Глава 17. Дом

Плей-лист:Bathroom — Montell FishThree days gone — IRIASStone And Syrup — VectorfallGive Me One More Chance — RaQuel Synths - RQS, Kelma Adlanko & Broklin GarpeterNeed You Too — PlsDntChase

Глава 17.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈Эвелин

Я просыпалась медленно, будто выплывала из самого глубокого, самого сладкого сна, в котором не было ни тревог, ни времени, ни мира за пределами тёплых, крепких объятий Кенига. И первое, что я почувствовала, это его ровное и глубокое дыхание у себя под ухом, его тяжелая рука, лежащая на моей талии и его горячее тело прижатое ко мне. Я моргнула, пытаясь понять, где мы, и только тогда до меня дошло — мы всё ещё в грузовом отсеке самолёта, под тем же пледом, среди ящиков и тихого гула двигателей. Я спала так крепко, так вымотанно, что даже не шевелилась во сне, потому что то, что он творил со мной накануне, выжало из меня все силы до последней капли, оставив только приятную, глубокую усталость в мышцах и лёгкую, тёплую пульсацию между ног.

Я осторожно повернула голову и увидела его. Кениг всё ещё спал, глубоко и спокойно, губы чуть приоткрыты, лицо расслабленное, как никогда, и я не смогла удержаться от улыбки, потому что он выглядел таким уязвимым, таким спокойным в этот момент. Он не заметил, что я проснулась, просто обнимал меня крепче, даже во сне, и я, затаив дыхание, начала разглядывать его по-настоящему, впервые так пристально, без его взгляда в ответ.

Его лицо было таким красивым и таким мужественным одновременно: волевой подбородок с лёгкой ямочкой, густые брови, которые сейчас были чуть нахмурены во сне, длинные тёмные ресницы, отбрасывающие тени на скулы, нос с маленькой горбинкой, наверняка сломанный не раз, но от этого только более интересный и настоящий, и пухлые губы, которые я так любила целовать до красноты, теперь чуть припухшие от поцелуев, и светлая щетина, по которой так приятно водить ладонью, чувствуя, как она колется и щекочет кожу.

Я никогда раньше не позволяла себе так бесстыдно, так долго его разглядывать, и сейчас, в этой тишине я не выдержала, медленно потянулась рукой и кончиком указательного пальца едва-едва провела по горбинке на носу, чувствуя под кожей твёрдую кость и тепло кожи. Он нахмурился сильнее, тихо что-то пробормотал во сне и просто повернул голову в другую сторону, продолжая спать, а я тихо усмехнулась, закусила губу, чтобы не рассмеяться вслух, и продолжила скользить взглядом ниже.

По крепкой шее с моими отметинами на ней, на которой так и тянуло оставить новый засос, по мускулистым плечам, где выступали вены, по ключицам, которые я обожала целовать, по мощной груди, поднимающейся и опускающейся в ровном ритме дыхания, по крепкому прессу с теми самыми кубиками, которые я царапала ногтями, и дальше — по тонкой дорожке светлых волосков внизу живота, исчезающей под пледом, который едва прикрывал его бёдра.

Я бесстыдно разглядывала его, чувствуя, как внутри снова приятно теплеет, как тело вспоминает каждое его прикосновение, каждый толчок, каждый стон, и улыбалась всё шире, потому что он был мой — весь, до последней ресницы, до последней венки на плече, до последней капли, которую он оставил во мне вчера. Я знала, что могла бы смотреть на него так часами, не отрываясь, просто наслаждаясь тем, что он здесь, рядом, спит и даже не подозревает, как сильно я его люблю.

Я опустила голову и легонько, почти невесомо коснулась губами его шеи, прямо там, где билась вена под тонкой кожей, оставляя тёплый, влажный поцелуй, и почувствовала, как он чуть шевельнулся во сне, но не проснулся, только дыхание стало глубже.

Шальная, озорная мысль мелькнула в голове так ярко и соблазнительно, что я не смогла ей сопротивляться, и моё тело само потянулось вниз, губы скользнули по его груди, нашли тот самый розовый сосок, который я так любила дразнить в наш первый момент близости. Я поцеловала его нежно, потом провела языком широким, медленным кругом, чувствуя, как он тут же отзывается, напрягается, превращается в маленькую тугую горошину под моим языком. Я едва-едва прикусила его зубами, совсем легонько, чтобы не разбудить, но достаточно, чтобы почувствовать, как его тело инстинктивно вздрагивает. Я следила за его лицом, брови чуть нахмурились, губы приоткрылись, но глаза оставались закрытыми, и это только разжигало меня сильнее.

Я осторожно встала на пуфе на колени, села на пятки, чтобы было удобнее, и медленно, очень медленно стянула плед ниже, обнажая его бедра и пах, и когда мой взгляд упал на его член, спокойно лежащий на бедре, я невольно закусила губу, потому что даже в таком состоянии он был таким большим, тяжёлым, красивым, с невероятной розовой головкой, которая сейчас казалась такой невинной и одновременно такой манящей. Я начала спускаться поцелуями ниже, по его прессу, чувствуя под губами твёрдые кубики мышц, лёгкие волоски, которые щекотали кожу, каждый поцелуй оставлял влажный след, пока я не оказалась совсем близко к нему.

Я облизала его член одним небольшим, осторожным движением языка, от основания до самой головки, и сразу заметила, как Кениг задышал чаще, грудь поднялась глубже, брови нахмурились сильнее, пальцы слегка сжали край пледа, но он всё ещё спал, и это было так возбуждающе, будить его тело, не трогая сон. Я аккуратно взяла его в руку, ощущая, как ствол уже начинает наливаться кровью, тяжелеет, удлиняется под моими пальцами, как вены проступают под кожей, и провела большим пальцем по головке, размазывая первую прозрачную капельку, которая появилась на кончике.

Потом я наклонилась и взяла головку в рот, обхватив губами только её, и начала посасывать, почти беззвучно, проводя языком по маленькой дырочке на самом верху, играя с ней, то надавливая кончиком, то обводя кругами, то слегка втягивая, чувствуя, как он всё сильнее набухает у меня во рту, как член становится твёрдым, горячим, как его бёдра слегка напрягаются под моими ладонями. Я продолжала водить рукой по стволу медленно и ритмично, вверх-вниз, сжимая у основания и отпуская у головки. И всё это время следила за его лицом: ресницы дрожали, губы приоткрылись шире, дыхание стало прерывистым, но он всё ещё спал, и я улыбалась про себя, чувствуя, как внутри меня снова разгорается тепло, как я сама теку от этой тайной, нежной власти над его телом, от того, как он реагирует на меня даже во сне, доверяя полностью, без остатка.

Я продолжила ласкать его член, чувствуя, как он всё сильнее твердеет и тяжелеет у меня во рту, и начала играть кончиком языка именно с той маленькой дырочкой на головке. Я, то едва касалась её, то слегка надавливала, то еле заметно дразнила круговыми движениями, ощущая, как из неё уже вытекает солоноватая капелька, которую я тут же собирала языком и проглатывала с тихим, довольным вздохом. Моя рука тем временем двигалась сильнее, сжимая ствол у основания, скользя вверх-вниз по всей длине с чуть большим давлением, чувствуя, как вены под кожей пульсируют в такт его сердцебиению, а свободная ладонь опустилась ниже, ласково обхватила его тяжелые яйца, перекатывая их в пальцах нежно, но настойчиво, массируя, слегка подтягивая, чтобы он почувствовал это даже сквозь сон.

Потом я отпустила головку губами с тихим влажным звуком и провела языком по всей длине от основания до самого кончика, медленно и широко, оставляя блестящую дорожку слюны, а потом обратно, чувствуя, как он дергается под моим языком, как становится еще толще, еще горячее. Кениг вдруг начал стонать сквозь сон. Эти низкие, хриплые и протяжные звуки, сводили меня с ума. Он ворочался чуть сильнее, и я видела, как сексуально напрягается его пресс, кубики проступают чётче под кожей, бедра невольно подаются вверх, руки сжимаются в кулаки, хватаясь за плед, а грудь поднимается чаще и тяжелее. Эти его мужские, сонные, бессознательные стоны были для меня самым сильным афродизиаком, каждый звук отдавался у меня между ног тёплой судорогой, заставляя киску сжиматься пустотой, а сок медленно и обильно стекать по внутренней стороне бёдер, оставляя липкие, горячие следы на коже.

Я наслаждалась этим зрелищем, этой властью над его телом, которое реагировало на меня так четко, так сильно, даже когда он спал. Я продолжала ласкать его, то брала головку глубже в рот, то отпускала и лизала ствол, то сжимала яйца чуть сильнее, то проводила ногтем по уздечке, и каждый его стон, каждый напряжённый мускул только разжигал меня сильнее, заставляя мою собственную киску пульсировать и течь так обильно, что я уже еле сдерживалась, чтобы не сесть на него верхом прямо сейчас и не разбудить самым сладким способом на свете.

Я почувствовала, как его яйца под моей ладонью вдруг подтянулись, стали твёрже, ближе к телу, а ствол в моей руке запульсировал особенно сильно, и поняла, что он уже на самом краю, что ещё немного и он кончит мне в рот прямо во сне, и эта мысль была такой соблазнительной, но я хотела большего, хотела разбудить его самым наилучшим способом, поэтому тут же прекратила все ласки.

Я перекинула ногу через его бедро, оседлав его, и опустилась так, чтобы моя киска легла прямо на его твёрдый член по всей длине, и начала медленно водить ею вперед-назад, размазывая свою влагу по нему, чувствуя, как он скользит между моих складок, как головка упирается в клитор при каждом движении, и это было так приятно, так мучительно, что я едва сдерживала стоны. Кениг начал что-то мычать сквозь сон, так чертовски низко, хрипло и протяжно, что его бёдра невольно подались вверх, пресс напрягся, и я видела, как он постепенно пробуждается, ресницы дрожат, губы приоткрываются шире.

И в тот самый момент, когда он наконец открыл тёмные, затуманенные сном и внезапным желанием глаза, я приподнялась чуть выше и насадилась на его член одним медленным, глубоким движением, принимая его целиком в себя, до самого основания. Сладкий, протяжный стон вырвался из моей груди, потому что он был таким горячим, таким твёрдым после утреннего возбуждения, что заполнил меня идеально, растянул до приятной боли.

Кениг тяжело, хрипло замычал, глаза его расширились, и он тут же вцепился пальцами в мои бёдра так сильно, что наверняка останутся синяки, но мне было всё равно, я начала прыгать на нём, поднимаясь и опускаясь, чувствуя, как он входит в меня снова и снова, как головка задевает ту самую точку внутри, от которой по телу прокатываются волны удовольствия.

Он пытался что-то сказать, губы шевелились, но каждый мой толчок сбивал ему дыхание, и слова выходили прерывистыми, хриплыми, невероятно сексуальными:

— Эви... чёрт... что ты... ох... детка... бл*ть, вот так...

Я закусила губу, хитро улыбнулась ему сверху вниз, глядя, как он открывает и закрывает рот, тяжело дыша, глаза его то закатываются, то снова фокусируются на мне, и начала двигаться быстрее, круговыми движениями, сжимая его внутри себя при каждом опускании. Он не выдержал и начал подмахивать снизу, встречая меня толчками, вбиваясь глубже, и между стонами вырывалось:

— Да... вот так... бери все, что захочешь... моя хорошая... бери всё... до самого конца... люблю, когда ты такая ненасытная...

Я только стонала в ответ, чувствуя, как новый оргазм уже подкатывает, как его руки скользят по моим бёдрам, по попе, помогают мне двигаться, и всё вокруг снова сузилось до нас двоих, до его члена внутри меня, до его хриплых слов, до его глаз, в которых было всё: удивление, желание, любовь и полная, безоговорочная капитуляция передо мной в этот момент.

Я начала двигаться на нём чуть медленнее, намеренно, чувствуя, как его член скользит внутри меня с таким сладким, мучительным трением, и видела по его лицу, по тому, как глаза его темнеют и губы приоткрываются шире, что он уже близко, поэтому стала дразнить его ещё сильнее. Опускаюсь глубоко, принимая его целиком и сжимая киской у основания, то поднимаюсь почти до самого кончика, оставляя внутри только головку, и круговыми движениями бёдер трусь клитором о его лобок, но не даю ему того ритма, которого он так отчаянно хочет.

— Эви... чёрт... я сейчас кончу...бл*ть, не останавливайся, — прохрипел он, голос дрожал, пальцы впивались в мои бёдра всё сильнее, и я только хитро улыбнулась, закусила губу и специально замедлилась ещё больше, почти застыла на нём, лишь слегка покачиваясь, чтобы он чувствовал меня, но не мог дойти до пика.

Когда он, не выдержав, начал подмахивать снизу, вбиваясь в меня резкими, нетерпеливыми толчками, я приподнялась выше и член выскользнул из меня с влажным звуком, оставив нас обоих на грани, но без завершения. Кениг зарычал, почти по-звериному, и тяжело откинулся на пуф, грудь его вздымалась бурно, глаза горели смесью непонимания и желания, и он выдохнул хрипло:

— Какого чёрта ты делаешь, малышка... вернись сейчас же...

Я наклонилась к нему, опустилась ниже, и медленно, очень медленно облизала его губы языком, от одного уголка к другому, не целуя, только дразня, чувствуя, как он вздрагивает от этого касания, и прошептала прямо в его приоткрытый рот, почти касаясь губами:

— Сейчас здесь главная я, Себастьян... так что будь хорошим мальчиком, лежи тихо и не мешай мне, иначе я не подпущу тебя к своему телу... ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, — я закусила губу и провела ногтем по его прессу.

