Глава 16. Полет в один конец

Плей-лист:D.U.I. — Daniel Di AngeloTalk Dirty — Daniel Di AngeloFree — Rumi, JINU, EJAE, Andrew Choi & KPop Demon Hunters CastTough — Lewis CapaldiFind me — Mos ElianWHITE GALLOWS — за тобойLights off — Toby Mai

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈Кениг

Несколькими часами ранее.

Я оставил Эвелин в ванной, с пакетом прокладок, которые купил, и даже тогда, когда она закрыла за собой дверь, мои пальцы дрожали от адреналина, который лился в кровь ещё с момента, когда я понял, как далеко мы зашли и как мало времени у нас осталось, пока КорТак не сомкнёт свои зубы на нашей шее.

Когда я сел на кровать, пружины жалобно скрипнули под моей тяжёлой тушей, но я их почти не услышал, в нос бил запах цветов. Боже, эти цветы. На секунду всё стало чересчур тихим. Их аромат был свежим, чистым и тёплым для человека вроде меня, и я поймал себя на том, что смотрю на них слишком долго, будто пытаюсь понять, с какого момента у меня появился кто-то, кому я захотел купить цветы.

Но реальность, жестокая и холодная, не дала утонуть в этой мысли.

Маски, те самые, которые я носил почти всю жизнь,  одна за другой всплывали в голове. Военные, тактические, психологические. Всё, что я учил себя скрывать. Всё, что всегда держал под контролем. И я вспомнил, зачем сел и что должен сделать.

Я вытащил из разгрузки маленькую кнопочную трубку, которую купил заранее. Такие обычно покупают бабушки или люди, которым нужно исчезнуть. Такие аппараты проще в обращении, они не ведут себя как смартфоны с «шумными» маяками, но в то же время их логика слежки совсем другая. Они почти не оставляют цифровой след в системе.

Я думал о трекинге по вышкам и про то, как оператор по сигналам от базовой станции может дать погрешность в сотни метров, а если повезёт, то в километры. Я думал о трилатерации и о том, что для неё нужна стабильная связь с несколькими башнями, и о том, что старый кнопочный аппарат, особенно если он без SIM, может быть почти невидимкой, но как только он начнет звонить или принимать вызовы, он автоматически «засветится» для тех, кто роет под нас.

Я щёлкнул крышку батареи и вынул маленький лоток для SIM. В пальцах лежал крошечный кусочек пластика — сим-карта, которая не значилась ни в одной базе подрядчиков КорТак, потому что была оформлена на человека, которого не существует.

Один из тех людей, которых я создавал годами, обрастая фиктивными именами, пустыми банковскими картами, адресами, которые приводят в никуда. Всё это казалось паранойей, пока не становилось единственным спасением. И вот сейчас это спасение было в моих руках. Я вставил SIM, щёлкнул крышку и включил телефон. Маленький тусклый экран мигнул, высветив дату, которая меня почему-то раздражала. Будто она напоминала, что у меня нет времени.

Я нашёл в журнале контактов длинный номер моего друга. Единственного, кому мог доверить хоть что-то, связанное с моей жизнью. Человека, который однажды спас мне жизнь. Пальцы дрожали чуть меньше, чем обычно, потому что дрожь была не только от адреналина, но и от ответственности. Я рисковал не только собой, я рисковал тем, что за эту секунду моя ошибка может стоить Эвелин свободы, а может и жизни. Я слушал гудок, думал о вариантах отхода, прикидывал, куда можно было бы быстро уехать из мотеля, какую дорогу выбрать так, чтобы не попадаться в зону покрытия камер в городе, где машина как маяк для КорТак, и думал о том, сколько налички нам потребуется, какие документы могут понадобиться, чтобы купить билет или снова снять комнату, а после пересечь границу.

Каждое мое действие было рассчитано и продумано на десять шагов вперед.

Если он ответит — у нас есть шанс. Если он не ответит... Я не позволил мысли закончить фразу. Я нажал вызов. Сигнал шёл слишком долго.

Я слышал, как в ванной течёт вода, Эвелин возилась там, не подозревая, что прямо сейчас я решаю, куда нам бежать, как далеко и кому я рискую довериться.

И я вдруг понял, что за все эти годы впервые говорю не как солдат, не как оперативник, не как машина для устранения угроз, а как человек, который боится потерять того, кто сейчас моет руки за стенкой.

Я усмехнулся сам себе, глядя на телефон, и воспоминания ворвались сами собой, как старые фотографии, слегка выцветшие, но яркие в памяти. Хоранги, этот маленький корейский засранец с постоянной широкой ухмылкой, был тогда только что заброшен в КорТак, зелёный как трава в апреле, с глазами, полными недоверия ко всему и ко всем, потому что... ну, честно говоря, он вступил туда, чтобы скрыться от кредиторов, проигравших ему всё в покере. Вдумайтесь только: тип теряет деньги серьёзным людям, а потом думает: «Ага, пойду-ка я в спецназ, никто меня там не найдёт». Наивность молодости — это отдельная наука.

В первый день, как только он появился, он умудрился сцепиться со мной из-за какого-то глупого спора о том, кто последний должен был убирать стрелковый зал. Он высказал мне своё «мудрое» мнение, а я, видимо, тоже был не в настроении слушать глупости, и в итоге он получил сломанный нос. Да, да, я сломал ему нос, это произошло чисто формально, в учебных целях, мол, «научи друга не лезть в мои дела, или будет хуже». Мы оба получили наряды на следующий день и снова сцепились, на этот раз уже из-за того, кто должен был чистить оружие после учений. Мы были молодыми, зелёными, полными задора и безумного самоуверенного пафоса, которым переполняется каждый новобранец спецназа.

Но вот, что удивительно: из этих драк, споров и взаимных насмешек родилась настоящая дружба. Мы оба поняли, что можно биться, спорить, ломать носы и получать наряды вместе, но когда наступает реальная хрень — один всегда будет рядом с другим. И именно поэтому, когда я взял в руки этот кнопочный телефон, я, не раздумывая ни секунды, стал звонить Хоранги, что было естественно, потому что я знал: если кто-то вытащит нас из этого дерьма, то это будет он. Потому что по-настоящему доверять можно только тем, кто пережил с тобой не один сломанный нос и не один наряд в КорТак.

Я усмехнулся ещё раз, глядя на экран, и почти слышал его сонный, но всё ещё хрипловатый голос: «Ты бл*ть в своём уме?», и это казалось странно успокаивающим.

Один гудок. Второй. Третий. На четвёртом кто-то снял трубку. Я тяжело выдохнул, будто эта тишина перед голосом друга сжимала мне горло сильнее, чем любой захват.

И сказал:

— Это я. Мне нужна помощь.

— Дерьмо... алло?.. Кто это...? — на том конце провода завозились и сонно ответили.

— Хоранги, — выдохнул я, и в горле пересохло так резко, будто всю влагу из меня выжгло ожиданием.

Пауза. И вдруг судорожный вдох, резкий, будто его ударили.

— ...Кёниг?! Дерьмо! Кёниг?!

Я почувствовал, как внутри всё чуть оседает, это было первое настоящее ощущение облегчения за последние дни. Всего пара букв моего позывного, произнесенных голосом друга, которого я не слышал слишком давно, но от которого до сих пор веяло доверием.

— Это я, — тихо ответил, не повышая голоса.

— Черт... — наконец сказал он, и в голосе исчез сон, сменившись чем-то резким, тревожным. — Ты в своём уме вообще, бл*ть?! Ты понимаешь, что творится? Тебя все ищут! Они подняли всех, всю чертову собачью конуру! КорТак роет землю носом под тобой так, что пыль до небес!

Я сжал телефон так, будто мог продавить пластик.

— Я знаю, — тихо ответил я, и каждое слово отдавало металлургией, тяжёлой, неизбежной. — Я в заднице, брат... Поможешь?

На секунду он замолчал. Я почти слышал, как в его голове бешено тикают мысли, сталкиваясь, ломаясь, формируя решение.

— Помогу ли?.. Да ты... — он выдохнул, хрипло, зло, но не на меня. — Ты бл*ть понимаешь, что это вообще значит? Что тебе нельзя звонить никому? Что этот звонок тебе выйдет боком? Что если КорТак поймает хоть один твой гудок, то тебе хана? И не только тебе!

— Если бы у меня был другой вариант, я бы не звонил. Это липовая SIM-карта, — сказал я, глядя на дверь в ванную, за которой шуршала Эвелин.

Её силуэт, мягкий в свете лампы, двигался, и это зрелище било по мне сильнее любого страха.

— Я не один.

На том конце снова повисла тишина — тяжёлая, как бетонная плита.

— ...кто с тобой? — тихо спросил Хоранги, но его голос стал жёстким.

— Девушка, — сказал я. — Медик. Солдат-медик. Её втянули в это грязнее, чем меня.

