочу больше быть тем, кто снова от неё уходит.

Доктор ничего не сказал сразу. Только сделал пометку и тихо добавил:

— Это уже шаг, Фермин. И, может, самый важный.

Фермин вышел из кабинета, и тишина Барселоны как-то странно оглушала. Шум машин, голоса на улице, яркие огни — всё это как бы существовало в другом мире. Он словно оказался на какой-то грани между двумя реальностями: той, где всё ещё можно было скрываться за стенами, не показывать, не говорить, не чувствовать, и той, где каждый шаг, каждое слово ставило его перед неизбежным, где он обязан был быть честным — перед собой, перед ней.

Ночь становилась всё холоднее, и Фермин, нервно теребя карман, инстинктивно сжал кулаки. Улица была знакомой, но как будто тоже чужой. Он не замечал, как он прошёл почти до своей квартиры. Всё, о чём он думал — это о том, как он уже давно не знал, как быть рядом с Амарой.

"Почему я никогда не задумывался, чтобы понять, что она переживала?" — этот вопрос не выходил из головы. И когда он прошёл мимо ночных кафе, мимо шумных людей, которые казались такими далекими, ему вдруг стало невыносимо одиноко. И тогда, в этой пустоте, в его груди что-то сжалось, болезненно, как старый рубец, на который он постоянно пытался закрывать глаза.

Он остановился, на минуту прислонился к стене. Лёгкий ночной ветерок касался его лица, но ничего не могло избавиться от тяжести в его груди.

"Она однажды нуждалась во мне, а я был слеп и глуп. Я не смогу вернуть ей время, не смогу быть тем, кто ей нужен. Но я могу попытаться быть лучше."

В его голове снова всплыли её глаза — холодные, будто закрытые от всего. И боль, которую он видел в них, боль, которая была настолько глубокой, что он боялся её коснуться, боялся, что она снова откроет для него свои травмы. Он вновь почувствовал, как его собственная боль, невидимая и глубокая, заполнила всё пространство вокруг. Он был виноват. И, возможно, никогда не простит себя за то, как он её отпустил, как закрывался в себе.

И тогда он понял. Это не о том, чтобы быть рядом с ней, как в прошлом. Это не просто о том, чтобы вернуть её доверие. Это о том, чтобы стать другим, зрелым, честным с собой. Это о том, чтобы она когда-нибудь увидела, что он стал лучше. Не ради неё, не ради карьеры. А ради того, чтобы вернуть себе право быть человеком, который не бросает.

Он продолжил идти по ночной Барселоне. И на его лице впервые после долгого времени появилось что-то похожее на решимость. Это был не тот Фермин, который знал все пути к лёгким решениям. Это был Фермин, готовый идти по трудному пути, встречая каждое препятствие с болью и страхом, но не отступая.

Он написал ей быстрее, чем смог подумать.

Фермин: Я во дворе. Выйди, если можешь.

Сообщение ушло, и тут же в его груди вспыхнула тревога. Сердце билось так, будто он только что пробежал марафон. Он посмотрел на экран — галочка, вторая. Прочитано. Но ответа не было.

Слишком поздно?

Слишком рано?

Глупо?

Фермин шагал из стороны в сторону, не решаясь сесть. Смотрел в окно её блока, словно надеялся увидеть хоть тень, хоть движение. Ночь была влажной, с ароматом мокрой плитки и летней пыли. Удивительно тихой для Барселоны. А он — странно уязвимым.

Он не придумал, что скажет. Не знал, зачем пришёл, кроме одного — он не мог больше молчать. После той ночи, после того, как она легла рядом, после того, как не оттолкнула — он почувствовал, что всё, что в нём копилось, наконец требует выхода.

Он услышал щелчок двери. Тихие шаги. Поднял глаза.

Амара.

Она вышла босиком в лёгком худи, волосы распущены. Не удивлённая. Скорее... уставшая. И немного настороженная.

— Фермин?.. — голос тихий, почти шёпот. — Что ты тут делаешь?

Он выдохнул.

— Не знаю. Просто... не мог не прийти.

Молчание. Она не подошла ближе. Он тоже не делал шагов. Между ними было два метра — и три года боли.

— Я вышла, — сказала она. — Говори.

Он кивнул. Собрался. Но не знал с чего начать. Только правда. Только сердце.

— Я хожу на терапию снова. С понедельника. После всего, что произошло... — он замялся. — Ты заставила меня взглянуть на себя. На то, каким я был. Каким стал. Это не признание в чувствах, не... Я не для этого пришёл. Я просто... Я не хочу больше делать вид, будто нас не было.

Она не ответила. Только смотрела. В глазах снова — защита.

— Я не прошу прощения, — добавил он тише. — Не потому, что не должен. А потому, что знаю — словами всё не исправить. Но я хочу заслужить тебя. Но не как раньше. Может и не как сейчас, но не отказывай мне в шансе.

Долгая пауза.

Ветер дунул в сторону. Где-то вдалеке залаяла собака. Амара всё ещё молчала. Но в её глазах — предательский — что-то дрогнуло.