Его зрачки расширились мгновенно, стали огромными, чёрными, крылья носа задвигались от тяжёлого, прерывистого дыхания, и он что-то прошептал сквозь зубы на немецком, наверняка это было что-то грязное и такое восхищённое одновременно, а потом добавил тихо, почти благоговейно:

— Блядь... ты... прекрасна... просто прекрасна.

Я улыбнулась шире, чувствуя, как внутри всё трепещет от этой власти, от его покорности, и снова медленно и влажно облизала его губы, не целуя, только дразня кончиком языка, пока он не зарычал тихо от нетерпения.

— Руки по швам, — прошептала я.

Кениг смотрел на меня завороженно, глаза потемнели еще сильнее, и он медленно, будто под гипнозом, убрал руки с моих бёдер, сжал ткань по обе стороны от себя, пальцы слегка дрожали от сдерживаемого желания, но он не шевелился, только тяжело дышал, ожидая, что я сделаю дальше, полностью в моей власти, и это было самым опьяняющим чувством на свете.

Я пьянела от того, как он лежит передо мной полностью открытый, грудь вздымается тяжело, член стоит твёрдый и влажный из-за меня, что это зрелище разжигало во мне такой огонь, что я не выдержала и медленно, очень медленно опустилась на него снова, принимая головку, потом половину, потом целиком, чувствуя, как он растягивает меня изнутри так совершенно, так глубоко, что я невольно протяжно застонала, откидывая голову назад.

Я начала двигаться в своём не быстром темпе, именно таком, который был удобен и приятен мне: медленно поднималась почти до самого верха, оставляя внутри только головку, и опускалась обратно плавно, глубоко, чувствуя, как он скользит по стенкам, как задевает ту самую точку, от которой по телу прокатываются тёплые, ленивые волны удовольствия. Каждый раз, когда я опускалась до основания, я слегка крутила бёдрами, чтобы его лобок тёрся о мой клитор, а потом отрывалась и снова насаживалась, и это было так сладко, так идеально, что я закрыла глаза, полностью отдаваясь своим ощущениям.

Одной рукой я опёрлась о его грудь, чувствуя, как под ладонью бьётся его сердце, а второй опустилась между ног, нашла набухший, пульсирующий клитор и начала тереть его пальцами сначала медленно, круговыми движениями, потом чуть быстрее, подстраивая под свой ритм, и мои стоны стали громче, свободнее, потому что я брала именно то, что хотела, именно так, как хотела.

Кениг смотрел на меня снизу вверх, глаза чёрные, завороженные, губы приоткрыты, и я видела, как он борется с желанием схватить меня, но держится, руки лежат неподвижно, только пальцы сжимаются в кулаки.

— Nutze mich, meine Königin, — прошептал он хрипло, голос дрожал от напряжения. — Используй меня... бери всё, что хочешь...

Я открыла глаза, посмотрела на него сквозь пелену удовольствия и улыбнулась, продолжая двигаться в своём ритме, насаживаясь глубже, тереться клитором о пальцы и об него одновременно.

— Ja... genau so... meine schöne Königin... reite mich... nimm dir alles... ich gehöre dir, — выдохнул он, и каждое слово, которого я даже не понимала, звучало невероятно, заставляя меня двигаться чуть быстрее, чуть смелее, потому что быть его в этот момент было самым опьяняющим чувством.

Я наклонилась ближе, не прекращая движений, и впилась в его губы, ускоряя пальцы на клиторе, насаживаясь глубже, чувствуя, как оргазм подкатывает мягко, но неумолимо, и всё моё тело начало дрожать от удовольствия, которое я брала себе сама, на его глазах, на его члене, под его восхищённым взглядом.

Я повалилась на его грудь всем своим размякшим и довольным телом, тяжело дыша, чувствуя, как его сперма медленно вытекает из меня и стекает по его бедру, и не смогла удержаться от тихого, счастливого хихиканья, уткнувшись носом в его горячую, вспотевшую кожу.

— Этот пуф точно прошёл проверку на качество, — выдохнула я сквозь смех, голос дрожал от только что пережитого оргазма. — Выдержал нас двоих. Я бы дала ему пять звёзд и рекомендовала всем друзьям.

Себастьян рассмеялся, вибрация прошла по его груди прямо мне в щеку, и он ответил, гладя меня по спине ленивыми, круговыми движениями:

— А вот заказчики точно удивятся, когда увидят, в каком состоянии он к ним приедет: весь в чем-то липком и белом... — он состроил гримасу ужаса на лице и мы оба расхохотались.

Я спрятала лицо у него в груди, хихикая ещё сильнее, чувствуя, как слёзы смеха выступают на глазах, потому что это было так глупо и хорошо.

Через какое-то время, когда дыхание выровнялось, а смех утих до тихих всхлипов, я всё ещё лежала на нём, слушая, как стучит его сердце под моим ухом, и лениво провела пальцем по его ключице.

— А что ты мне там шептал на немецком? — спросила я, поднимая голову и глядя на него с любопытной улыбкой. — Звучало очень... горячо.

Кениг посмотрел на меня сверху вниз, ехидно приподнял бровь, уголок губ дрогнул в той самой его фирменной усмешке, и ответил с притворной серьёзностью:

— Ach, meine kleine neugierige Königin... я говорил: «Nutze mich, meine Königin... reite mich hart... nimm dir alles, was du willst... ich bin ganz dein». То есть примерно: «Используй меня, моя королева... оседлай меня жестко... бери всё, что хочешь... я полностью твой».

Он подмигнул, голос стал ниже, игривее:

— И, судя по тому, как ты это сделала, ты отлично поняла смысл без перевода.

Я снова хихикнула, уткнулась лбом ему в грудь и тихо прошептала:

— Я уже говорила, что ты невозможный?

Его грудь затряслась от смеха.

— Наверное раз пятьдесят.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Я натянула на себя одежду, чувствуя, как ткань касается кожи, всё ещё слишком чувствительной и тёплой, будто тело запомнило каждое его прикосновение и не собиралось так просто отпускать это ощущение, и, подняв взгляд, поймала короткий, почти невинный взгляд Себастьяна, от которого уголки губ сами собой дрогнули в улыбке, потому что между нами уже было слишком много сказано без слов, слишком много пережито за эти несколько часов в небе.

Мы оба понимали, что времени почти не осталось, что через каких-то пятнадцать минут самолёт начнёт снижение, и реальность снова навалится всей своей тяжестью, но пока он зашнуровывал берцы и присел на контейнер, будто нарочно выбирая спокойную, устойчивую позу. Я ловила себя на мысли, что хочу запомнить его таким собранным, сосредоточенным и одновременно удивительно живым, не тем холодным убийцей, о котором говорят в новостях.

— Ты уверена, что мы должны ехать к твоему отцу? — спросил он наконец, и в его голосе не было давления, только осторожность и забота, будто он заранее принимал любой мой ответ.

Я на секунду отвела взгляд, прислонившись спиной к контейнеру и глубоко вдохнула, потому что этот вопрос я прокручивала в голове не один раз. Во мне был страх, да, но за ним стояло нечто более твёрдое — уверенность, выстраданная годами.

— Да, — ответила я спокойно, после короткой паузы, поднимая на него глаза. — Я уверена.

Он чуть прищурился, внимательно всматриваясь в моё лицо, и я продолжила, потому что знала, что ему нужны не только слова, но и причины.

— У моего отца остались связи, настоящие связи, старые, но не из тех, что светятся в отчётах. ЦРУ, ВМС, ВВС...

Я сделала шаг к нему, остановившись совсем близко, и уже тише добавила:

— Если где и есть место, где нас не будут трогать напрямую, то это у него. И если кто-то попробует, то он узнает об этом раньше, чем они успеют что-то сделать.

Себастьян молчал несколько секунд, переваривая услышанное, и я видела, как в нём борется привычка всё контролировать с пониманием, что сейчас он должен довериться мне так же, как я доверилась ему.

— Я не хочу втягивать его в это, — тихо сказала я напоследок, почти шёпотом. — Но я знаю своего отца. Он скорее простит опасность, чем то, что его дочь была где-то одна и без защиты.

Я протянула руку и коснулась его пальцев, давая понять, что это решение мой осознанный выбор.

— И я не хочу больше бежать вслепую, — добавила я, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу, чтобы у нас был шанс. Настоящий.

Я едва успела вдохнуть, как он тепло улыбнулся.

— Мне нравится, как ты говоришь о «нас», — ответил он, и в следующий миг притянул меня к себе, так, словно знал, что я не отступлю.

Его поцелуй был глубоким и тягучим, медленным, с лёгким нажимом, от которого подкашивались колени, и я ответила ему сразу, позволив губам скользнуть по его, чувствуя знакомый вкус и тепло, от которого внутри разливалось спокойствие вперемешку с желанием, и на короткое мгновение весь мир снова сузился до нас двоих, до этого простого, интимного жеста посреди грузового отсека.

Но он первым чуть отстранился, всё ещё не выпуская меня из объятий, и я почувствовала, как его ладони уверенно держат меня за спину, будто он не позволял мне никуда исчезнуть, ни физически, ни мысленно.

— Так кто он, твой отец? — спросил он уже другим тоном, серьёзным, сосредоточенным, таким, каким задают вопросы, на которые хотят получить честный и полный ответ. — Кем он служил?

Я на секунду опустила взгляд, потому что воспоминания всегда отзывались внутри тихой, но ощутимой тяжестью, и только потом снова посмотрела на Себастьяна, спокойно, без лишнего напряжения.

— Он начинал в морской пехоте, — сказала я, словно раскладывала перед ним факты, которые были частью меня самой. — Потом прошёл отбор и стал пилотом истребителя. Он... жил этим, небом, скоростью, дисциплиной.

Я слегка усмехнулась, не весело, а скорее с теплом.

— Дослужился до полковника, — продолжила я. — Но ушёл раньше, чем мог бы.

Мой голос на секунду стал тише, и я не стала это скрывать.

— Когда умерла мама, он просто... сломался. Он любил её так, как, наверное, любят один раз в жизни, и без неё всё остальное потеряло смысл. Он ушёл в отставку почти сразу, будто понял, что больше не сможет быть прежним.

Я подняла руку и легко коснулась груди Себастьяна, будто заземляясь, будто напоминая себе, что я здесь и сейчас, а не там, в прошлом.

— Он жёсткий человек, — добавила я после паузы. — И очень недоверчивый. Но если он поймёт, что ты не угроза... и что я рядом с тобой по собственной воле, он встанет стеной.

Я посмотрела ему прямо в глаза и тихо сказала:

— Именно поэтому я и не боюсь ехать к нему.

Он притянул меня ещё ближе внезапно и уверенно, что я даже не сразу сообразила, что так и стою перед ним в одном лифчике и джинсах, с небрежно брошенной рядом толстовкой, и первым инстинктом стало упереться ладонями ему в грудь, чтобы хотя бы обозначить границу, хотя на самом деле эта граница давно уже была стёрта.

Под моими руками ощущались его мышцы даже через плотную ткань худи. Твёрдые, тёплые и живые бицепсы, ощущались невероятно, и все сразу почему-то отозвалось внутри знакомой дрожью, от которой хотелось одновременно бросить все и утянуть его обратно на пуф.

Он ухмыльнулся, чуть склонив голову, и почти промурлыкал, лениво и с явным удовольствием:

— Мне, значит, стоит морально готовиться к тому, что твой отец может начистить мне морду?

Я фыркнула, приподняв брови, и не удержалась от усмешки, потому что в его голосе были азарт и лёгкая ирония.

— Это вполне возможно, — ответила я, чуть сжимая пальцы на его груди, и игриво закусив губу, продолжила: — И если так случится, знай, я не позволю сделать тебе больно.

Он наклонился ближе, будто хотел что-то сказать, но вместо этого потянулся ко мне за поцелуем, и я уже почти позволила ему это сделать, когда он тихо, почти шёпотом, сказал прямо у моих губ:

— Моя маленькая защитница. Иди ко мне.

От этих слов у меня внутри всё перевернулось, слишком тепло и так остро, поэтому я поступила единственным разумным способом, ловко выскользнула из его хватки, шагнув в сторону и тут же потянувшись за своей одеждой.

— Эй, — сказала я, уже надевая толстовку и делая вид, что полностью сосредоточена на молнии, хотя прекрасно чувствовала его насмешливый взгляд на себе. — Мне вообще-то нужно одеваться, если ты не заметил.

Я повернулась к нему, уже натягивая худи, и покачала головой с притворным возмущением.

— А ты меня отвлекаешь, — добавила я. — Причём самым бессовестным образом.

Кениг ничего не ответил, лишь облокотился о контейнер, сложил руки на груди и продолжил внимательно разглядывать меня.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Через час мы уже шли к выходу из аэропорта, растворяясь в потоке людей, где каждый был занят только собой, и это странным образом давало ощущение укрытия, словно нас двоих просто не существовало в этой суете. Я шла чуть впереди, с опущенной головой, с натянутым на глаза капюшоном и спокойным шагом, чувствуя его присутствие где-то сбоку. Еще в самолете мы и договорились, что будем идти без лишнего внимания к друг другу, будто мы вовсе не знакомы.