— Чёрт... — прошептал Хоранги.

Потом громче, резче:

— Чёрт! Они орут по всем каналам, что ты взял заложницу! Что ты террорист! Что ты сбежал с ней после взрыва!

— Это ложь, — глухо сказал я, и в венах будто что-то проступило горячим металлом. — КорТак зачистил операцию. Им нужна была удобная история. Я помешал. Она — свидетель. И я не взрывал ничего, заложил взрывчатку, но не взорвал, это тоже они сделали.

Я сделал паузу.

— Я не мог её оставить, — сказал я почти шёпотом. — Я не мог... просто бросить её там.

Секунда.

Две.

И вдруг Хоранги холодно, мрачно выдохнул:

— Конечно. Ты же всегда так делаешь, придурок. Спасаешь всех, а потом сам тонешь.

Он шумно выдохнул, что-то грохнуло там, видимо, он вскочил с кровати.

— Ладно. Хорошо. Чёрт, Кёниг, ладно. Я с тобой. Скажи, где ты, и что тебе нужно?

А я впервые за все эти дни почувствовал, что впервые не один, что у меня появился шанс. И что ради Эвелин я пойду до конца, даже если этот конец будет гореть огнём под ногами.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Несколько часов спустя.

Я сидел, прислонившись спиной спинке кровати, и чувствовал, как Эвелин, ещё недавно раскалённая и податливая под моими ладонями, теперь вдруг стала маленькой, почти невесомой, свернувшись у меня под боком, словно пыталась спрятаться от всего мира внутри моего тепла.

Её дыхание, только что прерывистое и горячее, теперь едва касалось моей кожи, будто она боялась, что даже воздух может выдать нас. Телефон на тумбочке вибрировал так настойчиво, что казалось, он хочет вырваться и закричать вместо нас обоих.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, высвободился из ее объятий и потянулся к тумбочке, всё моё внимание было приковано к экрану. И вот тогда, в ту долю секунды, когда я увидел имя «Хоранги», я облегченно выдохнул.

— Это свой, — ответил я, глядя на Эви.

Я медленно провёл ладонью по пальцам девушки, всё ещё чувствуя, как под кожей у меня гуляет остаточный адреналин, странная смесь облегчения, напряжения и какого-то почти яростного желания удержать её рядом так крепко, чтобы никакие чёртовы угрозы извне не смогли до неё дотянуться. И только когда её дыхание стало чуть ровнее, позволил себе выдохнуть, словно после долгого рывка, поднимая телефон к уху и краем глаза наблюдая, как она, маленькая и уставшая, но упрямо держащаяся, придвигается ближе к моему плечу, будто так ей легче переждать эти несколько секунд неопределенности.

— Хоранги, — сказал я, и даже в собственном голосе услышал эту натянутую тишину, будто слова шли через плотно сжатые зубы.

На той стороне что-то негромко гудело: шаги, чей-то смех вдалеке, вентилятор, но главное было в том, как он сразу заговорил, без лишних вступлений:

— Я договорился.

Я прикрыл глаза, наклонил голову вперёд, позволяя руке, лежащей поверх одеяла, чуть сильнее сжать пальцы Эвелин, словно подтверждая ей каждой клеткой, что мы выходим из этого чёртового тупика.

— Чёрт... спасибо, брат, — выдохнул я глухо, чувствуя, как Эвелин при моих словах ещё ближе прильнула к моему плечу, мягким движением убирая волосы, чтобы лучше слышать. — Когда?

— Пару дней, — ответил Хоранги, чуть понижая голос, словно мы обсуждали священную тайну, а не очередную дырявую лазейку в системе безопасности. — Нужно подождать, пока мой человек закончит с документами к вылету и согласует маршрут. Вы улетите на грузовом самолёте, никто не будет вас пробивать, вас проведут, как «груз», — он усмехнулся, но слышалось, что устал. — Всё должно пройти тихо. Очень тихо.

Я кивнул, хотя он не мог видеть, и повернулся чуть к Эвелин.  Она тихо выдохнула, так, будто действительно всё это время не позволяла себе вдохнуть глубоко, будто держала в груди воздух вместе со всем страхом и ожиданием последних часов.

— Понял, — сказал я в трубку, уже спокойнее. — Мы продержимся.

— Продержись так, чтобы я потом мог тебе в лицо сказать, какой ты идиот, — фыркнул Хоранги, но в голосе его звучала почти братская забота, та, которой от него ждёшь, даже если он ворчит, как старик. — А она...эта девушка, — он сделал паузу. — Она держится?

Я опустил взгляд на Эвелин.

Она сидела, подтянув ноги под себя, её плечо мягко касалось моего предплечья, взгляд был немного расфокусирован, будто она пыталась одновременно слушать и просто пережить то, что только что услышала. Я снова сжал её руку, медленно и уверенно, так, чтобы она почувствовала: я здесь, с ней, рядом.

— Она сильнее, чем думает, — тихо сказал я в трубку.

Эвелин чуть заметно дрогнула, но не от страха — от того, что услышала мои слова, и её пальцы сами замкнулись на моей ладони.

— Познакомься нас потом, — хмыкнул он.

— Иди к черту, — отрезал я.

На линии послышался веселый, понимающий  смешок.

— Тогда слушай внимательно, — сказал Хоранги. — Затаитесь и не высовывайтесь. Не сверкайте лицами. Через два дня буду на связи с точным временем. И... — он резко выдохнул. — Не делай ничего глупого, брат.

— Поздно, — пробормотал я себе под нос, обернувшись к женщине рядом так, будто весь мир снова замедлился. — Но раз уж начал, доведу дело до конца.

Мы попрощались, и когда я положил телефон, тишина в комнате стала иной. И в этой спокойной тишине она снова прислонилась ко мне, не прячась, не боясь, просто позволяя себе быть рядом, и этого было достаточно, чтобы я почувствовал, как все внутри меня становится спокойным. Палец медленно скользнул по её ладони.

— Всё хорошо, Liebling, — сказал я тихо. — Мы выберемся.

Я сидел с телефоном в руке еще несколько секунд после того, как связь оборвалась, слыша в голове отголоски голоса Хоранги, уверенного, уже не сонного, каким он был в начале разговора, а сосредоточенного, каким он бывает лишь тогда, когда чутьё говорит ему, что ставки слишком высоки, чтобы позволить себе ошибиться. Экран погас, и вместе с ним исчезла последняя иллюзия спокойствия, которую нам удавалось удерживать.

Эвелин первой нарушила тишину:

— Кто это был?.. И что... происходит?

Я выдохнул, медленно, тяжело, чувствуя, как с каждым вдохом внутри меня снова просыпается эта звериная собранность, от которой я так устал, но без которой сейчас нельзя прожить ни минуты.

— Это был мой друг, — сказал я, повернувшись к ней, чтобы она видела моё лицо, видела, что я не пытаюсь скрыть правду. — Он из КорТак.

Я заметил, как её плечи мгновенно напряглись, как пальцы чуть сильнее сжали мою руку, словно она пыталась удержаться от того, чтобы отстраниться. Сквозь её глаза прошла та самая тень недоверия и страха.

Я торопливо накрыл её ладонь своей, поглаживая большим пальцем, будто мог этим жестом стереть её тревогу.

— Милая моя... ему можно доверять, — я поймал её взгляд и удержал. — Он единственный человек в КорТак, кому я когда-либо мог довериться. Там было много людей, но настоящий друг... только он.

Она всё равно смотрела настороженно, глазами человека, который пережил слишком многое, чтобы принимать такие заявления на веру.

— Это тот самый... с которым ты говорил, когда я была в душе? — спросила она тихо, почти напряженно.

Я кивнул.

— Да. Это был он. Я хотел решить всё как можно быстрее, пока у нас ещё был зазор по времени. Пока можно было просчитать пути отхода, но потом нас показали по грёбаным новостям.

Я машинально сжал челюсть, вспоминая эти кадры: моё лицо рядом с её, голос телеведущей, который говорил о нас так, будто мы чудовище и жертва, а не мужчина и женщина, цепляющиеся за друг друга в попытке выбраться из западни, куда нас столкнули люди, которым мы верили на разных этапах жизни.

— Теперь... — я провёл рукой по своему подбородку, будто пытаясь стереть раздражение. — Теперь нам нужно торопиться. Нас уже засветили, значит, у КорТак повод рыть агрессивнее. Хуже всего, что теперь под вопросом каждый наш шаг.

Эвелин вымученно выдохнула, будто до этого не дышала вовсе. Потом медленно придвинулась ко мне, прижимаясь щекой к моему плечу, гладя мои пальцы своей тёплой ладонью, словно пытаясь успокоиться не столько меня, сколько себя саму.

— Надеюсь... что всё пройдёт хорошо, — прошептала она, обнимая мою руку, как что-то единственное безопасное в этом дерьмовом мире.

