Глава 40

  ЛИСА.     Неделю спустя…    — Лиса, привет. -Соседка проходит мимо, пока я вхожу в парадную.     — Доброе утро, Тесс, — в руке огромный латте с шестью шотами эспрессо без взбитых сливок, пенки и с карамелью. Обычно не мой стиль. Не осень, и я не Кимберли, но сегодня проснулась с тяжелым грузом истощения.Потом проверила коврик у двери на предмет ежедневного напоминания, что Чонгук существует и разбил мне сердце.    — Эти доставки у твоей двери наполняют коридор сладкими ароматами. У меня слюнки текут до самого офиса.    Вяло улыбаюсь, снимая солнцезащитные очки. — Прости…    — Не извиняйся. Просто делись, подруга.    Она хихикает, сияя, и от нее пахнет свежестью. Помню, когда жизнь казалась такой же легкой. Я тоже умела хихикать.     — Кстати, тебя ждет еще один сюрприз и, похоже, самый вкусный.    Подмигивает и выходит.Еще один подарок. Чудесно. Каждое утро последней недели я находила на пороге кленовое лакомство или доставку с запиской от Чонгука. Поразительно, что он слушал и запомнил еще с тех времен, когда мы выбирали свадебный торт для Сондры и Престона. Я рассказывала ему о местах, куда мы с мамой ходили за лучшими кленовыми сладостями, и он запомнил каждое.В понедельник меня ждали пончики с кленовой глазурью из пекарни Эдди с запиской.        СКУЧАЮ ПО ПОЛУНОЧНОМУ МОРОЖЕНОМУ С ТОБОЮ.     Во вторник – кленовая помадка из «Шоколатерии».

​    СКУЧАЮ ПО СНУ РЯДОМ С ТОБОЮ. ЭТО ЕДИНСТВЕННЫЙ РАЗ, КОГДА Я ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ В БЕЗОПАСНОСТИ ВО СНЕ.         В среду он заказал мне латте с кленом и специями из «Кофейни Кавана».    ​    СКУЧАЮ ПО СПОРАМ С ТВОЕЙ УПЕРТОЙ ЗАДНИЦЕЙ.     P. S. СКУЧАЮ ПО ТВОЕЙ ЗАДНИЦЕ.         Вчера – кленово-ромовое мороженое из «Мороженницы Броунер».        СКУЧАЮ ПО ТОМУ, КАК ТЫ ПЕРЕКЛЮЧАЛАСЬ МЕЖДУ СЕСТРОЙ ЛИСОЙ, БУЛЬДОЖКОЙ И ЛИСОЙ ЧОНГУКА В ОТВЕТ НА МОИ ВЫХОДКИ.     P. S. ЛИСА ЧОНГУКА БЫЛА МОЕЙ ЛЮБИМОЙ.         А сегодня проснулась перед коробкой кексов с кленовой начинкой из «Пышных Пирожных» – места, о котором не слышала. Они были безумно хороши. Я съела три. Потом плакала, позвонив на работу, сказала, что больна, снова уснула, проснулась, перечитывала записку и снова плакала.        СКУЧАЮ ПО ТВОЕМУ СМЕХУ, УЛЫБКЕ, ГУБАМ, ЗАПАХУ...     СКУЧАЮ ПО ТЕБЕ. СКУЧАЮ ПО ТЕБЕ ТАК ГЛУБОКО ЧТО КОСТИ НОЮТ.     ПРОТИ.         И я плакала еще больше.Захлопнув почтовый ящик, бросаю письма и ключи в сумку, перекидываю ее через плечо. Отхлебывая кофе, глубоко вдыхаю и поднимаюсь по лестнице на первый этаж, гадая, какой сюрприз ждет сегодня. Кленовый торт из «Богини Тортов»? Я не говорила ему, что это был мой ежегодный праздничный торт в детстве, но он умеет выведывать. Например, где я живу.Кленовое печенье из «Trader Joe’s»? Одна мысль о них вызывает слюноотделение. А может, кленово-шоколадные кексы из «Krispies» в Вентуре? Нет, он не рискнул бы ехать в Вентуру.Поднявшись на последние ступени, замираю. Конечности покалывают от желания развернуться и бежать, но я лишь смотрю в оцепенении.Чонгук.Безупречная осанка, идеально растрепанные волосы, руки в карманах, стальной темный взгляд.Он был сюрпризом, о котором говорила Тесс. Он поднимает голову, смотрит на меня. Выпрямляется, отталкивается от двери, встает в полный рост.Высокий, темный, неумолимый Чонгук.Поднимаю подбородок, встаю на последние ступени, иду к двери с видом полного безразличия. Что является ложью – внутри я умираю. Каждая мышца, нерв, вена кричат при виде него.Чонгук здесь. Передо мной. У моего дома.    — Господи, — закатываю глаза. — Исчез на месяц, а теперь появляешься, как назойливый герпес, — фыркаю.    Чонгук мягко улыбается, почти застенчиво. В груди лопается смешок.