Поддельный паспорт приятно холодил ладонь, когда я оформляла каршеринг на имя швейцарской туристки Клары Беланжер, имя которой легло на меня удивительно легко, как хорошо подобранная маска, за которой можно спрятать всё: страх, усталость, и даже ту тёплую пульсацию внутри, которая появлялась каждый раз, когда я думала о Себастьяне. Я действовала спокойно и уверенно, отточенными движениями, будто делала это не в первый раз, пока он ждал неподалеку, вне камер и чужих взглядов, растворившись в пространстве.

Внедорожник оказался подержанным, но крепким, с тёмным салоном и характерным запахом моющих средств для машины, и когда я передала наличные, которые дал мне Кениг, мне на секунду стало почти смешно от того, насколько абсурдной и правильной одновременно казалась вся эта ситуация.

Я неторопливо выехала с парковки, проверяя зеркала, и почти сразу заметила его у выезда... Такой высокий, спокойный, с тем самым выражением лица, которое появлялось у него, когда он был настороже, и немного напряжен. Я резко затормозила прямо рядом с ним, шины тихо скрипнули по асфальту, я стянула капюшон, подалась чуть вперёд и, поймав его взгляд, подмигнула.

— Подвезти, красавчик? — сказала я легко, с ленивой улыбкой, будто это была самая обычная сцена в мире.

Он покачал головой, усмехнулся так, как умел только он, и, обойдя машину, сел рядом, заполняя собой пространство салона.

В этот момент, когда дверь закрылась и внешний мир остался снаружи, я вдруг почувствовала, как внутри становится спокойнее, и, тронувшись с места, позволила себе короткий взгляд в его сторону.

Я плавно вырулила на дорогу, вливаясь в поток машин, и какое-то время мы ехали молча. Это молчание было плотным, тёплым, наполненным тем, что уже не требовало слов. Я чувствовала Кенига рядом не только плечом, но и кожей, дыханием, самим ритмом движения. За окнами медленно тянулся утренний город, здания отражались в лобовом стекле, а внутри салона было тихо и спокойно, будто мы на короткое время выпали из всего мира.

Я держала руль уверенно, но кончиками пальцев всё равно ощущала легкую дрожь от осознания того, что дальше всё будет иначе, что дороги назад уже нет, и это пугало и одновременно странно грело. Он сидел рядом, откинувшись на спинку, смотрел вперёд, но я чувствовала его внимание, как физическое прикосновение, и знала, что Кениг думает о том же.

— Значит, к отцу, — наконец сказал он негромко, скорее утверждая, чем спрашивая.

Я кивнула, не отрывая взгляда от дороги, и только через пару секунд ответила, потому что мне нужно было собрать мысли в одно целое, не расплескав их.

— Да, — сказала я спокойно. — Это не самое очевидное решение, но именно поэтому самое безопасное.

Я на мгновение улыбнулась, вспомнив отца таким, каким его знала я — жёстким, ироничным, до смешного упрямым и при этом бесконечно надёжным, словно бетон под ногами.

— Он не доверяет подрядчикам, — продолжила я тише. — Особенно тем, кто считает себя умнее системы. И если КорТак и правда где-то рядом, они не сунутся туда без веской причины.

Кениг повернул голову и посмотрел на меня внимательно, изучающе. В его взгляде не было сомнения во мне, в нем был только холодный расчет и уважение, от которого внутри что-то мягко сжалось.

— Ты говоришь это так, будто уже всё решила, — заметил он.

Я коротко выдохнула и, не глядя на него, позволила себе честность.

— Я решила это в тот момент, когда поняла, что не хочу больше бежать в одиночку, — сказала я. — И если кто-то и имеет право знать, что со мной происходит... то это он.

Мы снова замолчали, и я почувствовала, как Кениг слегка наклонился, его плечо почти коснулось моего, давая понять, что он здесь. Я на секунду убрала одну руку с руля и накрыла его ладонь своей, коротко, почти мимолётно, но в этом жесте было больше слов, чем я смогла бы произнести вслух.

Дорога уходила вперёд, вместе с ней уходил мой страх, уступая место странному, тихому чувству правильности, будто всё, наконец встало на свои места.

Я снова нарушила тишину первой, потому что чувствовала, если сейчас промолчу, он по привычке возьмёт всё на себя, замкнётся и понесёт этот груз в одиночку, как делал с самого начала, и мне вдруг стало почти физически больно от одной только мысли об этом.

— Ты ведь понимаешь, — сказала я тихо, но уверенно, не убирая ладонь с его руки и позволяя словам звучать между нами. — Что тебе не обязательно вытаскивать нас из этой задницы в одиночку.

Он повернулся ко мне, едва заметно нахмурившись, будто собирался возразить, но я не дала ему вставить ни слова, потому что мне было важно договорить, важно, чтобы он услышал именно это.

— Я тоже здесь, Себастьян, — продолжила я, глядя прямо перед собой, но чувствуя его внимание каждой клеткой. — Я не пассажир и не та, кому нужно просто спрятаться и переждать, пока всё уляжется. Я хочу помочь. Я могу помочь.

Я чуть сильнее сжала его пальцы, и переместила его ладонь на свое бедро, словно закрепляя сказанное прикосновением, и выдохнула, позволяя напряжению немного отпустить грудь.

— Мы можем переждать бурю, — сказала я уже мягче. — Не метаться и не дергаться, не играть в кошки-мышки на их условиях, а просто исчезнуть на время и спокойно придумать следующий шаг там, где КорТак нас не достанет.

Я остановила машину на светофоре и наконец повернула голову и посмотрела на него прямо, не отводя взгляда.

— В определённых кругах мой отец неприкасаем, — добавила я, просто констатируя факт. — У него свои связи, свои люди и свой вес в военном мире, и он умеет делать так, чтобы о нём не вспоминали те, кому лучше бы этого не делать.

Я усмехнулась едва заметно, почти без тени улыбки.

— Поэтому безопаснее переждать будет не на квартире Хоранги, — сказала я спокойно. — А у моего отца. Там мы выиграем время, а время сейчас для нас, это всё.

Я замолчала и дала ему пространство, но внутри уже знала, что он услышал, потому что между нами больше не было «ты» или «я», было только «мы». В тишине он наконец усмехнулся, так легко и почти лениво, будто внутри него что-то окончательно встало на место, и этим коротким звуком дал понять, что спорить он больше не собирается.

— Так... — протянул он невзначай, словно спрашивал о погоде. — Где ты там говорила живёт твой отец?

Я не удержалась от улыбки и сжала его ладонь, лежащую у меня на бедре, чувствуя, как его пальцы будто сами по себе скользят чуть выше, задевая внутреннюю сторону, и от этого простого, почти невинного движения я со свистом втянула воздух, не скрывая реакции, а потом также «случайно» развела колени на сантиметр шире, краем глаза уловив его хитрую и весьма довольную ухмылку.

— В Вермонте, — ответила я спокойно, будто не чувствовала, как внутри всё отзывается теплом на его мимолетные прикосновения. — Наш дом там, и да, — добавила я с мягкой усмешкой. — Мы едем именно туда.

Я бросила на него быстрый взгляд и, не удержавшись, позволила себе шутливый тон:

— Так что настраивайся, Себáстьян, ехать нам почти день. У тебя будет достаточно времени морально подготовиться к знакомству с моим папочкой.

Он откинул голову на подголовник и рассмеялся в голос, искренне и громко, так, что этот смех вдруг сделал всё происходящее почти нормальным и довольно таки обычным. Капюшон слетел с его головы, обнажая мужественное лицо.

— Ты так говоришь, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Будто он меня убьёт.

Я посмотрела на него самым невинным взглядом, на какой только была способна, хлопнула ресницами и пожала плечами:

— Ну... кто его знает.

Он фыркнул, повернулся ко мне и уже с привычной уверенностью бросил:

— Мы сбежали от крупнейших ищеек КорТак, выжили в джунглях, прошли через такое дерьмо, что твой отец вряд ли будет страшнее.

Я не стала отвечать словами, просто пнула его в раненый бок, не сильно, но достаточно ощутимо, и с притворной строгостью сказала:

— Даже не обольщайся.

Он тут же наигранно скривился, тяжело выдохнул, морщась от боли, и я уже потянулась извиниться, но в следующую секунду увидела, как он снова ухмыляется, и поняла, что он всё это время просто наслаждался моментом.

Я покачала головой, чувствуя, как внутри разливается теплое ощущение, и подумала, что, возможно, именно так и выглядит начало чего-то настоящего между нами.

К вечеру дорога начала будто бы замедляться сама по себе, свет стал мягче, тени длиннее, и когда впереди показалась небольшая парковка под раскидистым деревом, откуда было хорошо видно киоск на колёсах с уличной, вредной и до неприличия соблазнительной едой, я поймала себя на том, что хочу просто поесть.

— Давай остановимся, — сказала я, кивая в сторону киоска, где уже горели теплые лампы, а воздух был пропитан запахом жареного мяса, специй и чего-то слишком вкусного, чтобы сопротивляться.

Кёниг поддержал идею без колебаний, будто тоже ждал повода выдохнуть, вышел из машины и направился к киоску.

Я смотрела на улицу, на машины, проезжающие по шоссе, на их фары, которые на мгновения освещали асфальт и исчезали дальше, и мысли сами собой возвращались туда, откуда я их весь день гнала — к отцу.

Я пыталась представить, как буду говорить с ним, какими словами объяснять, что я не на службе в Колумбии, как ему было известно, а в бегах, в розыске, с ярлыком жертвы и заложницы, будто бы похищенной и удерживаемой опасным мужчиной, имя которого сейчас наверняка уже гуляет по всему интернету.

И самое страшное было даже не это.

Самым сложным было объяснить, что этот самый «похититель»... не похититель вовсе, что он спас меня, закрыл собой, и не отпустил тогда, когда отпустить было бы проще всего, и что я люблю его не вопреки, а именно за всё это.

Я представляла лицо отца, его взгляд, в котором всегда было слишком много анализа и слишком мало слов, его молчание, которое порой било сильнее любого крика, и думала, как он выдержит все эти новости разом, не сорвётся ли, не попытается ли тут же всё взять под контроль, спрятать меня, отгородить от Себастьяна, защитить так, как умеет, жёстко и по-военному, не спрашивая, чего хочу я.

Я сглотнула, сцепила пальцы на руле и выдохнула, чувствуя, как внутри переплетаются страх и странная уверенность о том, что бы ни было дальше, я уже не смогу отказаться от правды и от Кёнига, каким бы тяжёлым ни оказалось это знакомство.

Я заметила это не сразу, но в какой-то момент плечи Себастьяна едва заметно дрогнули, словно он рассмеялся или сказал что-то особенно удачное. Я внимательнее посмотрела в сторону киоска, где свет ламп выхватывал его фигуру из сумерек, делая его слишком заметным, слишком живым для человека, который по всем сводкам должен был оставаться в тени.

Он стоял, слегка наклонившись к стойке, и говорил с одной из девушек, принимавших заказы, и делал это так спокойно и... чертовски обаятельно, что даже с расстояния было видно, что она улыбается шире, чем положено, задерживает на нём взгляд дольше, чем нужно, и явно ловит каждое его слово, будто это не заказ на еду, а маленький флирт, совершенно невинный и оттого, особенно раздражающий.

Я почувствовала, как что-то внутри меня неприятно сжалось, горячее и упрямое, и в ту же секунду Себастьян, будто ощутив мой взгляд кожей, повернул голову в мою сторону и посмотрел прямо мне в глаза, не просто посмотрел, а поймал, удержал и медленно, слишком осознанно ухмыльнулся, склонив голову на бок так, что это выглядело почти вызывающе.

Он всё понял.

Понял по тому, как я сузила глаза, по тому, как пальцы сжались на руле до едва слышного треска кожи под ладонями, по тому, как я перестала моргать, не отводя от него взгляда, будто бросая немой вызов.

— Ах вот как... — прошептала я себе под нос, чувствуя, как по спине пробегает знакомое, опасное тепло. — Значит, решил проверить?

Я выпрямилась на сиденье, медленно выдохнула, отпуская напряжение ровно настолько, чтобы превратить его в оружие, а не в слабость, и позволила себе едва заметную, ленивую улыбку, такую, какую надевают не для кого-то, а для себя, когда точно знают, что игру приняли и отступать не собираются.

Я облизнула губы, медленно, чувствуя, как они становятся влажными и чуть припухшими, закусила нижнюю до лёгкой сладкой боли и поняла, что он нарочно это делает, провоцирует, проверяет и играет со мной. И вместо того, чтобы разозлиться, я почувствовала, как внизу живота всё сладко стянулось, как между ног внезапно стало горячо и влажно, и я даже поёрзала на сиденье, пытаясь унять это внезапное, настойчивое возбуждение. Пока не время, подумала я, пока рано, но план уже сложился в голове. Мой чертовски маленький, злой, но очень приятный план мести.

Кениг вернулся через пару минут, открыл дверцу, сел на пассажирское сиденье и молча протянул мне бумажный пакет, от которого пахло жареной курицей, острым соусом и свежим кориандром. Он ждал реакции, я видела это по тому, как чуть прищурились его глаза, как уголок рта дрогнул в ожидании моего вопроса, упрёка, чего угодно, но я ничего не сказала. Только лениво улыбнулась и взяла пакет, развернула фольгу вокруг своего буррито, откусила большой кусок, позволяя соусу стечь по пальцам, и облизнула их один за другим, глядя ему прямо в глаза. Он замер, взгляд его потемнел, но я сделала вид, что ничего не замечаю, просто ела, наслаждаясь каждым вкусом, каждым хрустящим кусочком.