Я повернул голову и уткнулся носом в её макушку, вдохнув запах ее волос, такой чертовски спокойный, теплый и домашний, настолько контрастный с тем хаосом, что бушевал за стенами этой комнаты, что от её аромата у меня дрогнуло сердце.

— Всё пройдёт, — сказал я негромко. — Я вытащу нас отсюда, котенок. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Не позволю им приблизиться к тебе. Ни одному из них.

И даже если я не мог дать ей весь мир, я мог дать ей одно — своё слово. И я знал оно для меня священнее любого приказа, любого кодекса, любой клятвы, что я когда-либо давал.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Эти двое суток растворились в каком-то странном, плотном и густом тумане, где время переставало быть линейным, превращаясь в вязкий поток, как мед на языке, то тревожный, как тот тихий писк в глубине черепа, который говорил мне, что любая ошибка может стоить нам обоим слишком многого.

Я почти не спал, она спала. Точнее, позволяла себе вырубаться на моём плече, на моей груди, свернувшись в крошечный теплый клубок, тёплый и пахнущий шампунем, её собасаенным ароматом, уютом, и каждый раз, когда она так доверчиво устраивалась рядом, я чувствовал, как что-то тяжёлое, каменное, расползающееся под самой грудиной, делает попытку хоть немного ослабить хватку.

Я не мог расслабиться. Просто ее имел права.

Пока она дышала ровно, урывками посапывала носом, иногда что-то невнятно шептала во сне, я сидел, опершись спиной о спинку кровати, и думал. Обрабатывал каждый возможный сценарий, каждую лазейку, каждый будущий поворот. Если коридор окажется перекрыт — уходить через пожарную лестницу. Если лестницу перекроют — прыгать на крышу соседнего здания. Если Хоранги задержится — двигаться самим. Если появится угроза — менять маршрут. Если КорТак перекроет границу — уходить по серым схемам.

И каждый раз, когда очередная комбинация рушилась, я методично выстраивал новую, ещё более безопасную, еще более многослойную.

Она ничего этого не знала. Я не хотел пугать её ненужными подробностями. Эвелин была светом в этом грязном, чужом, вонючем номере мотеля, где стены пахли какой-то дрянной французской туалетной водой от предыдущих постояльцев, а постельное бельё дешёвой химией. Она умудрялась светиться даже среди этого убожества.

Когда я выходил только за едой и водой, и чуть реже за ещё одним букетом цветов (хотя кто принесет женщине столько цветов, когда его лицо крутится по новостям с подписью «опасный преступник»? только идиот вроде меня), каждый раз, возвращаясь, я видел, как её глаза чуть расширяются, когда я переступаю порог, будто она всё это время держала лёгкие напряжёнными, а вздох облегчения позволяла себе только тогда, когда я снова поднимался на этот скрипучий второй этаж.

Эти два дня были смесью всего, что может довести мужчину до безумия.

Мы разговаривали. Так, как я, наверное, не разговаривал ни с кем в своей жизни. Она рассказывала мне о своей жизни, службе в армии, рассказывала, что когда-то у нее был любимый человек, но прерывалась и молчала долгое время, а я ловил себя на том, что слушаю каждый её вздох, как будто от этого зависит моя собственная способность дышать.

Я рассказывал ей о службе, о своей злости, о том, как впервые понял, что я никогда не стану снайпером, как я вошёл в КорТак, как в 17 лет таскал автомат, как под конец научился не думать, когда входил в здание первым, принимая удар на себя.

А потом были моменты, когда разговоры прерывались так резко, будто кто-то обрывал нитку. Её пальцы скользили ко мне под рубашку, мой рот находил её губы, и мы уже не разговаривали — мы тонули друг в друге, целовались так, будто стремились выжечь всю эту грязную реальность из головы, оставляя только тепло, только горячие тела, только дыхание, только стоны, которые вырывались у неё, стоило мне провести ладонью по внутренней стороне её бедра.

Она была горячей, как ад, и нежной, как тёплый снег, и я не знал, как такое возможно.

А когда она засыпала рядом абсолютно голая, обняв меня ногой за бедро, прижавшись щекой к моей груди, я смотрел на потолок и думал, что если мир снова решит забрать у меня всё, я буду стоять до последнего, зубами вырывать каждому из КорТак горло, лишь бы она осталась жива.

Я думал. И снова думал. И снова.

А она в это время доверчиво сопела мне в ключицу, и впервые за много лет я чувствовал не только страх, но и... надежду на хорошее будущее. Хотя она и звучала во мне так тихо, что я боялся даже признаться самому себе.

Эти два дня были похожи на короткую передышку перед бурей. Перед хаосом. Перед прыжком из самолёта без парашюта.

Но, чёрт... если бы кто-то сказал мне год назад, что я проведу двое суток в тесной комнате с женщиной, которую хочу так сильно, что от одного её взгляда у меня перехватывает дыхание, и стоит колом, я бы рассмеялся ему в лицо.

А сейчас я лишь смотрел на неё, пока она спит, и думал:

«Лишь бы дожить до завтра. Лишь бы вывести её отсюда. Лишь бы успеть.»

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Я лежал в темноте, едва слыша, как Эвелин тихо посапывает рядом, её тело, согревающее меня сильнее любого одеяла, обнажённое, уткнувшееся мне в грудь, и я не мог сдвинуться ни на миллиметр, чтобы не нарушить этот хрупкий, почти интимный момент. Медленно, почти лениво, я обвил её своими руками сзади, мои большие ладони скользнули по её талии, чтобы аккуратно удерживать её, утыкаясь носом в макушку, вдыхая сладкий запах шампуня и кожи. Постепенно мои веки начали смыкаться, дыхание синхронизировалось с её тихим ритмом, и я почувствовал, как напряжение последних дней медленно стекает прочь.

Но сон был прерван резким, настойчивым звонком телефона, который разорвал тишину комнаты, заставив меня резко откатиться на противоположную сторону кровати, сердце подскакивало в груди, а мозг мгновенно проснулся, оценивая ситуацию. Я сел, бросив взгляд на Эвелин, которая ещё спала, и аккуратно взял трубку, держа её на готове, сжимая пальцами так, чтобы она не вылетела из рук в спешке.

На проводе был Хоранги. Он четко обозначил, куда мы с Эвелин должны подойти в аэропорту, кто нас встретит, на какой грузовой самолет сесть. Он говорил быстро, но уверенно, будто у него была полная картина того, что будет происходить через пару часов, а я ловил каждое слово, впитывал координаты, внутренне прокручивая маршрут несколько раз, чтобы не оставить шансов на ошибку.

Параллельно я кивнул самому себе, вспоминая каждую схему отхода, каждый запасной выход, каждую лазейку, которую предусмотрел заранее, когда готовил этот выезд, и понимал, что теперь все зависит от точности исполнения, от того, как мы с Эви сыграем эти пару часов, пока нас не будут подстерегать посторонние глаза и уши.

Хоранги закончил коротким, почти дружеским «удачи», и я услышал, как он скинул СМС с адресом и всеми деталями, подтверждая, что нужно действовать строго по инструкции. Я повесил трубку, медленно опуская голову на руки, которые ещё пару секунд дрожали от адреналина, и подумал о том, как удивительно быстро жизнь может перевернуться: только что я держал в объятиях Эвелин, и буквально через несколько часов мы должны будем быть максимально собранными, незаметными и точными, словно тени, чтобы выскользнуть из этой страны.

Я взглянул на Эви, которая уже приподнималась на локтях, волосы спутаны, глаза еще мутные от сна, а губы приоткрыты так, будто каждое её дыхание всё ещё принадлежит мне, и только мне. Я провёл ладонью по лицу, собирая остатки сна в кулак, вбивая их обратно глубоко внутрь — туда, где им место, — потому что с того момента, как Хоранги произнёс первые слова, утро перестало быть нашим.

— У нас меньше трёх часов, — выдохнул я, и голос прозвучал ниже, чем обычно, хрипло.

Эвелин подползла ближе, коснулась моей спины холодными пальцами. Неосознанно и инстинктивно, будто её тело ищет моё, даже когда разум ещё блуждает где-то на границе сна. И странное, слишком человеческое желание сделать то же самое, просто притянуть её обратно под себя, закрыть, спрятать, удержать, резануло меня изнутри, как кромка плохо заточенного ножа.

СМС от Хоранги уже мигало на экране: координаты, контактное лицо, время вылета, заметки. Всё предельно чётко, как он всегда умел. Я нажал большим пальцем на кнопку на телефоне и почувствовал, как плечи сами по себе сильнее напряглись, будто тело готовилось к нагрузке, к роли, которую оно знает слишком хорошо, той, где нет места мягкости, теплу, голой коже рядом и её дыханию на моём горле.

— Что он сказал? — спросила Эви неуверенно, но уже полностью проснувшись. В её голосе была смесь тревоги и решимости — эта девушка всегда чувствует мои состояния, даже те, что я никогда не называю вслух.