— Бульдог... Давно не виделись. Рад тебя видеть. -Останавливаюсь перед ним, роюсь в сумке в поисках ключей.     — Что ты здесь делаешь, Чонгук?    — Хочу поговорить... — он делает шаг вперед, чтобы взять мой кофе, пока я скрежещу зубами от тщетных поисков. — Хотел поговорить в субботу после ужина, но улетал в Нью-Йорк по делам. Поэтому отправил тебе записки и сладости. Понравились?    — Ты знаешь, что да. Хотя не надо быть рыцарем, чтобы платить за доставку извинений.    Он медленно кивает. — Нет, не надо. Могу приходить каждое утро и говорить лично...    И в этом весь он, да? Искушение Чонгуком Чоном. Агония обладания им и осознание, что больше не могу доверять. Его присутствие учащает пульс. Близость заставляет кожу покалывать, живот – трепетать, голову – кружиться. Услышать эти слова... Уловить резонанс в голосе, когда он скажет, что скучает до боли в костях...Нет, не переживу этого.    — Пас, — наконец выдергиваю ключи из сумки. — Ты слышал о звонках или смс? Твой телефон вообще работает? — вставляю ключ в замок, неуклюже открываю дверь. Сбрасываю сумку у вешалки, забираю у него кофе.Наши пальцы соприкасаются. Электрический ток пробегает от его пальцев к моим, веки дергаются, но я подавляю это туда, где спрятаны непролитые слезы.    — Не хотел писать – это серьезнее. И не думал, что ответишь на звонок. Ответила бы?    — Нет, — преграждаю путь в дверях.    — Лиса, пусти меня. Я должен кое-что сказать. Если потом захочешь, чтобы я ушел – уйду. Дай мне шанс.    Брови взлетают. — Думаешь, заслужил шанс?    — Нет, — качает головой. — Но ты лучше меня, так что впусти.    Смотрю на него, ища причины впустить. Ведь я не просто впускаю в квартиру – впускаю в мою жизнь, сердце, и он это знает.Отступаю, распахиваю дверь шире. Чонгук едва улыбается, переступает порог. Бабочки в животе бьются, пока закрываю дверь.Не так я представляла его первый визит. Видела себя собраннее – не в черных лосинах, мешковатом свитере и с растрепанным пучком на голове. Видела квартиру чистой и свежей – не в беспорядке из-за тоскливого лежания – пахнущую слезами и вчерашней китайской едой, которая до сих пор на столике. Блядь.Он проходит в гостиную, прислоняется к спинке дивана. Снимает свитер, кладет на подушку, скрещивает руки на груди.Такой уверенный, впечатляющий, невероятно красивый.    — Во-первых, должен объяснить насчет Ребекки…    — Ты мне ничего не должен, Чонгук. -Ее имя на его языке вызывает тошноту.    — Должен. У нас нет романа. Не было и не будет. Она дала номер на курорте, потому что переживает развод и переехала в Лос-Анджелес. Мы говорим в основном о тебе. Я осознавал свои чувства, но боролся с ними. Она призвала меня к ответу, велела вытащить голову из задницы.    Фыркаю. — Да, прямо перед тем, как засунуть обратно.    Он кивает. — Справедливо. Но знай, Лиса, я не хочу ее. Она помогала мне.    Делаю шаг к нему, выпрямляюсь.— Помогала так, как ты не позволил мне помочь, игнорируя звонки и сообщения? Ты вытолкнул меня и впустил ее. Понимаешь, почему мне плевать на твои оправдания?    — Понимаю. Я позвал ее, потому что она терапевт. Помогала разобраться с тем, что меня сдерживало. Но Ребекка не имеет значения. Я оттолкнул тебя, потому что думал, что в итоге сделаю тебя несчастной. Даже если ты делаешь меня чертовски счастливым. Пытался не быть эгоистом. Думал, если причиню боль уходом и молчанием, ты поймешь, что я мразь…    — Миссия выполнена. Поздравляю.    Плечи Чонгука опускаются. Губы приоткрываются, смыкаются, снова открываются. — Не могу отменить решение расстаться…    — Расстаться? — резко обрываю. — Ты не расстался, Чонгук, ты исчез. У тебя не хватило смелости сказать «всё кончено», ты просто... ушел.    Его брови нахмурены, руки напряжены.— Знаю. Ты права. Я струсил. Но должен сказать: ушел не потому, что хотел. Сделал то, что считал лучшим для тебя.    — Для меня? Чонгук, я была несчастна…    — Я тоже! — Чонгук отталкивается от дивана, выпрямляясь.    