Мы доели молча, только шуршание фольги и тихий гул шоссе нарушали тишину. Потом выкинули мусор в ближайшую урну, и Кениг уже открыл рот, чтобы спросить, куда ехать дальше — к моему дому или ещё куда-нибудь, я подняла руки и начала собирать волосы в высокий хвост. Медленно, очень медленно, позволяя прядям скользить между пальцами, позволяя ему видеть, как шея вытягивается, как ключицы проступают под кожей, как грудь чуть приподнимается от движения рук. Он завис. Совсем завис. Его глаза приковались к моим рукам, к шее, к груди, к губам, которые я снова облизнула, будто случайно.

Я закончила с хвостом, поправила его, повернулась к нему всем телом и с тихой улыбкой сказала:

— Я ещё не закончила со своим ужином.

И медленно потянулась к его ширинке, чувствуя, как он мгновенно напрягается под моими пальцами, как дыхание его сбивается, как глаза темнеют до чёрного. Я расстегнула пуговицу, потянула молнию вниз, и когда он попытался что-то сказать, я только приложила палец к его губам, качнула головой и прошептала:

— Тише... сиди и наслаждайся видом.

Я прильнула к нему всем телом, прижавшись грудью к его крепкому боку так плотно, что почувствовала, как его тепло мгновенно обволакивает меня, словно горячее одеяло, и сразу же впилась в его губы. Поцелуй был развязным, жадным и страстным, не давая ему ни секунды на раздумья. Мой язык сразу нашёл его, переплелся с ним в медленном, влажном танце, то посасывая его нижнюю губу, то слегка прикусывая, то ныряя глубже, чтобы попробовать его вкус полностью. Он был солоноватый, чуть сладкий от соуса, который мы только что ели, и такой родной, что у меня внутри всё сжалось от внезапного голода по нему.

Одной рукой я запустила пальцы в его волосы, гладя затылок, перебирая светлые пряди, другой скользнула по скуле, ощущая под ладонью лёгкую щетину, которая приятно царапала кожу, и спустилась ниже, к шее, где билась жилка, чувствуя, как она ускоряется под моими пальцами. Я продолжала целовать его, не отрываясь, пока моя рука медленно, очень медленно ползла по его груди, ощущая твёрдые мышцы под тонкой тканью толстовки, потом забралась под неё, коснулась горячей кожи живота и принялась слегка царапать ноготками его пресс, не слишком сильно, но достаточно, чтобы оставить тонкие красные дорожки, от которых он невольно вздрогнул и тихо выдохнул мне в рот.

Мои пальцы спустились ещё ниже, обвели выпуклость в его штанах, чувствуя, как она уже наливается, твердеет под моей ладонью, и я начала медленно гладить её круговыми движениями, то сжимая чуть сильнее, то отпуская, наслаждаясь тем, как его дыхание становится чаще, прерывистее, как он облизывает мои губы и хрипло спрашивает прямо в поцелуй:

— Эвелин... что ты делаешь, детка?

Я оторвалась от его губ всего на секунду, чтобы посмотреть в его тёмные, затуманенные, полные желания глаза, и прошептала, почти касаясь губами его губ:

— Хочу тебя... прямо сейчас... здесь.

И снова впилась в него поцелуем, а моя рука тем временем скользнула за пояс его штанов, под резинку трусов, обхватила горячий, уже полностью твёрдый член и начала медленно поглаживать его от основания до головки, чувствуя, как он пульсирует в моей ладони, как становится ещё толще, ещё горячее. Кениг хрипло застонал мне в рот, губы его приоткрылись шире, и я улыбнулась прямо в поцелуй, чувствуя, как его тело напрягается под моими руками, как он сдаётся мне полностью, как его бёдра невольно подаются навстречу моим движениям.

Я продолжала целовать его, не отпуская, пока ладонь двигалась всё увереннее. Сжимала у основания, то скользила вверх, размазывая первую капельку смазки по головке, то слегка скручивала ладонь, чтобы он почувствовал каждый миллиметр, и каждый его стон, каждый его вздох только разжигал меня сильнее, заставляя мою киску сжиматься от предвкушения. Потому что я знала: мой маленький план мести вершится прямо сейчас, я возьму его именно так, как хочу, медленно, дразняще, безжалостно, пока он не начнёт умолять меня дать ему больше.

Я прочертила по его губам языком, прежде чем оторваться и медленно спуститься ниже, сначала к подбородку, потом к линии челюсти, оставляя за собой цепочку легких, едва ощутимых поцелуев, пока не добралась до его шеи, где кожа была такой горячей и чувствительной. Я почувствовала, как под моими губами бьется его пульс быстрее, чем обычно. Я прижалась к ней губами, сначала мягко, потом сильнее, затем начала прикусывать совсем нежно, едва касаясь зубами, чтобы он ощутил лёгкий укол, а потом отпускала и тут же лизала это место языком, широким, тёплым движением, и дула на влажную кожу, чувствуя, как он каждый раз вздрагивает всем телом, как мышцы на его шее напрягаются, а дыхание становится резким, прерывистым.

— Ммм, какой ты чувствительный... — прошептала я прямо в его кожу, мой голос низкий, чуть хриплый от собственного желания. — Один поцелуй, и ты уже дрожишь... а ведь я ещё даже не начинала.

Ответом мне стал скрип его зубов и тяжелое дыхание.

Я перешла к мочке его уха, сначала просто коснулась её губами, потом мягко захватила зубами, потянула чуть сильнее, поиграла языком, обводя её контур, и снова подула, чувствуя, как по его телу пробегает мелкая дрожь, как он тихо выдыхает сквозь стиснутые зубы.

— А тут... о, тут ты вообще не можешь притворяться спокойным, такой чувствительный, — продолжила я, улыбаясь. — Один укус, и ты уже полностью мой... такой большой, такой сильный... а от моих губ на шее становишься совсем мягким.

Моя рука тем временем продолжала медленно и ритмично двигаться в его штанах, обхватывая член у основания и скользя вверх, сжимая чуть сильнее у головки, чувствуя, как он пульсирует в моей ладони, становится ещё твёрже, ещё горячее. Я опустила вторую ладонь ниже, обхватила его яйца, сначала нежно погладила, потом сжала так, чтобы он почувствовал приятную, тянущую тяжесть, и он тут же зашипел, его бёдра невольно дёрнулись вверх, а голос сорвался на хриплый выдох.

— Эви... чёрт... ты меня... сводишь с ума...

— Знаю, — ответила я тихо, почти ласково, продолжая гладить, сжимать, отпускать. — Люблю, когда ты так стонешь мое имя... когда пытаешься держать себя в руках, а тело уже выдаёт всё... смотри, как ты напрягся... как тебе хорошо, когда я вот так держу тебя в ладони...

Он снова зашипел, когда я чуть сильнее сжала яйца, и выдохнул, почти простонал:

— Ты... невыносимая... девчонка. Не останавливайся...

— А ты... такой твёрдый... такой горячий... — прошептала я, целуя его шею снова, проводя языком по тому месту, где только что прикусила. — Мне нравится чувствовать, как ты пульсируешь в моей руке... как тебе хочется двигаться быстрее, но ты сидишь и позволяешь мне вести... как хороший мальчик...

Я ускорила движения руки на его члене, это было всё ещё медленно, но с чуть большим нажимом, сжимая у основания и отпуская у головки, а пальцами второй руки продолжала играть с яйцами, то нежно гладила, то слегка подтягивала, то сжимала до самой приятной, сладкой боли, от которой его бёдра снова дернулись, а из горла вырвался низкий, протяжный стон.

— Эвелин... я... не выдержу долго... если ты так... будешь...

— Потерпи, — ответила я, улыбаясь в его шею, чувствуя, как моя собственная киска сжимается от его стонов, от того, как он полностью в моей власти. — Мне так нравится слышать, как ты дышишь... как ты хочешь меня... как ты уже на грани... но я ещё не наигралась... еще хочу послушать, как ты стонешь моё имя...

Я почувствовала, как его большая горячая ладонь скользнула под мою талию, пальцы уверенно обхватили меня и одним движением притянули ещё теснее к его телу, так что моя грудь плотно прижалась к его боку, а дыхание его обожгло мне кожу. Потом он опустил руку ниже, сильно, но так приятно сжал мою ягодицу, что я невольно закусила нижнюю губу и тихо выдохнула прямо ему в шею:

— Ты такой нетерпеливый... не можешь даже минутку подождать, да?

В ответ я только сильнее сжала его член в ладони, и ускорила движения. Теперь рука двигалась быстрее, сжимая его у основания и отпуская у головки, чувствуя, как он пульсирует, как становится ещё твёрже под моими пальцами, и услышала, как его дыхание сбилось, стало тяжелее и прерывистее.

Он потянулся к моим губам, его глаза были полуприкрыты от удовольствия. Я мягко остановила его ладонью на его груди, не давая приблизиться ближе, чем на миллиметр, и хитро улыбнулась и медленно облизнула свою нижнюю губу так, чтобы кончик языка едва-едва задел его губу, дразня его. Он замер, тяжело дыша, а потом вдруг широко и чуть криво улыбнулся, с опасной искрой в глазах, и тихо засмеялся. Этот смех был таким низким, таким сексуальным, что у меня внутри всё снова сладко сжалось.

— Маленькая несносная девчонка, — выдохнул он, голос хриплый, но полный весёлого раздражения. — Ты хоть понимаешь, во что ввязалась, м? Я же потом тебе это припомню...

Я только усмехнулась шире, продолжая медленно водить рукой по его члену, то ускоряя, то замедляя, чтобы он чувствовал каждый сантиметр этой пытки.

— Ая-то думала, ты уже сдался... смотри, как ты дрожишь, как тебе хочется...кончить, правда? А я ещё даже не начала по-настоящему, — ответила я, наклоняясь ближе, но всё ещё не давая ему поцеловать себя.

Он снова хрипло засмеялся, и потянулся ко мне ещё раз, но я отстранилась, качая головой с притворной строгостью.

— Нет-нет, сиди смирно, — сказала я, чуть наклоняясь, чтобы мои волосы упали ему на лицо, щекоча кожу, — я же сказала: сегодня я решаю... а ты только лежишь и стонешь красиво.

— Ты невыносима.

Его дыхание становится всё тяжелее, грудь поднимается резкими толчками, а серые глаза, обычно такие спокойные, сейчас смотрели на меня с таким жаром, что зрачки расширились настолько, что почти поглотили весь радужный ободок, оставив только тонкую серую кайму. Себастьян смотрел на меня так жадно, так открыто, что у меня внутри всё сжалось. Его ладонь, лежащая на моей ягодице, сжимала её всё сильнее, пальцы впивались в мягкую плоть, ровно настолько, чтобы я ощущала, как он теряет контроль, как он хочет меня прямо сейчас, здесь, в ставшим тесным для нас салоне машины. Он накрыл мою руку своей большой, горячей, чуть дрожащей ладонью, и начал гладить мое запястье медленными кругами, будто успокаивая сам себя, и прошептал хрипло, почти умоляюще, прямо мне в губы:

— Какая ты красивая... Эви... боже, какая ты красивая...

Я улыбнулась, чувствуя, как его член в моей ладони пульсирует всё сильнее, становится ещё твёрже, ещё горячее, и тихо спросила, почти касаясь его губ своими:

— Хочешь кончить, милый?

Он заторможенно кивнул, его глаза закрылись на секунду от удовольствия, а потом он снова потянулся ко мне, пытаясь поймать мои губы, но я тут же замедлила движения руки и почти остановилась, только едва-едва скользя пальцами по стволу, и он несогласно выдохнул. Его бёдра дёрнулись вверх, ища больше трения в прикосновениях.

— Почему ты нарочно флиртовал с той девушкой у фуд-корта? — спросила я спокойно, но с лёгкой насмешкой в голосе, опуская взгляд вниз, на его член, который теперь торчал из расстегнутой ширинки так гордо и красиво. Толстый и длинный, с выступающими венами, которые пульсировали под кожей, будто живые, и влажной, набухшей розовой головкой, блестящей от смазки, с крошечной белой капелькой на самой верхушке, которая медленно стекала вниз по уздечке. Я едва-едва коснулась этой головки кончиками пальцев, размазывая влагу круговыми движениями, чувствуя, как она становится ещё горячее под моим прикосновением.

Кениг низко застонал, голова откинулась на подголовник, шея напряглась, жилы проступили, и он прохрипел, голос дрожал от напряжения:

— Потому что... не сдержался и хотел увидеть, как ты ревнуешь... чёрт, Эви... это было... невероятно... член встал мгновенно, как только я заметил твой взгляд... как ты закусила губу... как глаза потемнели...

Я улыбнулась шире, продолжая едва касаться головки, дразня её пальцами, то проводя по самой чувствительной точке под головкой, то слегка надавливая на дырочку, из которой вытекала новая капля, и он снова застонал, бёдра дёрнулись вверх, пытаясь войти в мою ладонь глубже.

— И что потом? — спросила я тихо, наклоняясь ближе.

— Потом... ты накинулась на меня... прямо в машине... и у меня окончательно сорвало крышу... — выдохнул он, глаза полуприкрыты, губы приоткрыты, а дыхание стало рваным. — Я думал только о том, как ты меня хочешь...