Я повернул голову к ней, позволив себе пару секунд смотреть на неё так, как не имею права смотреть ни на кого, будто она не просто лежит рядом, а держит меня на грани, удерживает от того, кем я могу стать, если снова останусь один на один со своим прошлым.

— Началось, — мои слова прозвучали спокойно, почти равнодушно, но Эвелин увидела больше, она всегда видит больше. — Хоранги прислал маршрут на место где будут ждать. Сегодня мы улетим из страны.

Эви медленно поднялась на колени, простыня соскользнула с её тела, обнажая линию позвоночника, вырез талии, кожу, которую я целовал ночью так жадно, будто каждое её движение — это мое гребанное спасение. Она выглядела как что-то невыносимо хрупкое и в то же время крепкое, словно созданное идти рядом со мной даже туда, где свет не задерживается.

Она протянула руку к моё плечу, и её пальцы легли мне на ключицу, тёплые и мягкие.

— Мы справимся, Кёниг, — сказала она, и в её голосе было больше уверенности, чем я чувствовал.

Я знал, что должен встать, собрать вещи, открыть режим работы и выбросить на время из головы всё, что связано с этим утром, её телом, нашими сплетёнными ногами, её дыханием на моём плече. Но я повернулся к ней, взял её ладонь и поднёс к своим губам, задержался на секунду дольше, чем должен был, будто крал у мира ещё одно мгновение, которое уже не принадлежало мне.

— Я знаю, kleine Königin.

Она улыбнулась маленькой, почти незаметной улыбкой и наклонилась ко мне, чтобы коснуться своим лбом моего. Её кожа была теплой, и я позволил себе закрыть глаза на мгновение, вдыхая её запах, потому что это то единственное, что способно заземлять меня лучше любого оружия.

— Тогда встаём, — прошептала она.

— Да, — ответил я. — Встаём.

Но внутри меня всё ещё отдавало эхом одно упрямое желание: засунуть телефон под подушку, заблокировать весь мир и вернуть её обратно в кровать.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Я заглушил двигатель, и старенькая машина тихо заглушилась Мы сидели в темноватом туннеле у служебного входа аэропорта, где воздух пах керосином и ранним утренним холодом, и только редкие шаги рабочих где-то за углом напоминали, что мир живет своей жизнью.

Я повернул голову к Эвелин, её нога нервно подрагивала, мелкой, почти незаметной дрожью, как будто всё напряжение этих суток, сжатое внутри неё в плотный ком, теперь вырывалось наружу в этом маленьком жесте. Возможно, она сама его не замечала... но я, замечал всё. Я видел, как её дыхание едва уловимо ускорилось, как пальцы сжали ремешок рюкзака, как взгляд стал чуть более стеклянным, будто она мысленно повторяла наш план, удар за ударом, шаг за шагом, проверяя каждую деталь.

Я протянул руку и положил её поверх её колена, но не для того, чтобы остановить дрожь, а чтобы она знала, что я рядом. Она вздрогнула, будто я коснулся оголенного нерва, потом медленно посмотрела вниз, на мою руку, словно увидела её впервые... и только затем подняла взгляд на меня. В её глазах было что-то мягкое, странно родное, как будто она искала опору,  и нашла ее.

Она улыбнулась маленькой, короткой, и почти печальной улыбкой, но она прорезала напряжение, как солнечный луч через облака. Она накрыла мою руку своей маленькой и тёплой ладонью, и я тут же сплел наши пальцы в замок.

— Ты помнишь, что нужно делать, если что-то пойдет не по плану? — тихо спросил я.

Мы часами прогоняли наш план. Раз за разом. Пока она не начала повторять его автоматически, и без ошибок на случай провала. На случай, если кто-то узнает меня. На случай, если в аэропорту окажется не тот, кто должен встречать. На случай... самых черных сценариев.

Её рюкзак лежал за спиной — это её страховка, внутри был её запасной путь. Несколько тысяч наличных, которые я снял пару часов назад с поддельного счёта, зарегистрированного на несуществующую пожилую фрау. Документы, которые я попросил сделать Хоранги и прислать, были сделаны специально для Эвелин, там паспорт Эви, настоящий и поддельный, её пропуск в мир, куда я мог не пройти.

Если ситуация сорвется... она улетит в Америку без меня.

Я не позволил себе думать о том, как это будет выглядеть со стороны... и что будет со мной. Это не имело значения, главное, чтобы она была в безопасности.

Эвелин лишь коротко кивнула, как солдат на построении.

Я задержал взгляд на ней, медленно провел большим пальцем по её ладони, ещё крепче сплетая наши пальцы, и выдохнул тихо, хрипло, с этой глубокой, внутренней решимостью, которая появлялась во мне только в тех моментах, когда я понимал: ставки слишком высоки.

— Хорошая девочка... — чуть слышно, почти не открывая рта. — Держись за план, и за меня. Пока я рядом, ты не одна.

Я наклонился ближе, и горячо поцеловал её, чтобы она почувствовала мою уверенность, мою твердость, и добавил уже глухо, низко, так, будто это был приказ:

— Мы пройдем через это. Вместе. Я буду защищать тебя, пока дышу. Ничего не бойся, kleine Königin.

И только после этих слов я отпустил её ладонь, чтобы открыть дверь машины, но внутри от этого прикосновения оставалось послевкусие, как от чего-то слишком важного, чтобы просто раствориться в воздухе.

Я уже собрался выйти из машины как вдруг, но вдруг будто внутри неё щелкнула какая-то кнопка, она резко схватила меня за руку, горячими и дрожащими пальцами, словно именно эта точка соприкосновения была её последней ниточкой к реальности.

Я удивленно повернулся к ней, и в тот же миг увидел, как в её глазах стремительно собираются слёзы, такие, что скрыть их было уже невозможно. Она сглотнула, всхлипнула, подалась ко мне ближе и прошептала с тем отчаянным надломом, который пробивает грудь изнутри:

— А что, если всё действительно пойдёт не так... и ты... не полетишь со мной? Что если твоё лицо кто-то узнает?

И её голос сорвался, будто она пыталась удержаться на краю пропасти, но пальцы уже скользили.

— Что если... я больше никогда тебя не увижу... и на этом... всё... всё, что между нами было... закончится?..

Последнее слово рухнуло ей с губ сдавленным стоном, и в следующий же миг она бросилась ко мне, вцепившись в мою шею так, будто хотела не обнять, а удержать от падения, утонуть во мне и спрятаться. Она уткнулась носом мне в ключицу, горячее дыхание сбивалось в рыдания, плечи тряслись мелкой дрожью, будто весь её страх наконец прорвался наружу и расплескался слезами по моей коже.

Я обхватил её, притянул к себе так крепко, что наши дыхания смешались, и выдохнул ей в волосы:

— Эвелин... тихо... тихо, моя девочка... я здесь.

Но она не слышала, или не могла услышать, потому что её страх был громче любых слов, и она, будто утопающая, цеплялась за меня всё сильнее, вжималась лицом в мою шею, сжимая ткань моей куртки до боли в пальцах.

И тогда я аккуратно, но настойчиво взял её лицо в свои ладони, заставляя её поднять на меня взгляд. Её слёзы стекали по щекам горячими дорожками, ресницы слиплись, дыхание сбивалось. Она была сломанной, и такой испуганной.

Я большим пальцем стер мокрую полоску под её глазом, потом вторую. И сказал так чётко, так твердо, что сомнений не осталось:

— Я люблю тебя.

Она замерла.

Она буквально застыла в моих руках, как будто слова превратили её в камень. Её дыхание оборвалось, глаза расширились, слёзы перестали течь, будто кто-то перекрыл их поток.

Я не выдержал и мягко улыбнулся уголком губ. И повторил, медленнее, чтобы она поняла:

— Эвелин. Я. Люблю. Тебя.

Она смотрела на меня, как человек, который услышал что-то невероятное. Как будто пыталась понять, правда это или она уже воображает то, чего отчаянно хочет.

— Ты... серьёзно? — шепнула она пересохшими губами, будто боялась спугнуть ответ.

Я хмыкнул, качнул головой и, не отводя взгляда, сказал тихо, грубо, честно, без малейшего украшения:

— Чёрт возьми, да. Серьёзно. Настолько серьёзно, что я сделаю всё, чтобы ты выжила, чтобы ты была в безопасности, даже если я по пути провалюсь в ад.

Её губы дрогнули, дыхание сорвалось, а глаза залились новым светом, таким бесконечно тёплым и болезненно нежным.

Я наклонился ближе, прижав её лоб к своему, и сказал почти шёпотом, но так, чтобы она запомнила навсегда:

— Ты не потеряешь меня. Не сегодня, и не после всего, что между нами уже случилось. Я буду рядом.

