3.Не трогай плед

***

Они стояли друг напротив друга, мир дрожал под ногами, как будто что-то древнее собиралось проснуться. Аластор смотрел на протянутую руку Люцифера — на запястье у того был шрам.

Не обычный, не рваный, а чёткий, как вырезанный по коже узор: разбитое сердце, рассечённое на две половины, тонкая линия трещины уходила вверх, словно молния, навсегда впаянная в плоть.

Аластор сжал пальцы. И вдруг — понял. Понял до дрожи, до боли в груди.

Он медленно поднял собственную руку. И увидел такой же шрам. Точно в том же месте. Точно такой же формы.

Как будто они были двумя половинками чего-то давно разорванного. Чего-то, что когда-то было цельным.

— Мы были одним, — выдохнул Люцифер, его голос был наполнен древней усталостью. — А потом мы выбрали пламя.

Проснулись резко. Оба.

Сели на своих кроватях, задыхаясь, и почти в панике отдёрнули рукав.

Шрам был. На коже, настоящий. Не от сна.

Та же форма. Разбитое сердце. И пульс под ним бился, будто живое напоминание.

Аластор провёл пальцами по линии. Кожа дрожала под его прикосновением.

Люцифер в это же время приложил ладонь к сердцу, как будто пытался заглушить боль, вырвавшуюся вместе с воспоминанием.

Они не знали, как это возможно. Но знали главное — это уже не сон. Это возвращается.

Следующее утро было липким от недосказанностей.

Аластор не завтракал. Он просто бросил на себя пальто, проверил запястье под рукавом (шрам никуда не исчез), и отправился в ближайший продуктовый. Надо было пополнить запасы — но всё казалось каким-то ненастоящим.

Он шёл, будто сквозь вату. Как будто реальность сдвинулась на полшага в сторону, и всё вокруг — пластмассовое, тусклое.

Он толкал тележку, не глядя по сторонам, пока не свернул за угол с приправами. И там... он был.

Люцифер стоял спиной к нему, перебирая баночки с соусом. На нём был светлый худи с капюшоном, чёрные джинсы и... след от наушников, снятых с шеи. Он выглядел точно так же, как в сне. Только тише. Слабее. Настоящее воспоминание.

Аластор замер. На секунду мир перестал дышать. Он сжал ручку тележки — так сильно, что побелели костяшки.

И будто почувствовав это, Люцифер обернулся.

Их взгляды встретились.

Мгновение — тишина. Фоном звучала какая-то попсовая песня из динамиков, кто-то чихнул в другом ряду... А между ними снова промелькнул тот багровый свет.

Аластор хотел что-то сказать. Но Люцифер, чуть опередив его, первым выдохнул:

— Ты... здесь.

Он чуть дрогнул. Глаза метнулись к запястью — он держал в руках стеклянную банку, и Аластор заметил, как из-под рукава мелькнул знакомый шрам.

— Мы... — Мы видели одно и то же, — тихо сказал Аластор.

Люцифер не отрицал. Он просто поставил банку обратно, и шагнул навстречу, будто не мог больше сдерживать внутренний зов.

— Скажи, — прошептал он. — Мы сгорели тогда... или остались?

И воздух стал плотнее, будто всё вокруг затаило дыхание.

Аластор отвёл взгляд первым. Не потому что испугался, а потому что если бы ещё хоть секунду смотрел в эти глаза — всё бы вылетело из головы.

Он втянул воздух, собрался, и хрипло сказал:

— Пойдём ко мне. Поговорим там. Без... людей, музыки и банок с томатами.

Он сделал паузу. — Ну и... закупимся заодно. Раз уж пришли.

Люцифер медленно кивнул. Он даже чуть усмехнулся — устало, с какой-то детской осторожностью.

— Окей. Только я всё равно возьму вон ту пасту с чили. В прошлый раз чуть не сгорел от неё.

Аластор впервые за всё это время легко улыбнулся:

— Ты сгорел давно. Это — мелочи.

Люцифер фыркнул, но между ними уже тянулась тонкая, прозрачная нить — знакомства, узнавания, как будто мир вокруг начал сам подстраиваться под их шаги.

Они пошли дальше по рядам. Кто-то бы подумал: обычная пара знакомых, ничего особенного. Просто двое, выбирающие кофе, хлеб и какие-то заморские специи.

Но никто не слышал, как под их кожей билось сердце с одинаковым ритмом. Никто не знал, что в этом, на первый взгляд, обыденном моменте таилось продолжение древней истории, в которой огонь был только началом.

— Ты умеешь готовить? — спросил Люцифер у полки с замороженными овощами. — Ты умеешь быть серьёзным? — отозвался Аластор, не глядя.

— Нет, — честно признался Люцифер. — Я тоже, — устало добавил Аластор.

И в этом простом, почти шутливом обмене — было куда больше, чем казалось.

***

Дверь закрылась с лёгким щелчком.

— Разувайся, не будь дьяволом, — бросил Аластор, проходя вперёд с пакетами.

— Слишком поздно, — фыркнул Люцифер, скидывая кеды. — У меня буквально шрам в форме разбитого сердца.

— Удивительно, как ты умудряешься шутить про это. — Это мой механизм выживания, детка.

Аластор закатил глаза, но уголки губ предательски дрогнули.

Кухня встретила их уютным полумраком, запахом кофе, который всё ещё чувствовался в воздухе, и пледом, небрежно брошенным на спинку дивана.

— Можешь пока чайник включить. Кофе не обещаю, но у меня есть очень пафосный черный чай с бергамотом. — Господин Сожжённое Имя, вы очаровательны.

— Да заткнись ты, — хмыкнул Аластор, но уже с лёгким смехом.

Минут через пятнадцать они сидели на полу — между ними располагались две чашки, сыр, хлеб, и почему-то банка солёных огурцов, которую Люцифер в шутку назвал «на случай, если начну плакать».

— А помнишь, во сне... ты сказал "Мы дали клятву"? — Да, — Люцифер потянулся за хлебом, — и я до сих пор не понимаю, откуда это взялось. Слова просто вырвались. Будто я их уже говорил. Когда-то.

Аластор молча кивнул.

Пауза.

— Мне странно, — Люцифер осторожно посмотрел на него, — но с тобой... не страшно.

— Да ладно? Мы только что узнали, что носим одинаковые шрамы, видим один и тот же сон, и в прошлом, возможно, умерли в пламени. — Всё равно. Ты... как старая песня. Я могу не помнить слов, но точно знаю, что пел её когда-то.

И он засмеялся — тихо, неловко, но искренне. Аластор усмехнулся в ответ, сдерживая ту самую улыбку, которая случается только раз в жизни.

Смех затихал. Но между ними оставалось что-то лёгкое, нежное, почти забытое. Как утреннее солнце, которое ещё не решилось пробиться сквозь шторы.

— У тебя плед с оленями? — вдруг спросил Люцифер, оглядывая диван. — Не трогай плед. Он в этой квартире старше нас обоих. — Он тоже был с нами в том прошлом? — Возможно. И сожжён. — Как и наши имена.

И снова — смех. Глубже, теплее.