Я прижалась к нему грудью, чувствуя, как его сердце колотится под моей ладонью, и прошептала прямо в его губы, медленно, с лёгкой, но твёрдой улыбкой:

— Ты принадлежишь мне, Себастьян... только мне... и если ещё раз выкинешь что-то подобное, если я увижу, как ты флиртуешь с кем-то у меня на глазах, я найду себе кого-то другого... Просто чтобы посмотреть, как ты будешь сходить с ума от ревности, как сейчас схожу с ума я.

Его глаза мгновенно потемнели, зрачки расширились до предела, и он низко зарычал, сжимая мою попку так сильно, что я невольно выдохнула от этой смеси боли и удовольствия.

— Ты только моя, Эвелин... — прорычал он, голос дрожал от ярости и желания одновременно. — Я убью любого, кто посмеет даже подумать о том, чтобы сделать тебя своей... ты слышишь? Никто не тронет тебя... никогда.

В следующую секунду он подхватил меня под бёдра своими огромными ладонями так легко, будто я ничего не вешу, и усадил к себе на колени, так что я оказалась лицом к нему, ноги по обе стороны его бёдер, а моя киска прижалась прямо к твёрдому стволу. Он схватил меня за волосы на затылке и закрыл мой рот грубым, жадным поцелуем, в котором не было ни капли нежности, только чистый, первобытный голод. Язык ворвался внутрь, завладел моим ртом, посасывал, прикусывал губы, будто хотел оставить на них свои метки.

Сначала я опешила от такого внезапного напора, ещё секунду назад я дразнила его, держала в своих руках, а теперь он перевернул всё одним движением, и это было так дико, так неожиданно возбуждающе, что внутри меня всё сжалось сладкой судорогой, а киска мгновенно сжалась сильнее, пульсируя от одной только мысли, что теперь ведёт он. Я попыталась слабо сопротивляться: упёрлась ладонями в его грудь, чуть отстранилась, но это было притворство, чистое и наглое притворство, потому что внутри я безумно хотела, чтобы он подавил меня, чтобы он взял меня грубо, здесь, в машине, не спрашивая разрешения, не давая мне шанса сказать «нет». Мне нравилась его власть надо мной.

Его рука скользнула к ширинке моих джинсов, пальцы быстро расстегнули пуговицу, потянули молнию вниз, и я почувствовала, как прохладный воздух коснулся горячей кожи живота. Он расставил свои ноги шире, автоматически раздвигая мои бёдра ещё больше, и я невольно застонала ему в рот, потому что это движение открыло меня полностью, выставило напоказ, сделало уязвимой и готовой к нему. В порыве страсти я невольно укусила его нижнюю губу, не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать солоноватый привкус крови, и он тут же разорвал поцелуй, отстранился на сантиметр, облизнул окровавленную губу языком медленно, с наслаждением, глядя мне прямо в глаза.

Это было так дико и сексуально, видеть, как он пробует свою собственную кровь на вкус, как его глаза темнеют ещё сильнее, как уголок рта приподнимается в опасной улыбке, что я застыла, не в силах отвести взгляд, а потом невольно высунула язык и облизала свою нижнюю губу, на которой осталась капелька его крови, чувствуя этот металлический, тёплый вкус, смешанный с нашим общим желанием.

— Прости... — прошептала я тихо, почти виновато, но голос дрожал от возбуждения.

В его глазах на долю секунды промелькнула нежность, такая теплая и настоящая, что у меня сжалось сердце, но тут же её сменил жар, чистый и обжигающий. Себастьян наклонился ближе, обдавая меня горячим дыханием.

— Непослушная девчонка, — прорычал он ласково, но с той тёмной ноткой, от которой у меня всё внутри затрепетало. — Тебя нужно наказать... хорошенько... чтобы ты запомнила, кому принадлежишь.

От этих слов моя киска сжалась так сильно, что я почувствовала, как новая волна влаги стекает по внутренней стороне бедра, и я тихо застонала, прижимаясь к нему ещё теснее, потому что именно этого я и хотела — чтобы он взял меня иск так, чтобы он напомнил мне, что я его, чтобы он наказал меня так, как только он умеет.

В следующий миг он рывком стянул с меня толстовку, отбросил её куда-то в сторону на заднее сиденье, и прежде чем я успела вдохнуть, задрал мою футболку вверх, оголяя грудь в лифчике, а потом одним движением пальцев спустил чашечки вниз, освобождая соски, которые уже стояли твёрдыми от его взгляда и прикосновений. Его рот тут же горячо и жадно накрыл правый сосок, втянул его глубоко, терзая языком, посасывая губами, слегка прикусывая зубами до самой сладкой грани, где боль превращается в чистое, обжигающее удовольствие. Я откинула голову назад, закусила губу до крови и громко и протяжно простонала его имя:

— Себастьян...

Он ответил низким и довольным рыком прямо в мою шею, сжал мои бёдра своими огромными ладонями так сильно, что я почувствовала каждый его палец через ткань джинсов, и вдавил меня в себя, прижимая мою киску через джинсы к его твёрдому, пульсирующему члену, который упирался в меня. Его губы оторвались от соска с влажным звуком, поднялись к моему уху, и он прошептал хрипло, почти благоговейно:

— Какая ты невероятно вкусная... моя Эвелин... вся такая сладкая... хочу съесть тебя всю...

От этих слов у меня всё внутри сжалось, киска запульсировала так сильно, что я невольно начала тереться о него круговыми движениями бёдер, чувствуя, как ткань джинсов натирает клитор, как его член скользит между моих складок через одежду, оставляя влажный след моей смазки прямо на трусиках. Я хныкала ему в шею, голос дрожал, срывался, потому что это было слишком. Слишком много ощущений, слишком много его, слишком близко к краю безумия, и я уже не понимала, чего хочу больше: чтобы он остановился, дал мне передышку, или чтобы он продолжил, взял меня прямо здесь, грубо, безжалостно, и до крика в горле.

— Кениг... пожалуйста... — простонала я, вцепившись пальцами в его плечи, ногти впились в кожу сквозь толстовку. — Остановись... или... нет... не останавливайся... я не могу... я сейчас...

Он только усмехнулся в мою шею, прикусил кожу там, где бьется пульс, и сжал мои бёдра ещё сильнее, помогая мне двигаться быстрее, насаживая меня на свой член через джинсы, так что каждый мой толчок отзывался у него низким, протяжным стоном, а у меня новой волной жара между ног.

— Не останавливайся, малышка... — прошептал он, голос дрожал от собственного желания. — Трись о меня... покажи, как сильно ты меня хочешь... я чувствую, как ты течешь... вся мокрая... для меня...

Я застонала громче, откинула голову назад снова, чувствуя, как соски трутся о его грудь при каждом движении, как его член упирается в меня всё сильнее, как ткань джинсов промокает от моей смазки, и хныкала, умоляла, сама не зная, чего именно:

— Кениг... я... я сейчас кончу... пожалуйста...

Я была уже на самом краю, тело дрожало, киска сжималась вокруг пустоты так сильно, что казалось, ещё секунда, и я распадусь на миллион горячих, искрящихся атомов, когда Себастьян вдруг отстранился, оставив меня висеть в этой мучительной, сладкой пустоте, и я ахнула от неожиданности, от внезапного холода там, где только что был его рот и руки. Он наклонился, нажал куда-то под сиденьем, и спинка кресла с тихим щелчком отъехала назад, освобождая пространство, а потом его огромные ладони подхватили меня за бёдра и аккуратно, несмотря на свои размеры, перевернули нас обоих так ловко, будто мы были невесомыми, будто он делал это тысячу раз.

В следующее мгновение я оказалась на коленях на сиденье, лицом вниз, щека прижата к прохладной коже обивки, попа высоко задрана вверх, а он прижался пахом к моим ягодицам, и я почувствовала, как его твёрдый, горячий член упирается в меня сквозь джинсы, обещая всё то, от чего у меня уже кружилась голова. Я ахнула, и в голове мгновенно пронеслось: нас могут увидеть, машина стоит на парковке у фуд-корта, фары проезжающих машин иногда скользят по салону, кто-то может пройти мимо. Я пролепетала, пытаясь дотянуться до ключей в зажигании, чтобы хотя бы выключить свет панелей в салоне:

— Кениг... нас увидят...

Но он не дал мне даже шевельнуться, мгновенно сцепил мои запястья за спиной одной своей огромной ладонью, прижал их к пояснице, а второй рукой обхватил меня за талию, не давая встать, и рассмеялся мне прямо в ухо, с лёгким прикусом мочки, от которого по спине побежали мурашки.

— Пусть видят, — прошептал он, голос дрожал от возбуждения и тёмного веселья. — Пусть все видят, как я беру тебя... как трахаю мою девушку прямо здесь... как ты ничего не можешь сделать, кроме как только стонать и течь для меня... и даже не смей думать о других мужчинах... и даже о женщинах...

Он игриво усмехнулся на последней фразе, и я не удержалась, тоже усмехнулась сквозь хныканье, потому что это было так так по-мужски горячо.

Я начала слабо вырываться, больше для вида, дёргая руками, пытаясь освободиться из его хватки, но он только сильнее сжал мои запястья, прижал меня грудью к сиденью, и я почувствовала, как его дыхание обжигает мне шею, как его член упирается в меня ещё настойчивее. А потом он опустился коленями на пол машины, насколько позволял просторный салон внедорожника, и его пальцы ловко расстегнули мои джинсы, стянули их вниз до колен одним быстрым, уверенным движением. Я пискнула от неожиданности, когда прохладный воздух коснулся кожи бёдер, а он оглядел мои тонкие и уже промокшие насквозь трусики, и одним резким рывком сорвал их с меня, ткань треснула с тихим, неприличным звуком. Он, довольный как кот, сунул рваные лоскутки себе в карман джинс, будто это был трофей.

— Кениг... — захныкала я, чувствуя, как щёки горят от стыда и возбуждения одновременно. — Что ты... Ты порвал их? Черт...

Он только хмыкнул, потянулся к ключам в зажигании, и приборная панель тут же погасла. Салон мгновенно погрузился в мягкий полумрак улицы, освещаемый только далекими фонарями и редкими вспышками фар проезжающих машин. Теперь мы были в почти что темноте, только его руки, которые снова легли мне на бёдра, раздвигая их шире, и я почувствовала, как его член, уже свободный от штанов, горячо упирается в меня сзади.

Я почувствовала, как головка его члена медленно, так сладко и нежно раздвигает мои набухшие половые губы, входя всего на пару сантиметров, заполняя меня ровно настолько, чтобы внутри всё вспыхнуло горячим, тянущим удовольствием, и я невольно прикрыла глаза, открыв рот в безмолвном стоне, потому что это было слишком идеально. Его толщина растягивала меня аккуратно, но настойчиво, заставляя каждую клетку внутри трепетать от предвкушения большего. Но через несколько секунд он вытащил её обратно, оставив меня в этой мучительной пустоте, и я инстинктивно вильнула бедрами назад, пытаясь поймать его снова, почувствовать эту полноту, от которой всё тело уже дрожало. Но он не дал мне шанса, его ладонь звонко шлепнула меня по правой ягодице, оставив жгучее, приятное покалывание на коже, и он замычал что-то низкое, сексуальное на немецком, слова которого я не разобрала, но тон был таким тёмным, что у меня мурашки побежали по спине.

— Нет... вернись... Себастьян... — простонала я, закусив губу до боли, и вскрикнула от неожиданности удара, потому что это было так внезапно, так возбуждающе, что моя киска сжалась ещё сильнее.

Он не остановился, шлёпнул по другой ягодице, ещё звонче, ещё сильнее, и я выгнулась, чувствуя, как кожа горит, но этот огонь только разжигал желание внутри, делая всё между ног ещё чувствительнее.

— Ох... пожалуйста... — лепетала я, пытаясь отстраниться, но он крепко держал мои запястья одной рукой за спиной, прижимая их к пояснице, не давая мне даже пошевелиться, и я только хныкала, чувствуя себя такой уязвимой.

Потом он шлёпнул пару раз по киске, и я закричала, захныкала еще громче, потому что каждый удар отдавался электрическим разрядом в клиторе, заставляя тело дёргаться, а влагу стекать по бёдрам ещё обильнее.

— Себастьян... ах... остановись... — лепетала я между звонкими шлепками, пытаясь вывернуть руки из его хватки, но это было тщетно, его пальцы сжимали мои запястья железной хваткой, и я только извивалась, чувствуя, как каждый удар усиливает возбуждение, делает меня ещё слабее.

— Тише, моя хорошая, — прошептал он, на мгновение прекратив, и прикоснулся к моей киске самым нежным, самым лёгким касанием, водя пальцами по распухшим, набухшим половым губам еле-еле, будто успокаивая, будто лаская раненого зверька, и я затихла, выдохнула, чувствуя, как это нежное прикосновение разгоняет жар по всему телу.

— Вот так... — прошептал он, продолжая едва касаться, проводя пальцем по самой кромке губ, не проникая внутрь, только дразня, и я всхлипнула, виляя бедрами навстречу, потому что это было слишком мало, слишком мучительно после всех шлепков.

Но потом он снова начал шлепать по киске, попадая прямо по моему входу и клитору, каждый удар был точным, лёгким, но таким острым, что я кричала снова, хныкала, дёргалась в его хватке, чувствуя, как боль смешивается с удовольствием, как каждый шлепок заставляет клитор пульсировать сильнее.

— Себастьян... хватит... пожалуйста... я не могу... — лепетала я между ударами, но внутри всё кричало обратное, потому что это было так дико и горячо, что я уже не хотела, чтобы он останавливался, только чтобы он взял меня наконец, заполнил эту пустоту, которая сводила меня с ума.