Она сердито всхлипнула ещё раз, и глядя в мои глаза так близко, будто пыталась заглянуть внутрь моей чертовой души, выдавила:

— Не говори так... не надо. Я не хочу, чтобы ты проваливался куда-то без меня. Я хочу... чтобы ты полетел со мной, чтобы мы ушли отсюда вместе.

Я хрипло выдохнул, и чуть наклонил голову, наблюдая, как её мокрые ресницы дрожат под тяжестью эмоций.

— Ты услышала только это? — криво усмехнулся я.

Но она не улыбнулась. Она смотрела абсолютно серьёзно, и её пальцы поднялись к моему лицу.

— Пообещай, — прошептала она. — Пообещай мне, что ты не оставишь меня. Что не станешь... геройствовать ради меня. Я не прошу, чтобы ты умер за меня, Кениг. Мне не нужен герой из новостей. Мне нужен ты, просто ты.

Эти слова ударили сильнее, чем любой взрыв. Я накрыл её руку своей ладонью,  как будто касался чего-то хрупкого. Притянул её к себе ещё ближе, так что её лоб коснулся моей скулы.

— Ладно... — выдохнул я. — Слушай меня внимательно.

Она подняла глаза — огромные, блестящие, красные от слёз, но такие чёртовски красивые, что у меня опять сжалось горло.

— Я не брошу тебя, Эвелин. Не брошу ни здесь, ни там, ни в аэропорту, ни в самолёте, — произнёс я, медленно выговаривая каждое слово, будто подписывался под чем-то большим, чем просто обещание.

Её нижняя губа дрогнула.

— И да, — продолжил я, слегка хрипло. — Я не стану геройствовать. Если ты хочешь, чтобы я выжил, то я выживу.

Она всхлипнула. Я прижал её лоб к своему, вдохнул её дыхание, её тепло, её едва слышные слова благодарности, и позволил этому моменту пройти сквозь меня, спокойно, не торопясь, потому что такие мгновения бывают один раз.

Потом я аккуратно стер последнюю влажную дорожку под её глазом, выдохнул, сжал её пальцы и сказал, глядя на здание аэропорта:

— Пойдем, милая. Время.

Она кивнула.

Мы одновременно открыли двери, холодный воздух влетел в салон.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈Эвелин

Кениг крепко держал мою руку, словно это было единственное, что могло удержать меня на поверхности в этот дрожащий миг между «до» и «после», и я почти физически ощущала, как его шершавая и широкая ладонь смыкается на моих пальцах, ловно подтверждая всё, что он сказал мне минутой ранее, когда стирал слёзы с моих щёк своими невозможными мягкими для такого мужчины ладонями и обещал, что не уйдёт, не бросит, не исчезнет в этом сером, враждебном городе, который вдруг стал маленьким и слишком шумным для наших двух сердец, бьющихся в одном тревожном такте.

Мы шаг за шагом приближались к чёрному входу, и я чувствовала, как ткань капюшона слегка трётся о влажные от недавних слёз ресницы. Они, кажется, всё ещё дрожали, выдавая моё состояние даже сильнее, чем я позволяла себе признать, потому что лицо чуть пекло, губы казались припухшими, словно я рыдала дольше, чем на самом деле, и каждый вдох отдавался в груди тёплой, сладкой ломотой, смешанной с тревожной дрожью, которая не отпускала меня ни на секунду.

Но стоило мне бросить взгляд в сторону, на его широкое плечо, на его резкий профиль, частично скрытый капюшоном, на эту уверенную походку человека, который идёт вперёд именно потому, что он выбрал идти со мной, как внутри всё снова наполнилось этим странным, нежным и светлым ощущением, которое я никогда раньше не испытывала так остро.

Он сказал, что любит меня.

Он.

Себастьян.

Кениг.

Человек, который смотрел на смерть без страха, но на меня всегда с чем-то мягким, будто спрятанным под слоями железа.

Эти слова всё ещё звенели у меня в груди, как камертон, задающий темп моему сердцу, и я чувствовала, что если сейчас остановлюсь хоть на секунду, если позволю себе задуматься больше, чем на вдох, ноги подогнутся, дыхание собьётся, и я просто... растворюсь в этом моменте, потому что он был слишком сильным, слишком важным, слишком настоящим для меня.

Но я шла рядом, держась за его руку, и слышала только стук собственного пульса в ушах и глубокие, спокойные вдохи Кенига, которые странным образом удерживали меня в норме, будто он дышал за двоих, пока моё сердце справлялось с последствиями его признания и со страхом, что я могу потерять его ещё до того, как мы хотя бы сядем в этот чертов самолет.

Я украдкой взглянула на его руку, переплетенную с моей, на то, как наши пальцы смотрятся вместе, такие большие и сильные рядом с моими тонкими, почти хрупкими, и внутри снова подскочило что-то горячее, трепетное, такое нежное чувство, что мне пришлось чуть крепче сжать его ладонь, будто подтверждая себе, что он здесь, рядом, такой настоящий, тёплый и живой.

Мне хотелось прижаться к нему.

Сказать что-нибудь, хоть что-нибудь, чтобы прогнать остатки страха. Но горло было затянуто туманом эмоций, и я только шмыгнула носом еще раз, чувствуя, как моя грудь то сжимается, то расправляется от слишком сильных чувств.

Я шла рядом с Кенигом, чувствуя, как его тёплая ладонь уверенно держит мою, будто мы можем потеряться друг без друга, если отпустим хоть на секунду, и при этом внутри меня то поднималась мягкая волна тепла, то рушилась тяжёлая дрожь, потому что мысли метались, путались, как провода под током, и я никак не могла поймать ни одну из них достаточно долго, чтобы успокоиться.

Он сказал, что любит меня.

Он любит меня.

А я... а я так и не сказала ему ничего в ответ.

Но не потому что не чувствовала к нему ничего, наоборот, возможно, даже слишком чувствовала, до такой степени, что не могла упорядочить ни одно из этих ощущений, ни одно из переживаний, накрывших меня с головой, как только он произнёс эти слова, будто одно его признание распахнуло дверь в ту часть меня, которую я четыре года держала запертой на сто замков, чтобы не чувствовать боль, не тосковать по тому, кого больше нет, и не позволять себе верить, что могу снова кому-то принадлежать сердцем.

Но все эти мысли сталкивались с реальностью так резко, что я едва удерживала дыхание ровным, потому что да... он мне дорог, до безумия дорог, до какой-то почти пугающей степени, когда одно только его прикосновение способно выбить землю из-под ног, а тон его голоса может согреть меня сильнее, чем любое солнце. И я впервые за долгие годы почувствовала, что моё сердце вообще способно чувствовать, открываться и оживать, словно оно всё это время было заморожено, и именно он стал тем теплом, что заставило лёд треснуть.

Но любовь ли это? И если да... то насколько она настоящая? Или это всё всего лишь последствия побега, стресса, постоянной опасности, близость, страх потерять друг друга?

Ведь мы были рядом почти круглосуточно: выживали вместе, прятались, спали, прижавшись друг к другу, делили дыхание, тепло, еду, опасность, страсть и всё это смешалось в такую интенсивную бурю эмоций, что любая привязанность могла казаться чем-то большим, чем-то глубоким, чем-то вроде любви, хотя на самом деле... может, это просто реакция двух людей, оказавшихся в экстремальных условиях.

Ведь мы знаем друг друга меньше месяца.

Меньше месяца... а он уже стал человеком, о котором я думаю бессонными ночами, человеком, которого боюсь потерять до такой степени, что от одной мысли об этом где-то под рёбрами сжимается всё, что только может, и холодок пробегает по позвоночнику, как будто мир готов рухнуть в тот же миг, если с ним что-то случится. Человеком, в объятиях которого я чувствую себя живой. Впервые за четыре года, чувствую себя живой, нужной и желанной.

Может ли такое случиться без любви? Не знаю. Не уверена.

Но ещё больше я не уверена в другом, что будет потом, когда мы окажемся в безопасности, когда всё закончится, когда опасность перестанет висеть над нами, как острый нож, когда исчезнет адреналин, эти постоянные всплески страха и облегчения, эти моменты, когда кажется, что мы держимся за жизнь друг друга.

Что если его чувства угаснут?

Что если он поймёт, что всё это — вспышка, искра, возникшая на фоне опасности, на фоне бегства, на фоне того, что мы были вынуждены быть рядом? Что если он, выйдя из этой ситуации, просто... остынет?

А я... я уже сейчас чувствую, что при одной мысли об этом у меня внутри что-то ломается, будто всё строилось слишком быстро, слишком высоко, а теперь под ногами песок, который может рассыпаться в любой момент.

Я в смятении.

Полная, абсолютная каша внутри.

Но когда я смотрю на него, на то, как он идёт рядом, держа мою руку так, словно не отдаст никому, ни при каких обстоятельствах, на то, как его пальцы чуть сильнее сжимают мои каждый раз, когда я делаю нервный вдох, на то, как его глаза задерживаются на моём лице будто он проверяет, в порядке ли я, во мне что-то тянется к нему, тянется так сильно, что я не могу отрицать очевидное: я уже слишком далеко зашла, чтобы повернуть назад.