Иду на кухню, проводя пальцами по волосам, нуждаясь в дистанции. Но он идет следом, останавливаясь напротив, у стойки. Три шага – и его дыхание смешается с моим.    — Лиса, я не жду, что ты поймешь мои причины не разбудить тебя и не перезвонить – они ошибочны. Знаю. Ебанутый, окей? Я никогда не говорил, что у меня всё схвачено, и ты знаешь, никогда так не поступал. Ни о ком не заботился. Я не лгал в ту ночь, когда говорил «разберемся». Не лгал, называя тебя своей. Ты была, ты есть... Не знаю, что планировал, но не собирался бросать.    Проходят секунды. Тишина звенит в ушах. — Но ты бросил, — шепчу, слезы наворачиваются, ком в горле душит.    Чонгук делает шаг ближе, но мышцы напрягаются, сдерживая желание утешить. Грудь сжимается, ребра давят на сердце.    — Знаю, — кивает он. — Получив звонок об отце, я стал прежним собой. Тот человек ни за кого не отвечал. Он выживал, будучи эгоистом, и перерабатывал эмоции через контроль. -Он отступает к стойке, разжимает руки, вцепляясь в край, пока костяшки не белеют.— Ты лишаешь меня контроля, Лиса. Я посмотрел на тебя в той постели, и тот голос сказал: я недостоин. Что раздавлю тебя и погашу твой свет. Поэтому ушел и изо всех сил старался не оглядываться.    — Тебе стоило просто сказать: «Держись подальше».    — Ты бы держалась? Если бы знала, как ты мне важна? Как важна до сих пор?    — Попыталась бы. Но ты лишил меня выбора. Я не знала: твое молчание из-за Ричарда или потому что я не нужна. Я перебирала каждую деталь, каждое слово, искала, что упустила. Оставляла сообщения... Ты превратил меня в то, кем я поклялась не быть после Брайана. Ты сделал меня жалкой.    Чонгук резко отталкивается от стойки, встает передо мной, носки его ботинок касаются моих. Поднимает руки, сжимая кулаки, упирается костяшками в шкаф за моей спиной, запирая меня.    — Ты не жалкая, слышишь?    Хвоя, жженое дерево и мята... Чонгук.Его взгляд приковывает, в глазах – уверенность. Знаю, даже сейчас, при всех попытках ненавидеть, люблю его так же мучительно. Как медленная смерть от сублетальной дозы яда. Я могу только дышать. Он так близко – наши груди касаются при каждом прерывистом вдохе.    — Я слушал те сообщения каждый день, — шепчет он, напряженные мышцы излучают силу. — Много раз в день, пока не увидел тебя у Престона. Они напоминали, что я недостоин тебя.    — Сомневаюсь, что ты изменился.    — Согласен. Но теперь я полон решимости вернуть тебя. Ты не видела меня таким, Гримм.    — Ты затащил меня в постель…    — Это было несложно, — одна рука отрывается от шкафа, тело напрягается в ожидании прикосновения. Его костяшки скользят по внешней стороне моего бедра. — Это было неизбежно. Естественно, как дыхание, магнит, притягивающийся к металлу. Мы с тобой должны были случиться.    Его пальцы оставляют след на пылающей коже, поднимаясь к бедру. Когда рука разжимается и сжимается на моей талии, похоть бьет в живот. Почти сгибаюсь от нахлынувших эмоций, но поднимаю подбородок и стою.    — Значит, нам суждено было расстаться.    Нижняя губа дрожит.Взгляд Чонгука падает на мои губы. Сглатываю, сжимаю руки в кулаки, чтобы не притянуть его. Его пальцы сжимают талию, большой палец вдавливается в нежную складку между бедром и тазом.Не могу бороться с чувствами. Не могу бороться с ним, но и впустить обратно – тоже. Пусть я люблю Чонгука, но себя не ненавижу.Он медленно качает головой, глаза прожигают меня.     — Мы не закончили. -Его низкий голос расчетлив и точен. Он наклоняется, губы касаются мочки моего уха – дыхание замирает. — Я делаю всё, что делал до тебя, и ничто не ощущается как «я». Теперь я сильнее, чем когда-либо, чувствую, до тебя был туристом. Жил среди людей и был потерян. А теперь, причинив тебе боль, готов разрушить этот город тяжестью своего раскаяния.    Его слова. Вдумчивые слова. Его пристальный взгляд, властные руки, запах – всё парализует. Мы окажемся голыми через минуту.Облизываю пересохшие губы. Его бледно-голубые глаза отрываются от моих. Он погружает лицо в мою шею, глубоко вдыхая. Тело обмякает, прижимаясь к нему.    — Детка, прошу... — шепчет он. — Впусти меня. Дай сделать нас целыми.    Звук слова «детка» разрывает сердце на части, выставляя боль напоказ. Чувствую влагу от слез на щеке, скатывающихся на шею. Язык Чонгука прижимается к коже, мои руки скользят по его талии, он слизывает слезы, пока прижимаю его к себе.    — Я не могу без тебя, Лиса. Дай мне еще один шанс.    Это не вопрос, а утверждение, требование. Его глубокий контролируемый тон резонирует между ног.Дай еще один шанс. То же говорил Брайан...    — Я не был ни с кем другим, — теплое дыхание щекочет ухо, сердце сжимается. — Только с тобой, детка.    Боже, это всё, что я хотела услышать с его ухода. Но не могу. Когда он исчезнет в следующий раз? Когда поймет, что не создан для отношений? Я всегда буду этого бояться.Скажи что-нибудь, чтобы отпустить. Что угодно...    — Жаль, что не могу сказать того же.    Слова слетают с губ прежде, чем осознаю их.Губы Чонгука отрываются от кожи, но лицо остается погруженным в мою шею. Мучительный звук царапающих дерево ногтей заставляет поморщиться – Чонгук медленно сжимает ладонь в кулак о шкафчик у моего уха. Другая рука сжимает мое бедро. Он медленно поднимает голову, пугающе сдержан.    — Почему, Лиса?    Его взгляд останавливается на мне, как дуло пистолета.Когда молчу, его челюсть напрягается, зубы скрежещут.    — Что, блядь, ты натворила?    — Не то чтобы я обязана объяснять, но я похоронила потенциальные отношения ради тебя, а ты разрушил их. У тебя был шанс – ты им пренебрег. Это был твой выбор.    — Тот ебучий серфер... — его тон низок и пропитан злобой. — Скажи, что не трахалась с этим мудаком Кингсли, Лиса. -Снова молчу. Для Чонгука это красноречивее громкого «да».Каждая мышца в его теле напрягается, пытаясь сохранить самообладание. — Скажи. Что. Ты. Не. Трахалась. С. Мудаком. Кингсли. Лиса!    — Не могу, — плюю, держа подбородок выше, чем заслуживаю после лжи.    По правде, я не общалась с Диланом с того звонка, где оборвала все возможные перспективы. Что, честно, было несложно. Был ли он горяч? Безусловно. Хотела ли я оседлать его, как серф? Опять да. Но чувств не было. Не по-настоящему. Между нами не хватало того, что переполняло меня к Чонгуку.И Дилан не разозлился. Он был жутко спокоен.    — Произнеси это, блядь, Лиса. Посмотри в глаза и скажи, что трахалась с ним.    Страх скручивает живот. Лучше проглотить горсть гвоздей, чем солгать Чонгуку, но знаю: после этого он не захочет меня касаться. Что угодно, лишь бы сработало. Поднимаю заплаканный взгляд, надеясь, что Чонгук не раскусит меня, и смотрю в глаза урагану, произнося худшую ложь в жизни: — Я трахалась с Диланом Кингсли.    Громкий треск ломающегося дерева рядом с головой встряхивает меня. Этот сукин сын пробил мой шкаф кулаком. Поворачиваюсь – его кулак вонзен в треснувшую дверцу.    — Убирайся, — скрежещу, чувствуя дурноту от задержанного дыхания.    Глаза Чонгука сужаются в щели, впиваясь в меня, будто в отвратительного незнакомца. Его кулак в сантиметре от моего лица. Я знала, как разозлит его мысль о другом мужчине, но не ожидала увидеть его на грани. Такого неконтролируемо яростного, что он позволил драгоценному контролю ускользнуть.Чонгук делает широкий шаг назад, запрокидывает голову, глядя в потолок. Его побелевшие костяшки сжимаются-разжимаются в такт прерывистому дыханию.Проходит одна, две, три секунды. Чонгук выпрямляется, смотрит мне прямо в глаза. Вся нежность исчезла. Он расправляет плечи, вытягивается во весь рост. Отводит взгляд, идет к дивану, где лежит его свитер. Берет, продевает руки в рукава один за другим.Каждое движение, взгляд говорят: «я больше не имею значения». Он идет к двери – шаги опасно спокойны.    — Я не твоя, Чонгук, — ложь обжигает язык. — Может, никогда и не была.    — Хрень, Лиса, — останавливается, оборачивается. Ни следов страстной мольбы. — Ты была моей. А теперь – нет.    Дверь открывается, он уходит.И на этот раз я знаю – он не вернется.