Я почувствовала, как его толстый палец медленно проникает внутрь меня, раздвигая влажные, набухшие стенки так нежно и размеренно, что каждый миллиметр его движения отзывался внутри сладкой, тягучей дрожью, и я жалобно захныкала, потому что это было слишком... Слишком медленно, слишком дразняще, слишком хорошо, и я уже не могла терпеть эту мучительную ласку, которая заставляла всё тело напрягаться в ожидании большего.

— Кениг... быстрее... пожалуйста... это слишком... — простонала я, голос дрожал, срывался, и я попыталась податься назад, глубже насаживаясь на его палец, но он только усмехнулся мне в шею и добавил второй палец, растягивая меня ещё сильнее, и снова начал двигать ими в том же неспешном, почти издевательском темпе. Позволяя мне чувствовать каждую фалангу, каждую складочку на его пальцах, которые так идеально заполняли меня.

Я не выдержала, начала сама насаживаться на его руку, толкаясь бёдрами назад, пытаясь ускорить ритм, чувствуя, как пальцы скользят внутри меня всё легче, всё глубже, потому что я текла так обильно, что каждый толчок сопровождался влажным, неприличным звуком, и от этого становилось ещё жарче.

— Смотри, какая ты мокрая... — прошептал он мне в ухо. — Мои пальцы так хорошо скользят внутри тебя... ты такая узкая... так сильно меня сжимаешь... твоя киска устроила настоящий беспорядок... вся бесстыдно капает мне на ладонь... чувствуешь, как она хлюпает?

От этих слов я застонала громче и выгнулась сильнее, потому что он говорил это так спокойно, будто просто констатировал факт, и это только усиливало каждый его толчок, каждое слово, каждое ощущение его пальцев, которые продолжали двигаться всё так же медленно, мучительно, доводя меня до края, но не давая сорваться.

А потом он вдруг вытащил пальцы, оставив меня пустой и дрожащей, и я тихо всхлипнула от этой внезапной потери, но в следующую секунду он поднёс их к своему рту и с наслаждением облизал, проводя языком по каждому пальцу, собирая мой сок, и я повернула голову насколько позволяла поза, насколько позволяла его хватка на моих запястьях, и увидела его в полумраке. Ено силуэт огромный, тёмный, подсвеченный слабым светом уличных фонарей, который пробивался сквозь тонированные стёкла, и он выглядел слишком сексуальным — широкие плечи, мощная спина, рука у рта, глаза блестят в темноте, как у хищника, который только что попробовал свою добычу и теперь хочет большего. Его большое тело полностью закрывало меня от внешнего мира, от случайных взглядов, от всего, кроме него самого, и это ощущение защищенности, смешанное с полной беспомощностью, заставило меня снова сжаться внутри.

— Себастьян... — выдохнула я, голос дрожал от возбуждения и легкого стыда. — Ты... ты невыносимый...засранец.

Он опасно улыбнулся, и наклонился ближе, чтобы я почувствовала его дыхание на своей спине.

— А ты... моя самая мокрая девочка... — прошептал он, и я почувствовала, как его член снова упирается в меня сзади.

Я почувствовала, как его горячее дыхание обожгло мне шею, а потом зубы нежно, и чертовски ласково прикусили мочку моего уха, и язык тут же прошёлся по ней влажным, тёплым движением, отчего по всему телу пробежала дрожь, и я закусила губу сильнее, чтобы не стонать слишком громко. Бёдра сами собой начали водить по его члену. Я терлась о твёрдую длину, чувствуя, как головка скользит между моих складок, оставляя за собой блестящую дорожку моей смазки, и это было так невыносимо приятно, что я уже не могла сдерживать тихие, прерывистые всхлипы.

Кениг выпрямился, а затем резко и уверенно вошёл в меня одним мощным, полным движением, сразу во всю длину и до самого основания, растягивая меня так хорошо и так совершенно, отчего я громко вскрикнула. Выгнулась всем телом, чувствуя, как он заполняет меня целиком, как стенки обхватывают его плотно и жадно, не желая отпускать ни на миллиметр. Он схватился своей большой ладонью за мою ягодицу, сжал до приятной боли, и начал жестко и быстро насаживать меня на свой член, не давая ни секунды на то, чтобы привыкнуть к его размеру. Сразу набирая бешеный темп и вбиваясь в меня снова и снова. Каждый толчок был глубоким и тяжелым, от которого у меня перехватывало дыхание, а внутри всё вспыхивало новыми волнами жара.

Я знала, что ему нравится моё сопротивление, эти слабые попытки вырваться, эти всхлипы, потому что они только сильнее его заводили, заставляли двигаться ещё быстрее, ещё грубее, и я специально делала это. Специально дергалась в его хватке, специально лепетала «нет... пожалуйста...», зная, что он услышит в этом не отказ, а приглашение взять меня сильнее. И он подхватывал, поддерживал, читал меня без слов, как открытую книгу, и от этого мы подходили друг другу так идеально, так естественно, будто были созданы именно для того, чтобы он брал меня жёстко, а я растворялась в его силе, в его ритме, в его власти.

— Вот так... моя девочка... — хрипел он мне в ухо между толчками, голос дрожал от напряжения и удовольствия. — Ты же специально меня выводишь... специально сопротивляешься... чтобы я трахал тебя ещё сильнее... да?

Я только застонала в ответ, потому что говорить уже не могла, каждый его удар выбивал из меня воздух, каждый толчок заставлял клитор тереться о ткань его джинсов, и я чувствовала, как оргазм подкатывает, такой огромный и неудержимый. От этой мысли я начала двигаться навстречу ему сама, толкаясь бёдрами назад, принимая его глубже, сильнее, и хныкала, умоляла, хотя сама не понимала, о чём именно:

— Себастьян... да... сильнее... пожалуйста...

Он зарычал в ответ, сжал мою ягодицу ещё крепче. Темп стал просто бешеным, он вбивался в меня так, будто хотел оставить во мне свой отпечаток навсегда, и я уже не могла сдерживаться, кричала его имя, выгибалась, чувствуя, как всё внутри сжимается вокруг него, как волна накрывает меня с головой.

Кениг вдруг выпрямился за моей спиной, и я почувствовала, как его пальцы вцепились в мои волосы у самого затылка, и крепко намотали их на кулак. Он резко потянул меня, заставляя голову запрокинуться назад, а тело выгнуться дугой, и одновременно вторая его ладонь легла мне на поясницу, надавила вниз, вдавливая живот в сиденье, и угол входа изменился мгновенно, его член вошёл ещё глубже, доставая до той самой точки внутри, от которой у меня тут же закатывались глаза, бедра неконтролируемо задрожали, а дыхание превратилось в короткие, рваные всхлипы.

Оргазм подкатывал быстрее, как приливная волна, которую уже невозможно остановить, и я начала умолять его, голос срывался, дрожал, становился почти плачущим:

— Не останавливайся... пожалуйста... бери меня сильнее... жёстче... Себастьян... я так близко...

Он ответил низким рыком прямо мне в ухо, сжал волосы ещё крепче и начал вбиваться в меня с новой силой. Каждый толчок был глубоким, тяжёлым и таким безжалостным, не давая мне ни секунды передышки, и я чувствовала, как его член касается нужного места снова и снова, как внутри всё сжимается вокруг него судорожно и жадно. Оргазм ударил так мощно, что я закричала в голос, тело забилось в конвульсиях, киска сжалась вокруг него спазмами, выдавливая его глубже, и слёзы выступили на глазах от переизбытка ощущений, но Себастьян даже не замедлился, наоборот, он усилил темп ещё сильнее, вгоняя себя в меня с такой скоростью и силой, что сиденье под нами скрипело, а машина слегка покачивалась.

Потом он схватил меня за локти, потянул назад на себя, прижимая мою спину к своей груди, фиксируя руки за спиной, не давая мне отстраниться и пошевелиться, даже вдохнуть свободно, и продолжал жёстко и глубоко трахать, без остановки. Сувствительность после первого оргазма была такой невыносимой, что я начала вырываться по-настоящему: дёргаться, пытаться освободить руки, кричать, хныкать потому что каждый его толчок теперь был как удар тока прямо по нервам, но это только подливало масла в огонь, и через несколько секунд меня накрыл второй оргазм, который был ещё сильнее, ещё ярче. Я закричала в голос, тело свело судорогой, я сжалась вокруг него так сильно, что он зарычал мне в шею, а в следующий момент он кончил, глубоко изливаясь внутрь меня горячими, обильными толчками, заполняя меня собой до краёв, пока я дрожала в его руках, чувствуя, как его сперма стекает по внутренней стороне бёдер.

Я обмякла, ноги подкосились, руки повисли, голова упала вперед, и он медленно и осторожно опустил меня на сиденье, всё ещё покачивая бёдрами внутри меня, не выходя, позволяя нам обоим прочувствовать каждую последнюю пульсацию, каждый последний толчок, пока дыхание не начало выравниваться, а тело не перестало дрожать.

Я лежала, всё ещё тяжело дыша, чувствуя, как его сперма медленно вытекает из меня, тёплая и густая, и тихо спросила, уткнувшись носом в обивку сидения:

— Ты опять кончил в меня...

Кениг замер на секунду, потом тихо хмыкнул, и я почувствовала, как его губы растянулись в улыбке у моего затылка.

— Проблема? — спросил он лениво, но с лёгкой насмешкой в голосе. — Я думал, у тебя стоит спираль...

Я усмехнулась, провела пальцем по его голому бедру, оставляя легкую дорожку от ногтя.

— Стоит, конечно... просто ты так привык кончать в меня, что уже даже не спрашиваешь... как будто это само собой разумеющееся.

Он тихо рассмеялся, и я почувствовала вибрацию его смеха на своей коже.

— Я подумал, что ты меня убьешь за это... — ответил он, в голосе было столько притворного страха, смешанного с удовольствием, что я не удержалась и хихикнула.

— Ещё не вечер, — прошептала я, приподнимая голову и глядя ему в глаза с хитрой улыбкой. — Всё может быть... дай мне только пять минут отдохнуть, и я начну планировать твою казнь.

Кениг хмыкнул, потом наклонился и чмокнул меня в щёку так нежно, что у меня внутри всё сжалось от внезапной теплоты.

— Вообще-то уже ночь, малышка, — ответил он с лёгкой насмешкой, потянувшись к рюкзаку на заднем сиденье. — Так что если убивать, то лучше утром, когда я хотя бы успею купить тебе кофе... Или принести завтрак в постель... голым.

Я прыснула со смеха.

— Голым? — переспросила я, не поднимая головы. — Это взятка или угроза?

— И то, и другое, — ответил он.

Я снова рассмеялась, уткнувшись лбом в сиденье, пока он доставал пачку влажных салфеток. Себастьян аккуратно, почти бережно вытер мою попу, потом киску и внутреннюю сторону бёдер. Движения были медленными, ласковыми, и от этого простого ухода я почувствовала, как внутри всё снова теплеет, хотя тело еще дрожало от пережитого. Потом он вытер себя, натянул свои брюки, а затем помог мне, сначала натянул мои джинсы, застегнул молнию и пуговицу, будто это было самым обычным делом на свете.

Закончив, он мягко перевернул меня, лёг спиной на сиденье, а меня уложил сверху, на свою грудь, затем Себастьян потянулся к тому самому пледу, который бы делили с ним в самом начале нашего знакомства... Я устроилась поудобнее, уткнувшись носом в его шею, чувствуя, как он обнимает меня одной рукой за талию, а второй начинает медленно поглаживать спину от лопаток до поясницы и обратно, длинными, успокаивающими движениями ладони. Его нос зарылся в мои волосы, он глубоко вдохнул, и я услышала тихий, довольный выдох.

— Ты пахнешь так вкусно... — прошептал он, голос стал совсем хриплым, почти сонным. — Как шампунь, пот, секс и немного меня... идеально.

Я улыбнулась в его шею, и провела пальцем по его ключице.

— А ты пахнешь как мужчина, который только что трахнул меня до потери пульса... и всё ещё хочет добавки.

Он тихо засмеялся, поцеловал меня в макушку.

— Виновен... но ты же знаешь, я не могу остановиться, когда ты такая... горячая, мокрая и злая одновременно.

— Злая? — переспросила я, приподнимая голову и глядя на него с притворным возмущением. — Я просто мстительная... это разные вещи.

— Мстительная, злая, ненасытная... называй как хочешь, — ответил он, продолжая гладить мою спину. — Мне всё равно... главное, что ты моя.

Я уткнулась обратно ему в грудь, чувствуя, как его сердце бьется ровно и спокойно под моим ухом.

— Твоя... — прошептала я, улыбаясь в темноту. — Но если ещё раз по флиртуешь с кассиршей — я тебе устрою такую месть, что ты неделю сидеть не сможешь.

Он снова засмеялся, и сжал меня чуть крепче.

— Договорились... но только если ты обещаешь, что месть будет такой же горячей, как ты сейчас.

— Обещаю, — ответила я, целуя его в шею. — И даже горячее.

Он выдохнул, уткнулся носом в мои волосы и прошептал:

— Тогда я уже жду... но пока просто полежим так... мне нравится держать тебя вот так... всю свою.

Через минут пять, когда дыхание у нас обоих уже выровнялось, а тело стало тяжелым и ленивым от пережитого, я уткнулась носом ему в шею, вдохнула его запах, смесь мускуса, кожи и чего-то такого родного, его, что внутри всё сжалось от нежности, и я тихо-тихо, почти неслышно прошептала прямо в его кожу:

— Я люблю тебя...