Я не знаю, любовь ли это.

Но знаю, что он стал мне важен настолько, что мысль о его утрате такая обжигающая, болезненная, и почти физическая.

И, возможно...

Возможно, это и есть начало той самой любви, которую я боялась даже произнести вслух.

Я следовала за Себастианом почти вслепую, не потому что не видела дорогу, а потому что всё вокруг превратилось в размытый фон, не имеющий ни формы, ни смысла, ни цвета, и единственным, на чём я держалась, была его тёплая, сильная и уверенная рука, будто он несёт меня сквозь собственные страхи, сквозь мои сомнения, сквозь этот странный, напряженный мир, где каждый шаг может стать либо спасением, либо точкой невозврата, и я чувствовала себя словно оторванной от поверхности, как будто мои ноги сами собой делают шаги, но разум всё равно остаётся там, где мы сидели минуту назад в машине, где я цеплялась за него и не могла остановить рыдания рвущиеся из груди.

Я даже не сразу поняла, когда мы вошли в здание. Холодный запах технических жидкостей и прогорклого топлива мягко подкрались ко мне, словно я вынырнула из собственных мыслей и увидела, что мы стоим внутри большого ангара, где гул машин и голоса людей создавали какое-то единое, низкое, заунывное жужжание, будто огромное животное дремлет и посапывает вокруг нас, не обращая внимания, что двое чужаков в черных капюшонах проскальзывают под его боком.

Кениг шагнул вперёд первым, и только тогда я заметила, что он достал телефон и сравнивает фотографию нашего «курьера» с мужчиной, который ждал нас впереди. Мужчина средних лет, крепкий, с усталыми глазами человека, который слишком давно работает ночами и слишком давно нормально не отдыхал. Они обменялись короткими кивками, и Кениг заговорил на испанском, низким, уверенным, удивительно спокойным голосом, от которого страх внутри у меня отошел на второй план, хотя я не понимала ни слова. Их разговор звучал быстро и по делу, будто они обменивались паролями или последними кусками мозаики, которую должны собрать, чтобы мы могли исчезнуть.

Я подняла голову чуть выше, позволив капюшону прикрывать большую часть лица, и осторожно, но внимательно осмотрела ангар, стараясь выглядеть так, будто просто оглядываюсь, хотя внутри сердце билось слишком шумно. Рабочие двигались в своем собственном темпе, сосредоточенные, погруженные в рутину, кто-то управлял маленьким погрузчиком, поднимая ящики, кто-то проверял списки, кто-то жестикулировал, объясняя погрузчикам последовательность. И, к счастью, никто даже не повернул головы в нашу сторону, мы были лишь двумя людьми среди десятков других, такими же незаметными, как любые ночные пассажиры, которые через пять минут исчезнут в небе.

И в этот момент, пока его голос звучал рядом, а люди вокруг жили своей обычной жизнью, меня накрыло странное, тихое осознание: всё действительно происходит, всё движется так, как должно, как будто само пространство подталкивает нас вперёд, и я со своими сомнениями, страхами, пережитыми чувствами просто должна идти, держась за его руку, потому что она единственное, что сейчас удерживает меня от очередного падения внутрь себя.

Я подняла взгляд на Себастьяна, как будто только сейчас вспомнила, что он вообще рядом, хотя его присутствие всегда ощущается сильнее любых звуков вокруг, и увидела, как мужчина, с которым он говорил, что-то коротко поясняет ему, делая быстрые жесты рукой, сверяясь с чем-то на своем планшете, а потом резко оглядывается по сторонам, словно проверяя, всё ли чисто, и кивком приглашает нас следовать за ним. Мы двинулись следом, и я чувствовала, как пространство ангара меняется: сначала были громоздкие штабеля груза, пахнущие картоном и металлической пылью. Потом какие-то высокие механизмы, отбрасывающие тяжелые тени, а дальше ровная дорожка к противоположной стороне, где стояла огромная туша грузового самолета.

Мы поднялись по узкой рампе внутрь, и я едва успела оглядеться, прежде чем нас усадили на боковые сиденья вдоль стены. Жесткие и узкие, сделанные не для комфорта, а просто чтобы было где закрепиться. Я села первой, чувствуя, как металл поддается под моим весом с легким скрипом, и пристегнулась, стараясь не дрожать руками, хотя никто этого бы и не заметил под темным капюшоном. Себастьян сел рядом, его движения были точными, размеренными, он наверняка делал это тысячу раз, и от этого мне стало немного легче, как будто его уверенность могла на время заменить мою.

Мужчина, проводивший нас, что-то бросил через плечо, коротко и буднично, словно мы были не беглецами, а обычными пассажирами на очередном раннем утреннем рейсе. Кениг кивнул, не меняя выражения лица, и я сразу повернулась к нему, чувствуя, как внутри поднимается новая волна беспокойства.

— Что он сказал? — спросила я тихо, хотя в окружении гулких металлических стен голос всё равно звучал чуть громче, чем хотелось.

Себастьян повернул голову ко мне, и его спокойный и собранный, взгляд будто он взглядом мог удержать меня от того, чтобы я снова провалилась в мысли, мягко зацепил мой.

Он пояснил коротко, спокойным ровным тоном, что это стандартная проверка, что весь груз закреплен, что нас предупредили о характере перелёта и что персонал больше к нам подходить не будет, пока всё не закончится. И только затем, уже чуть тише, но так, что мне захотелось вдохнуть глубже, он добавил, что вылет назначен через пятнадцать минут.

И в ту же секунду его рука нашла мою, как будто он делал это автоматически, но в то же время осознанно, словно хотел успеть коснуться меня до того, как мир снова начнёт рушиться или меняться. Его пальцы крепко сжали мою ладонь, он перенес наши сплетенные ладони на свое бедро и от этого простого жеста по спине прошла слабая дрожь, а грудь наполнилась странной смесью тепла и облегчения. В этот момент мне хотелось закрыть глаза и просто довериться этому ощущению, пусть всего на несколько минут, пока трап за нами не захлопнется и небо не проглотит нас.

Когда трап наконец закрылся с глухим металлическим звуком и самолет начал медленно выкатываться на взлетную полосу, я почувствовала, как внутри всё сжалось, будто весь мой страх собрался в одну узкую точку под ребрами, и пока мы плавно двигались, я смотрела в крошечное иллюминаторное окно, наблюдая, как огни ангара и обслуживающих машин постепенно остаются позади, превращаясь в смазанные желтые линии, и как мы буквально отдаляемся от того кошмара, что гнал нас до этой самой минуты, и я не верила, что правда сижу здесь, в грузовом самолете, с пристегнутым ремнем и такой странной, неестественной надеждой в груди.

Когда самолет начал разгоняться, я почувствовала, как сердце будто ударилось о грудную клетку, а потом еще раз, сильнее, и как всё внутри сместилось, и в момент, когда шасси оторвались от земли, я закрыла глаза, сглотнула, сжала его руку куда сильнее, чем хотела показывать, и ощутила, как давление бросило в уши, как мир стал вдруг тише, как будто кто-то выключил всё человеческое, оставив только шум воздуха, ритм двигателя и тепло его пальцев, переплетенных с моими.

Высота набиралась долго, растягиваясь на бесконечные минуты, где я каждый миг убеждала себя не паниковать, просто дышать, просто держаться за него, просто верить, что всё действительно позади, и когда самолет, наконец, выровнялся, перестав толкать и подбрасывать, я выдохнула резко и судорожно, так, будто только сейчас вспомнила, что могу дышать.

Я медленно открыла глаза и сразу наткнулась на его спокойный, собранный, чуть прищуренный взгляд, будто он не просто смотрел на меня, а считывал каждую мелкую дрожь в моих пальцах, каждое движение губ, каждое сделанное в моей груди колебание, и в этих стальных, серых, внимательных глазах было что-то такое устойчивое, что мне захотелось опереться на него еще сильнее.

— Всё хорошо, — сказал он тихо, почти шепотом, но настолько уверенно, будто его слова могли держать самолет в воздухе.

И я почувствовала, как внутри меня что-то смягчилось, распустилось, как напряжение стало уходить, растворяясь между взмахами огромных крыльев за бортом, и я только кивнула, всё еще держа его руку, словно боялась, что, отпустив, снова упаду обратно в ту темноту, из которой мы так тщательно выбирались.

Кёниг сказал, что можно отстегнуться, я сперва лишь кивнула, хотя внутри всё сжалось так резко, будто ремни вот-вот должны были порваться от напряжения, и когда он поднялся, щёлкнув своим замком, и спокойно прошёлся вдоль стенки самолёта, оглядывая металлические контейнеры, я словно внезапно оказалась одна в огромной стальной коробке, наполненной гулом двигателей, вибрацией пола и холодным светом ламп, и вся эта механическая громада давила на меня сверху, снизу, со всех сторон, пока я рефлекторно вцепилась пальцами в ремни, будто эти полоски ткани и металла были последней ниточкой, удерживающей меня от паники.

