Малахов в моём доме

Просыпаюсь не от звука.От ощущения.

Что кто-то смотрит.

Нет, не «смотрит» в стиле «вот Дима, лежит на ковре». А именно: кто-то посторонний. Холодный взгляд. Как будто глаза впились.

Открываю глаза. Мельком — белый потолок, серая футболка на полу, свет сквозь шторы. И тишина.

А потом — голос.— Вы, извините, вы же Настя?

Мать твою.Поворачиваюсь. В проёме — сосед. Из квартиры напротив.Стоит в лёгкой панике и держит мою куртку. Да, ту самую, что я, видимо, вчера уронила в подъезде, когда с Димой домой заходила, и пакет у него взяла.

Он мнётся. Лысина блестит, нос красный от утреннего мороза.— Я... это, вы вчера так смеялись... ну, с молодым человеком... Я решил вам вернуть, а дверь открыта...

Я моргаю. Пару раз. Пытаюсь собрать себя из комков сна.

— Это не молодой человек, это Кай.— Что?..— Забейте, спасибо за куртку. Дверь, правда, была открыта?

— Ну да. Я постучал. Сильно. А она — щёлк. Я не заходил, только куртку поднял, — оправдывается он. И сто́ит. До сих пор.— Слушайте, вы либо зайдите и закройте, либо уйдите и тоже закройте. У нас тут постапокалипсис.

— Понял, — бормочет и исчезает. Щёлкает замком.Тишина.

— Пиздец, — говорю в потолок. — Просто пиздец.

— Кто это был? — Дима, не открывая глаз.

— Сосед.— Чё хотел?

— Куртку вернул. Говорит, дверь была открыта.— Мы дебилы.

— Да.

Он открывает глаза, медленно садится. Волосы растрепаны, в шее след от подушки. Смотрит на меня.

— Ты неплохо держишься после такой ночи.— Спасибо. Я — женщина. Мы держим фасад даже когда ебать как разъебало.

— Можешь преподавать.— Могу. Только мне платят за другое.

Встаю. На кухню. Вода, кофе, поджаренный тост, который я не съем. Просто запах — спасает.Дима появляется следом, молча берёт кружку, пьёт.Оба молчим. И оба не хотим говорить вслух одну простую фразу:

"А если бы сосед зашёл?"

Ну типа.Видел бы нас — с одеялами, пустыми бутылками, пепельницей из чашки, хаосом в глазах.

Видел бы нас — такими, какими мы на самом деле, когда не надо притворяться.Когда просто два человека пытаются не сломаться.

— Я вчера хотел остаться, — вдруг говорит он.Я оборачиваюсь.— Ты остался.

— Не в том смысле.

Тишина.И, конечно, я понимаю.Он — остался «телом». Но хотел — остаться как решение.

Как якорь.Как пункт, после которого всё — уже не «может быть», а «есть».

— Я не могу тебе сейчас сказать "давай быть вместе", — говорю.— Я и не прошу. Просто... я тут.— Это и страшно.

Он кивает.— Я тоже боюсь.

И, наверное, это — честно.

Смотрю на часы. Съёмки через три часа.А у меня — голова ваты, внутри отзывается голос соседа, и всё ещё на языке вкус марихуаны вперемешку с отчаянием.

— Мне надо собраться.— Я поеду?— Хочешь — останься. Хочешь — уходи. Я уже не контролирую, кто где и зачем.

Он улыбается. Немного.— Тогда подожду, пока выйдешь. Просто, чтоб дверь закрыть. А то опять какой-нибудь... Малахов, блять, придёт.

— Пожалуйста, никогда больше не упоминай Малахова в моём доме.— Ладно. А Урганта?

— Только если я опять бухая.

Мы смеемся. Хрипло. Тихо.

Я ухожу в ванную, и в зеркале — всё ещё та же. Уставшая. С синяками под глазами.Но не такая мёртвая, как была вчера.