Он замер на секунду, а я почувствовала, как его грудь под моей щекой поднялась чуть резче, а потом он медленно повернул голову ко мне, так осторожно, будто боялся спугнуть этот момент. Его губы коснулись моего лба, и он ответил таким же тихим, чуть хриплым голосом.

— И я люблю тебя, малышка... очень сильно.

Потом он чуть отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза в полумраке салона, улыбнулся уголком губ, и прошептал, проводя большим пальцем по моей щеке:

— Спи.

Я кивнула, улыбаясь в ответ, и прижалась к нему еще теснее, закинув ногу на его бедро и уткнувшись носом в его шею, чувствуя, как его рука продолжает медленно гладить мою спину, длинными и успокаивающими движениями. Его дыхание стало ровнее, глубже, и я закрыла глаза, слушая и засыпая под стук его сердца под моим ухом.

Машина стояла в темноте под деревом, где-то далеко гудели редкие машины, а здесь, в нашем маленьком мире под пледом, было тепло, безопасно и так правильно, что я улыбнулась в темноту, чувствуя, как сон уже мягко накрывает меня, и подумала, что лучше этого момента в моей жизни, наверное, ещё не было.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Я проснулась не сразу, а будто медленно выныривала из тёплой и вязкой дремоты, где тело еще помнило прикосновения, а разум лениво сопротивлялся возвращению в реальность, и первое, что я ощутила, это был мягкий плед на плечах, приглушенный гул дороги и легкая вибрация машины, и только потом до меня дошло, что мы едем.

Я лежала на пассажирском сидении на боку, подтянув колени к груди, и несколько секунд просто смотрела в окно задней двери, приходя в себя, позволяя воспоминаниям всплывать. Его руки, жар между нами, тесное пространство машины, где мир сузился до дыхания, шёпота и ощущения нашей близости, после которой я уснула прямо на нём, не думая ни о чём, потому что рядом с ним было слишком спокойно.

Я повернула голову и увидела Себастьяна.

Он вёл машину, полностью сосредоточенный на дороге, и в этом было что-то почти гипнотическое: напряженная линия челюсти, взгляд, направленный вперед, будто сквозь километры асфальта и времени, ладони, крепко сжимающие руль, с проступающими венами и напряженными мышцами, которые выдавали внутреннюю собранность, словно он держал под контролем не только дорогу, но и свои мысли.

Мне вдруг стало любопытно... О чём же он думает сейчас?

О нас? О том, что будет дальше? О КорТак, о моем отце, о тех решениях, которые ещё только предстоит принять? Или, может быть, он просто ехал, позволяя себе редкую роскошь молчания, когда не нужно ничего решать прямо сейчас.

Я залюбовалась его профилем, резким, красивым, таким настоящим, что от этого внутри разлилось тихое и щемящее чувство. Я поймала себя на том, что неосознанно улыбаюсь, потому что именно в такие моменты он казался мне особенно близким, не солдатом, не моим похитителем, не тем, кого боятся или ищут, а мужчиной, рядом с которым я проснулась и чувствовала себя в полной безопасности.

Я пошевелилась, чуть подтянула плед, не желая пока нарушать тишину, и продолжила смотреть на него, позволяя себе ещё несколько секунд просто быть здесь и сейчас, с ним, на дороге, которая вела неизвестно куда, но почему-то больше не пугала.

Я ещё несколько секунд смотрела на него, будто запоминая этот кадр, как чёрная облегающая водолазка подчёркивала его плечи и грудь так откровенно, что взгляд сам собой скользил по линиям тела, а кепка, натянутая почти на глаза, делала его опасно спокойным, собранным, таким, каким он бывает перед чем-то важным, и от этого внутри тихо тянуло.

Я не выдержала и протянула руку, коснувшись его плеча, медленно и лениво проведя ладонью по напряженной мышце сквозь ткань, чувствуя, как под пальцами отзывается сила, и в тот же миг он будто вынырнул из своих мыслей, повернул голову и улыбнулся уголками губ, той самой улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание.

— Доброе утро, — сказала я тихо, чуть хрипло после сна.

— Доброе, — ответил он так же спокойно, и, не отрывая взгляда от дороги, взял мою ладонь, поднес к губам и поцеловал, легко и невесомо, но так, что по коже пробежало тепло.

Я наблюдала за его руками, за тем, как он едет, будто всё под контролем, и только потом спросила, слегка нахмурившись:

— Куда мы едем? Мы же должны были сразу к моему отцу.

Он кивнул, не меняя курса, и уверенно ответил:

— В Вермонт.

Я повернулась к нему резче, чем собиралась.

— Откуда ты знаешь, что он там живёт?

Себастьян едва заметно усмехнулся.

— Ты говорила об этом раньше, — сказал он. — А местность я посмотрел на карте.

Он коротко указал взглядом на приборную панель, где действительно лежала развернутая карта с отмеченным маршрутом, и это почему-то поразило меня сильнее всего. Он запомнил, он слушал меня, даже в хаосе и опасности удержал в голове такие детали.

Я выпрямила сиденье и села нормально, всё ещё удивлённо глядя на него, пытаясь осмыслить, как незаметно для меня он уже выстроил путь, решение, направление, и вдруг поймала себя на мысли, что рядом с ним мне не нужно было всё контролировать самой.

— Значит, ты всё продумал, — сказала я, уже мягче, с лёгкой улыбкой.

Он коротко пожал плечами.

— Я просто слушал тебя.

Я на мгновение перевела взгляд на дорогу, ускользающую под колёсами, и почти сразу снова вернулась к его лицу, потому что тишина в машине была слишком насыщенной присутствием Себастьяна. Мой взгляд сам собой зацепился за интересную деталь, щетину, которая стала такой густой и суть золотистой на свету и такой чертовски подходящей ему, что у меня внутри всё мгновенно сжалось от внезапного, острого желания. Я облизала губы, медленно, чувствуя, как они становятся влажными и чуть припухшими, потом закусила нижнюю до легкой сладкой боли, это движение только усилило жар, который уже разливался по венам, заставляя меня заёрзать на сиденье, сжать бёдра вместе, пытаясь унять эту пульсирующую, настойчивую тяжесть между ног.

Я протянула руку и коснулась его плеча ладонью, ощущая твердость мышц под тканью толстовки, потом медленно погладила, скользнула выше, к ключице, чувствуя, как она проступает под кожей, потом ещё выше, к шее, где кожа была горячей, чуть влажной от ночного воздуха. Я ласково прошлась подушечками пальцев по его затылку, разминая напряжённые мышцы лёгкими, круговыми движениями, чувствуя, как он невольно расслабляется под моими руками, как его дыхание становится чуть глубже. Потом я повернула ладонь и тыльной стороной пальцев провела по его щетине, наслаждаясь тем, как она колется, приятно щекочет кожу, как эта жёсткая, мужская текстура заставляет меня думать только о том, как она будет ощущаться между моих бедер, на внутренней стороне, на груди, на всём теле.

— Эта щетина... — прошептала я тихо, почти касаясь губами его уха, голос дрожал от возбуждения. — Она тебе так идёт... выглядит сексуально... так грубо и так нежно одновременно... хочется, чтобы ты терся ею об меня везде...

Кениг на мгновение прикрыл глаза, тяжело выдохнул, облизнул пересохшие губы, и я заметила, как его кадык дёрнулся, как пальцы сильнее сжали руль, но он не повернулся ко мне, только ответил севшим, хриплым голосом, в котором было столько сдерживаемого желания, что у меня всё внутри снова сжалось:

— Мы не можем так часто делать остановки, малышка... иначе мы вообще никогда не доедем до твоего отца...

Я усмехнулась, чувствуя, как внутри всё трепещет от его слов, и подалась к нему ближе, почти касаясь губами его уха, и прошептала тихо, с легкой хрипотцой в голосе, от которой у меня самой мурашки побежали по спине:

— А кто сказал, что нам нужна остановка?

Моя рука медленно поднялась к его лицу, коснулась щеки, нежно погладила её, ощущая под пальцами тёплую кожу и колючую щетину, потом скользнула выше, к виску, к волосам, перебирая их кончиками пальцев, пока я покрывала его щёку короткими, влажными поцелуями, один за другим, оставляя за собой блестящие следы. Дыхание Кенига тут же сбилось и стало чаще, прерывистее, я слышала, как он резко выдыхает сквозь зубы, как его грудь поднимается резче под моей ладонью, когда я спустилась ниже, к шее, и начала целовать его за ухом так медленно и дразняще, проводя языком по чувствительной коже, чувствуя, как он вздрагивает каждый раз, когда я слегка прикусываю мочку.

Потом моя ладонь скользнула на его грудь — сначала просто погладила через ткань водолазки, ощущая твёрдые мышцы под ней, потом спустилась ниже, к бедру, сжала его сильно, чувствуя, как мышца напрягается под пальцами, и продолжила движение вниз, к паху, где уже всё было твёрдым, горячим и готовым для меня. Я слегка надавила ладонью на выпуклость, чувствуя, как он дёрнулся под моей рукой, и Кениг тихо выдохнул, почти простонал, прохрипев:

— Эвелин... прекрати... мы на дороге...

Но я не послушалась, улыбнулась ему в шею и принялась гладить его возбуждённый член через ткань штанов, уверенно обхватывая ладонью всю длину, сжимая чуть сильнее у основания и отпуская у головки, чувствуя, как он пульсирует под моими пальцами, как становится ещё твёрже, ещё горячее. Кениг тихо застонал и я почувствовала, как его бедро под моей рукой напряглось, как он пытается держать руль ровнее, но пальцы побелели от напряжения.

Я продолжила покрывать его шею горячими, влажными поцелуями, оставляя за собой цепочку красных следов от лёгких укусов, а потом подняла ладонь выше, забралась под водолазку, коснулась горячего, мускулистого живота и принялась несильно царапать его ногтями, чтобы оставить тонкие белые полоски, которые тут же краснели, и он снова попросил, голос уже совсем севший, почти умоляющий:

— Эви... остановись... пожалуйста... мы же на трассе...

Но вместо ответа я втянула его в сладкий, глубокий поцелуй. Язык сразу нашёл его, переплелся с ним, посасывая, прикусывая губы, чувствуя, как он отвечает мне жадно, почти отчаянно, как одна его рука на мгновение соскользнула с руля, чтобы притянуть меня ближе за затылок. Мы целовались так, будто весь мир исчез, остались только губы, языки, дыхание, только вкус друг друга, только жар, который уже невозможно было сдерживать.

Но в следующий момент нас резко прервал громкий сигнал машины по встречной. Долгий, раздраженный гудок, от которого мы оба вздрогнули, и Кениг мгновенно оторвался от моих губ, вцепился в руль обеими руками и выровнял машину, которая слегка вильнула в сторону. Я откинулась на свое сиденье, всё ещё тяжело дыша, и не смогла удержаться от тихого хихиканья, чувствуя, как щёки горят, а между ног всё пульсирует от неудовлетворенного желания.

Кениг бросил на меня быстрый, тёмный взгляд, глаза блестели, губы припухли от поцелуя, щёки слегка покраснели. Он сдавленно прохрипел, стараясь звучать строго, но голос предательски дрожал:

— Ты... сумасшедшая... ещё чуть-чуть, и мы бы в кювет улетели...

Я только хихикнула сильнее, откинула волосы назад и прошептала, наклоняясь к нему ближе:

— Контроль потерял ты, а не я.

Он тихо выругался сквозь смех, покачал головой и снова уставился на дорогу, но я видела, как уголки его губ всё ещё подрагивают в улыбке, как он пытается сосредоточиться, а рука на руле сжимаются сильнее, чем нужно.

— Ещё одна такая выходка, — сказал он, не глядя на меня, но в голосе было столько строгости и желания одновременно. — И я правда остановлюсь... и тогда тебе не поздоровится.

Я улыбнулась шире, чувствуя, как внутри всё трепещет от предвкушения, и тихо ответила, проводя пальцем по его бедру:

— Обещаешь?

Вместо ответа, мужчина откинулся чуть назад на сиденье, одной рукой держа руль, а другой поправлял вставший член в штанах, перекладывая его в более удобное положение, проводя ладонью по всей длине через ткань, будто специально показывая мне, как сильно я его завела. Я выпучила глаза, потому что это было так нагло, так откровенно, что на секунду просто потеряла дар речи, а потом не выдержала, запрокинула голову назад, упёрлась затылком в подголовник и начала звонко, искренне, и от души смеяться, чувствуя, как щёки горят, а между ног всё ещё пульсирует от его прикосновений и от этого зрелища.

— Да, обещаю... — повторил он хрипло, не отрывая от дороги глаз, в голосе было столько темного и игривого, что смех мой стал еще громче, почти истеричным от переизбытка эмоций. — Пересажу тебя на заднее сиденье... свяжу руки, чтобы ты не распускала их, когда не надо... и тогда посмотрим, кто кого будет дразнить.

Я продолжала смеяться, глядя на него сквозь слёзы от смеха, на то, как он всё ещё поправляет себя в штанах, явно готовый к продолжению, как ткань натягивается под его ладонью, как он слегка сжимает, чтобы устроить его удобнее, и это было так по-мужски, так бесстыдно сексуально, что мой смех постепенно перешёл в тихие, прерывистые всхлипы.

— Ты серьёзно? — выдавила я сквозь смех, вытирая выступившие слёзы кончиками пальцев. — Свяжешь меня? Прямо на заднем сиденье? Как в каком-то дешевом фильме?