Его шаги по металлическому настилу вернули меня в реальность, и когда он повернулся, увидев, как я буквально приросла к сиденью, в его взгляде отразилось сомнение, настороженность, а затем мягкое, почти потеплевшее беспокойство, и он подошёл ближе, присев передо мной на корточки, так что наши лица оказались почти на одном уровне, а его ладони легли мне на бедра — тёплые, широкие, уверенные — и я почувствовала, как он мягко поглаживает меня, будто пытаясь выманить наружу то, что происходит внутри меня.

— В чём дело, Liebe? — спросил он низко, чуть прищурившись, словно уже знал ответ, но хотел, чтобы я сама призналась.

Я тяжело сглотнула, горло будто пересохло.

— Я... боюсь летать.

Его брови тут же изумлённо взлетели вверх, и уголки губ дернулись сначала от искреннего удивления, затем от растапливающей сердце, невероятно тёплой, совершенно не издевательской улыбки, такой, от которой мне захотелось провалиться в пол, но одновременно и прижаться к нему ещё сильнее.

Я, кажется, тоже улыбнулась автоматически, в ответ на его реакцию, и это почему-то чуть сбило страх, будто его лёгкая улыбка способна была успокоить.

Он протянул руку, щёлкнул замком на моём ремне, и прежде чем я успела хоть что-то сказать, он поднялся, ухватил меня за руку и уверенно потянул на себя, так будто был абсолютно уверен, что я иду за ним, и я шла. Но когда ремень соскользнул с моих бёдер, я, как самый нелепый человек на свете, попыталась снова ухватиться за ремень, но он не дал. Себастьян перехватил моё движение слишком мягко, чтобы это можно было назвать силой, но слишком уверенно, чтобы я могла вырваться, прижал меня к себе, обхватывая руками, и в следующее мгновение его губы накрыли мои.

Поцелуй был глубоким, уверенным, настойчивым, таким, который вырывает из груди весь страх до последней капли и оставляет только пульсацию крови в висках. Он будто забирал у меня мои дрожащие мысли и возвращал взамен чувство твёрдой земли под ногами, хотя под нами были тысячи метров воздуха. Его рука легла мне на затылок, пальцы погрузились в волосы, а вторая ладонь крепко обхватила мою талию, удерживая так уверенно, что на секунду я поверила: даже если самолёт перевернётся, он не даст мне упасть.

Когда он отстранился, я шумно вдохнула воздух, словно всплыла после глубины, и невольно провела языком по губам, пытаясь собрать его вкус, и тихо, чуть хрипло, с лёгкой улыбкой, чтобы скрыть дрожь в коленях, выдохнула:

— Ты... у тебя чертовски хорошо выходит отвлекать меня.

Он усмехнулся так самодовольно, будто именно ради этой реакции женщины мужчины когда-то начинали войны.

Когда он ушёл куда-то между массивных упаковок, я невольно почувствовала себя маленькой и потерянной среди всей этой громады чужих вещей, которые летели неизвестно куда, как и мы сами, только у мебели, в отличие от нас, не было ни страхов, ни вопросов о будущем. Я присела рядом с большим запечатанным грузом и потянула за край пластика, осматривая то, что перевозили: какие-то аккуратно упакованные кровати с металлическими элементами, комоды, шкафы, и целая куча тех самых плоских коробок из ИКЕА, которые всегда казались мне чем-то успокаивающим, потому что в них всё было логично, структурировано, предсказуемо — в отличие от моей собственной жизни, разворачивающейся в последнее время как непрерывный шторм.

В углу пола я заметила что-то большое, округлое и странно мягкое под голубой пленкой. Я присела, потянула за край и, сверив свои ощущения с тем, что увидела, поняла, что это какой-то гигантский пуф, такой, на котором можно утонуть, если позволить себе расслабиться больше, чем положено человеку, который находится в бегах с опасным мужчиной, который отчасти напоминает бурю, отчасти спокойный океан.

Я уже потянулась ладонью, чтобы проверить, такой ли он мягкий, как кажется, когда вдруг услышала странный звук, не громкий, но резкий и совершенно не подходящий к ровному жужжанию самолёта. Я дернулась, резко оглянулась и, почувствовав, как внутри всё сжимается, позвала:

— Себастьян?..

Ответа не было.

Сердце неприятно кольнуло, слишком знакомым, слишком резким движением, которое всегда возникает, когда накатывает страх.

Я снова позвала его, уже чуть громче, поднялась на ноги, сделала шаг в сторону, откуда, как мне показалось, раздался звук, и как только успела вдохнуть, чтобы позвать его третий раз... кто-то резко ущипнул меня за попу!

Я взвизгнула так, что сама же испугалась, подпрыгнула и едва не впечаталась лицом в огромный короб с чьим-то дорогущим телевизором.

Развернулась и увидела его.

Себастьян стоял, облокотившись локтем о деревянный ящик, и смотрел на меня снизу вверх так хитро, так самодовольно, так совершенно мальчишески, что мне на мгновение стало сложно поверить, что передо мной тот самый человек, который ещё вчера спокойно рассуждал о маршрутах побега, поддельных документах и людях, от которых нас нужно скрываться.

Капюшон чуть сполз набок, волосы растрепались, и в этом взгляде было столько озорства, что у меня на секунду просто отключилась тревога.

— Эй! — возмутилась я, хотя сама слышала, как в моём голосе больше смеха, чем страха. — Ты чего пугаешь?! А если нас кто-то поймает?

Он лениво и уверенно пожал плечами, будто мы были не в самолете, полном чужого имущества, а в его собственной квартире.

— Никто нас не поймает.

И только тогда я заметила, что он держит в руках какой-то красный баллончик. Я нахмурилась, но не успела спросить, что это, потому что он уже поднял руку, запрокинул голову и распылил себе в рот что-то похожее на густую сладкую белую и кремовую пенку, будто взбитые сливки. Он сглотнул, вытер большим пальцем угол рта и протянул баллончик мне:

— Будешь? Очень вкусно. Они мои любимые — карамельные.

Я моргнула, ощущая, как тёплое, смешное и невероятно родное чувство расползается по моей груди, будто именно оно, а не ремни безопасности удерживает меня на месте.

— Ты серьёзно... нашёл взбитые сливки посреди грузового отсека? — спросила я, но рука сама собой потянулась к баллончику, потому что, честно говоря... ну это же он. — Нас же могут арестовать.

Он слушает меня только наполовину, я это вижу сразу: взгляд ленивый, довольный, губы всё ещё блестят от сливок, и он даже не пытается скрыть, что его сейчас интересует не законность происходящего, а мой запыхавшийся голос и то, как я нервно перебираю пальцами край собственной толстовки. Он слегка улыбается уголком губ, потом медленно пожимает плечами — самым спокойным, самым вызывающе беззаботным жестом на свете.

— Никто ничего не увидит, — произносит он так, будто это очевидно и я просто слишком драматизирую. — Формально нас тут нет, поэтому, арестовывать некого.

«Формально» — слово, которое из его уст почему-то звучит особенно нагло. И как будто ему мало этого, он демонстративно  глаза закатывает и добавляет:

— И вообще... это чертовски вкусные сливки.

Я только открываю рот, чтобы снова что-то возразить, но он с прищуром смотрит на меня так, будто собирается сказать очередную глупость, от которой у меня поднимется давление, и говорит:

— Вкуснее только твоя киска.

Затем подмигивает и проходит мимо к другому ящику, даже не удосужившись посмотреть, как у меня расширяются глаза, а дыхание срывается на короткий, нервный вздох, будто я споткнулась о его слова и теперь не могу восстановить баланс.

Я ненавижу признавать, как резко и живо всё внутри откликается на его дерзость, будто эта фраза упала прямо в низ живота и разлилась там тягучим, томительным теплом, которое бессмысленно игнорировать, и которое абсолютно невозможно остановить, даже если я делаю вид, что возмущена до глубины души.

Я смотрю на его широкую спину, на то, как он наклоняется к очередному ящику, как рвёт пломбу, будто ему абсолютно плевать на последствия, и пытаюсь сделать серьёзное лицо, но понимаю, что губы выдают меня. Уголок едва заметно дрожит, будто мне одновременно хочется зашипеть на него и прижаться к нему спиной.

И единственное, что удаётся сказать, почти прохрипеть, потому что дыхание всё ещё сбито:

— Ты... невозможный.

Но он даже не оборачивается, только хмыкает довольным, низким, почти мурлыкающим звуком, и от этого по позвоночнику пробегает дрожь, которую я тщетно пытаюсь назвать раздражением, хотя прекрасно знаю, что это не так.