— А ты проверь, — спокойно ответил он, и посмотрел на меня коротким, но таким горячим взглядом, отчего я перестала смеяться и закусила губу от пробежавшей между нами искры.

Не дождавшись от меня внятного ответа, мужчина продолжил:

— А теперь сиди спокойно и не дразни меня, пока я веду машину, Эвелин. Иначе я правда остановлюсь... и тогда тебе не поздоровится.

Кениг произнёс это таким серьёзным, и опасным тоном, что по спине пробежала горячая волна, а внутри всё сжалось от внезапного, острого возбуждения.

Я повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как зрачки его расширяются, как в серых радужках загорается что-то тёмное и невероятно чёрное. Губы сами собой приоткрылись, и я тихо, с легкой дрожью в голосе, ответила:

— Хорошо... папочка.

Реакция Кенига была мгновенной, по его лицу будто прошла судорога, скулы напряглись, желваки заходили под кожей, а взгляд обжег меня так, что я почувствовала это физически: жар прокатился от шеи вниз, по груди, по животу, прямо между ног, заставив все сжаться до сладкой боли. Он не моргал, не улыбался, просто смотрел, в этом взгляде было столько всего сразу: удивление, желание, лёгкая ярость, нежность и что-то ещё, очень глубокое, очень мужское, отчего у меня закружилась голова.

Машина дёрнулась, он сильнее сжал руль, пальцы побелели на костяшках, и я услышала, как он тихо, сквозь зубы выдохнул:

— Эвелин...

Голос его был хриплым, надломленным, и от одного этого звука у меня всё внутри перевернулось. Я не отводила глаз, только медленно облизнула губы, чувствуя, как они дрожат, и тихо добавила, почти касаясь его плеча своим дыханием:

— Что... папочка?

Он ухмыльнулся и его глаза загорелись ответным азартом. Он на мгновение взглянул на меня потемневшими глазами, и на его скулах заходили желваки.

Машина мягко покачивалась, в салоне было тихо, только наше дыхание да шорох шин по дороге.

Я повернулась к нему боком, подтянула колени ближе к груди и тихо спросила, глядя прямо на его профиль:

— Тебе ведь нравится, когда я тебя дразню... да? Когда я вижу, как ты напрягаешься... как стараешься держать себя в руках... и всё равно ломаешься...

Уголок губ дрогнул в едва заметной улыбке, и он коротко кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

— Очень нравится, — ответил он спокойно, голос ровный, низкий, как будто мы обсуждаем погоду. — Ты знаешь, как меня довести... одним касанием... одним словом... и я сижу тут и думаю только о том, как бы тебя схватить и не отпустить.

Я улыбнулась шире, чувствуя, как внутри снова всё теплеет от его слов, и наклонилась ближе, почти касаясь его плеча губами.

— Скажи честно... хочешь меня? Прямо сейчас... вот так, посреди дороги... или в лесу... или где угодно?

Он смотрел на меня пристально и долго несколько секунд, в его серых глазах было столько всего: желание, нежность, лёгкая ярость, которую он так мастерски прятал за спокойствием.

— Хотел... — ответил он, и голос стал чуть хриплым. — И хочу... прямо сейчас... каждую секунду, пока мы едем.

Его рука медленно, как будто невзначай, легла мне на бедро, большая и горячая ладонь накрыла его полностью, пальцы слегка сжали, потом начали нежно гладить вверх-вниз, по внутренней стороне, почти касаясь нижней части бедра, но не переходя границу.

— Я хочу сделать с тобой столько всего, Эвелин... Хочу связать тебя по-настоящему — твоими собственными маленькими гребаными трусиками, чтобы ты не могла пошевелиться... Хочу трахать тебя медленно, часами, пока ты не начнешь умолять меня кончить... Хочу поставить тебя раком на заднем сиденье и войти так глубоко, чтобы ты чувствовала меня в животе... Хочу кончать в тебя снова и снова, пока ты не будешь течь мной... Хочу видеть, как ты кончаешь от одного моего взгляда... Хочу, чтобы ты кричала моё имя так громко, чтобы лес запомнил... Хочу, чтобы ты знала — ты моя... полностью... навсегда.

— Тебе не нужно сомневаться в том, что я хочу тебя, Эви... или в том, что я чувствую к тебе. У меня есть чувства, они настоящие, и я не привык их умалчивать.

— Кениг... — прошептала я, голос дрогнул, и я почувствовала, как глаза защипало от подступающих слёз, от того, как сильно и неожиданно тепло стало внутри.

— Я не посмотрю на других женщин, — продолжил он, всё так же не отрывая взгляда от дороги. — Ненавижу неверность и ложь. Если когда-нибудь — а этого никогда не случится — я захочу всё между нами закончить, я скажу тебе прямо. Но такого не будет ровным счётом никогда, потому что я одержим своей любовью к тебе... и поэтому даже не забивай этим пунктом свою красивую головку.

Я вздрогнула всем телом, от макушки до кончиков пальцев ног. Слова Себастьяна были такие правильные, такие честные, что все мои тревоги, все маленькие сомнения, которые я прятала даже от себя, вдруг просто растворились, как дым на ветру.

Я придвинулась к нему ближе насколько позволял ремень безопасности, чувствуя, как тепло его тела сразу обволакивает меня, как будто между нами никогда и не было ни сантиметра расстояния. Медленно взяла его руку, лежавшую на моем бедре в свою. Его пальцы были горячими, чуть шершавыми от мозолей, и переплела наши ладони в замок, чтобы он почувствовал, что я держусь за него не просто так. Потом положила голову ему на плечо и уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый запах: кожа, лёгкий аромат мускуса, и что-то ещё... его собственное, успокаивающее.

Он не отрывал взгляда от дороги, но я почувствовала, как его большой палец начал медленно гладить тыльную сторону моей ладони длинными, успокаивающими движениями, будто он говорил мне без слов: «Я здесь, всё хорошо».

— Мы пройдём через всё вместе, — сказал он тихо, в голосе была такая твёрдая уверенность, что у меня внутри всё сжалось от нежности. — Какие бы трудности ни были... я не отойду от тебя ни на шаг. Можешь рассчитывать на меня. Мы команда, детка, ты и я.

Я улыбнулась в его шею, чувствуя, как глаза снова защипало от того, как тепло и правильно это звучало.

— Я знаю, — прошептала я, сжимая его пальцы сильнее. — Просто... иногда страшно. Что вдруг что-то сломается... и нас все-таки найдут и разлучат, поэтому я стараюсь брать из этих моментов вместе все что есть.

Он сжал мою руку чуть сильнее, и я почувствовала, как его большой палец медленно поглаживает мою ладонь.

— Никто нас не разлучит. Я позабочусь обо всём. В первую очередь о твоей безопасности. Ты не одна в этом. Мы команда, помнишь?

Я кивнула, уткнувшись носом ему в плечо, чувствуя, как ком в горле медленно растворяется под его словами, под его теплом, под этой простой, но такой нужной уверенностью.

Он кивнул куда-то вниз между нами, там всё это время стоял бумажный стаканчик с кофе, который я даже не заметила.

— Кофе остынет, — сказал он с лёгкой улыбкой, и в голосе появилась та самая знакомая тёплая насмешка.

Я улыбнулась, вспоминая, как он говорил накануне про «кофе в постель».

— Когда ты успел? — спросила я, глядя на стаканчик, от которого всё ещё шёл лёгкий пар.

— Пока ты спала, — пожал он плечами.

Я рассмеялась и взяла стаканчик в свободную руку, чувствуя, как тепло проходит через бумагу прямо в ладонь.

— Ты довольно милый, знаешь? — сказала я, отпивая маленький глоток. Кофе был горячим, сладким, именно таким, как я люблю.

— Довольно милый? Ох, спасибо, — хмыкнул он, и снисходительно покачал головой.

Потом мы просто долго болтали обо всём и ни о чём. О любимых блюдах, он сказал, что может есть борщ каждый день, если я буду варить, а я ответила, что тогда он должен научиться делать мне греческий салат и крылышки гриль в кисло-сладком соусе. О напитках, он признался, что тайно обожает травяной чай с мятой, хотя потом начал ворчать, что это «не по-мужски», а я засмеялась и пообещала заваривать ему двойную порцию. О странах, он сказал, что когда все закончится, думал увезти меня в Норвегию, посмотреть на фьорды зимой, когда всё покрыто снегом и похоже на сказку, а я ответила, что хочу в Италию, в маленькую деревушку с видом на море, где никто не знает наших имён. О службе он говорил мало, но честно: что иногда скучает по тому ритму, по братьям по оружию, но теперь у него есть я, и это важнее всего. А я слушала, гладила его руку, переплетала пальцы, и чувствовала, как тревога уходит всё дальше, растворяется в этой простой и тёплой болтовне.

Ближе к обеду я даже не заметила, как глаза начали слипаться. Усталость после горячей ночи, после всех эмоций, после его слов накрыла меня мягкой волной. Голова сама упала ему на плечо, дыхание выровнялось, и я уснула спокойным и глубоким сном, чувствуя, как его большой палец всё ещё гладит мою ладонь, как машина несёт нас вперёд, а его тепло расползается по моему телу мягкими волнами.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Я кусала губу от нетерпения, пока машина медленно катилась по узкой дороге, ведущей к родительскому дому. Осенний Вермонт в этот год был особенно щедр на краски, леса вокруг вспыхнули золотом и багранцем, будто кто-то разлил по кронам жидкий мёд, смешанный с вином и огнём. Клёны горели ярко-алым, берёзы светились лимонно-жёлтым, дубы добавляли глубокий медно-коричневый, а небо над ними было таким чистым, пронзительно-синим, что от него щемило в груди. Листья шуршали под колёсами, ветер подхватывал их и кружил в воздухе, как стайки золотых рыбок, а солнце, уже низкое, пробивалось сквозь кроны длинными косыми лучами, превращая весь пейзаж в сияющую, почти нереальную картину, пахнущую прелой листвой, хвоей и домом.

Кениг не отрывал глаз от окна, и я видела, как его лицо смягчается, как уголки губ приподнимаются в тихой, почти детской улыбке.

— Тут... очень красиво, — сказал он тихо. — Как будто попал в открытку.

Я нервно улыбнулась, потому что тоже давно не была дома и почти забыла, насколько это место способно забирать дыхание. Вермонт осенью всегда был таким щедрым, ярким, немного грустным, как последняя встреча перед долгой зимой.

Мы ехали вдоль реки с водой цвета старого янтаря, отражавшей золотые кроны. Дом показался из-за поворота внезапно, как всегда: высокий двухэтажный, из тёмно-красного дерева и красного кирпича, с широкими окнами, и кружевными белыми занавесками, которые колыхались на ветру из-за открытого окна. На фоне леса из золотых листьев он выглядел одновременно уютным и величественным. Рядом были несколько пристроек, сарайчик для дров, огромный амбар того же красного дерева чуть в стороне, ухоженный газон, каменная дорожка к крыльцу. Всё говорило о том, что семья не бедствует — отец вложил в дом всю свою любовь и заработанные деньги.

Кениг притормозил, оглядывая дом с неподдельным интересом.

— Ты ведь говорила, твой отец служил, а потом занялся бизнесом? — спросил он, не отрывая глаз от крыльца.

Я кивнула, чувствуя, как горло сжимается от волнения.

— Да... сначала армия, потом ушёл в отставку и открыл своё дело. Лодочный бизнес, но это не только лодки, фирма делает всё: от рыбацких снастей и удочек до моторных лодок, двигателей, запчастей... Он всегда говорил, что если уж делать, то по полной.

Себастьян тихо хмыкнул, явно впечатленный, и заглушил мотор. Мы вышли. Я вдохнула полной грудью родной запах дома ударил в нос: прелая листва, дым от камина, смола, мокрый камень, чуть сладковатый аромат яблок из сада за домом. Всё было таким знакомым, что на секунду защипало в глазах.

Кениг вытащил наши сумки из багажника, перекинул одну через плечо и повернулся ко мне.

— Куда идти? — спросил он просто, а в голосе было столько тепла, столько готовности быть рядом, что у меня снова кольнуло в груди.

Я улыбнулась, взяла его за руку и потянула к крыльцу.

— Сюда... надеюсь, дверь открыта.

Я толкнула тяжёлую деревянную дверь, она поддалась легко, без скрипа и шагнула внутрь, пропуская Кенига с сумками следом. В доме пахло свежим хлебом, кофе и чем-то пряным, как будто отец только что готовил ужин. Полумрак прихожей, деревянные панели, старый комод с фотографиями в рамках.

Кениг поставил сумки на пол и тихо спросил:

— Твой отец точно дома?

Я улыбнулась и громко позвала, как всегда делала в детстве:

— Пап! Я дома! Ты здесь?

Тишина. А потом из глубины дома, из тьмы коридора, раздался знакомый до дрожи голос, но сейчас в нём было что-то стальное и опасное.

— Не двигайся.

Отец вышел из тени, такой же как и в последнюю нашу встречу, высокий, седеющий, в старой клетчатой рубашке, но только в этот раз он стоял с дробовиком в руках, направленным прямо на Кенига. Лицо его было напряженным, глаза холодными, оценивающими. Он смотрел только на мужчину рядом со мной и произнес, не повышая голоса, но так, что воздух в прихожей стал густым:

— Ещё шаг и я стреляю. Кто ты такой и что тебе нужно в моём доме?