Я отвернулась и сделала всего пару шагов к противоположному ящику, любопытно заглядывая в его тёмное нутро, когда почувствовала, как за спиной появляется его тепло, и в следующую секунду Кениг уже стоял вплотную, обжигая дыханием затылок. Его глаза потемнели с той самой опасной искрой, и я, не в силах стоять на месте под его взглядом, повернулась и подошла к противоположному ящику, делая вид, что меня ужасно интересует, что там внутри, хотя на самом деле я просто пыталась выиграть немного пространства, чтобы перевести дыхание и унять это томительное тянущее ощущение внизу живота, которое разгоралось всё сильнее с каждым его шагом.

Но он не дал мне шанса: я почувствовала его тепло за спиной, прежде чем осознала, что он уже здесь, и его большие ладони легли мне на талию, скользнули по бокам мягко, но настойчиво, закрадываясь под край моей толстовки, поднимаясь выше по голой коже, оставляя за собой огненные дорожки. Его мизинец робрался под резинку джинсов, коснулся чувствительной кожи под пупком, и моё тело отозвалось мгновенно. Мурашки побежали по спине, дыхание сбилось, а между ног всё сладко сжалось, как будто он уже трогал меня там, где я этого хотела больше всего.

Он аккуратно стянул капюшон с моей головы, позволяя волосам рассыпаться по плечам, и я услышала его тихий выдох у самого уха, а потом его пальцы нежно убрали пряди в сторону, обнажая шею, и его губы прижались к коже там, где бьётся пульс, сначала легко, как невесомый поцелуй, а потом глубже, с лёгким покусыванием и облизыванием, и я не выдержала, тихо застонала, откинув голову назад на его плечо, чувствуя, как его твёрдая грудь упирается в мою спину. Руки тем временем обвили меня крепче, прижимая ближе, чтобы я ощутила, как он уже возбуждён, как его тело реагирует на меня точно так же, как моё на него.

— Знаешь, Эви, — прошептал он хрипло, не отрываясь от моей шеи, его дыхание обжигало кожу, а губы скользили выше, к мочке уха, покусывая её нежно. — Я тут подумал... мы здесь одни, в этом странном месте, полном всяких вкусностей... может, стоит воспользоваться моментом... пока мы совсем одни.

Его слова повисли в воздухе, полные намёков, и я почувствовала, как внутри всё переворачивается от предвкушения, но он не остановился, его рука спустилась ниже, пальцы расстегнули верхнюю пуговицу джинсов, и он продолжил, голос стал ниже, интимнее:

— Представь, что  если я прямо сейчас поставлю тебя на этот ящик, раздвину твои восхитительные ножки и буду лизать тебя, пока не кончатся все баллончики в этом ящике... а потом начну сначала.

Я замерла, щёки вспыхнули жаром, а между ног всё запульсировало так сильно, что я невольно сжала бёдра, но тут же попыталась сопротивляться, потому что разум кричал об осторожности, о том, что это не наше место, что здесь могут быть глаза, следящие за нами, и я прошептала, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя он дрожал от желания:

— Кениг, нет... нас могут увидеть, здесь наверняка камеры, это же не комната в мотеле, мы не можем просто...

Он низко и тихо рассмеялся, вибрация прошла по моей спине, и он прижался ближе, его губы снова коснулись шеи, а рука скользнула глубже под джинсы, кончиками пальцев касаясь края трусиков.

— А если есть камеры? — прошептал он с лукавой усмешкой в голосе. — Попросим потом у них запись... будет наше личное кино. Ммм? Что скажешь?

Эти слова были последней каплей: я вырвалась из его рук, чувствуя, как тело протестует против этого, как киска сжимается и пульсирует, требуя продолжения, но я попятилась назад, упираясь спиной в стену, глядя на него из-под ресниц, пытаясь отдышаться, хотя внутри всё горело, и я знала, что ещё немного и я сама брошусь к нему, потому что его предложение звучало слишком соблазнительно, слишком греховно, чтобы сопротивляться по-настоящему.

Я отступила к противоположному ящику, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и машинально облизнула мгновенно пересохшие губы, потому что воздух вдруг стал густым, сладким и невыносимо горячим от его взгляда. Кениг издал низкий, протяжный, почти животный стон, будто я только что дразнила его самым бесстыдным образом, закусил нижнюю губу с той самой хищной полуулыбкой, от которой у меня всегда подкашиваются ноги, и хрипло спросил:

— Куда это моя маленькая кошечка собралась убегать?

А потом, не дожидаясь ответа, сам же ответил себе, голос опустился до бархатного рыка:

— Хотя знаешь... мне так даже больше нравится.

И пошёл ко мне медленно и уверенно, как большой кот, который точно знает, что мышь никуда не денется. Каждый его шаг отзывался у меня между ног тёплой, тяжёлой пульсацией, дыхание сбилось, стало прерывистым и шумным, грудь поднималась быстро-быстро, и я, не в силах отвести взгляд от его темно-серых, горящих глаз, начала пятиться назад, пока спина не упёрлась в холодный край деревянного ящика. Дерево было прохладным, но кожа горела, будто я стояла под солнцем, и мне вдруг стало так невыносимо жарко, что я едва не застонала вслух от одного только ощущения, что он уже совсем рядом, а мне некуда бежать, и, чёрт возьми, я совсем не хотела убегать.

Кениг приблизился почти вплотную, и я почувствовала, как моя грудь, поднятая учащенным дыханием, уперлась в его твердую, горячую грудную клетку. Через тонкую ткань толстовки я ощущала каждый его мускул, каждый вдох, и это было так ошеломляюще интимно, что у меня закружилась голова. Он наклонился медленно, глаза полуприкрыты, губы уже приоткрыты, готовые впиться в мои, и я видела, как его ресницы дрожат, как скулы напряглись от сдерживаемого желания. В последний момент я, не удержавшись от озорного импульса, резко увернулась, и с лёгким смехом, выскользнула из-под его рук и побежала в сторону, чувствуя, как волосы разлетаются за спиной, как кровь гудит в ушах, как внутри всё поёт от этой игры, от того, что он сейчас догонит меня, прижмёт к себе, и тогда я уже точно не смогу и не захочу сопротивляться.

Я слышала за спиной его тихий, довольный смех, тяжёлый, тёмный, многообещающий, и знала, что до моей капитуляции остались считанные секунды, потому что ноги сами несли меня не прочь от него, а по кругу, обратно в его руки, в его тепло, в его власть.

Я тихо скользнула за очередной высокий ящик, прижалась спиной к прохладному дереву и осторожно высунулась, пытаясь разглядеть, где он, но в полумраке самолета его нигде не было видно, только тени и тихий гул двигателей. И в этот момент я вдруг осознала, до дрожи ясно, как дико меня заводит эта игра: сердце колотилось так, что казалось, он слышит его через стены, между ног всё ныло и пульсировало так сладко и требовательно, что я едва сдерживала стон, представляя, как он сейчас найдет меня, прижмёт к этому самому ящику, грубо стянет джинсы, разорвал тонкую ткань трусиков одним движением и войдёт в меня сразу всем своим горячим, твёрдым членом, до самого основания, до боли и до блаженства одновременно. Я облизнула пересохшие губы, чувствуя, как влага уже пропитывает ткань между бёдер, и вдруг прямо над ухом раздался его низкий, бархатный голос:

— Попалась, маленькая киска?

Я ахнула, вздрогнула всем телом, и в ту же секунду его сильные руки развернули меня к себе, прижали спиной к ящику, а он сам навис надо мной, глаза чёрные от желания, губы растянуты в той самой опасной ухмылке.

— Думала убежать от меня, да? — прошептал он, наклоняясь так близко, что я чувствовала жар его дыхания на своих губах. — Понравилось, когда я гоняюсь за тобой, м? Какая же ты грязная девочка, Эвелин... Тебе нравится, когда за тобой бегают, чтобы потом грубо оттрахать твою милую маленькую киску прямо здесь, да?

И не дал мне ответить: впился в мои губы жадно и так глубоко, язык сразу проник внутрь, нашёл мой, обвил его, прикусил нижнюю губу до сладкой боли, потом снова нырнул глубже, будто хотел выпить меня целиком. Поцелуй был влажный, громкий, непристойный: я слышала, как звучат наши губы, как он рычит мне в рот, как моя собственный вкус смешивается с его, стекает по подбородку, и мне было всё равно, я только сильнее вцепилась пальцами в его затылок, притянула ближе и вжалась в него всем телом, грудью, животом, бёдрами, чувствуя, как твёрдый, горячий бугор в его штанах упирается мне прямо в низ живота и заставляет мой клитор пульсировать в сладких спазмах.

Я отвечала так же яростно, посасывала его язык, прикусывала губы, стонала ему в рот без стеснения, терлась о него, словно хотела забраться под кожу, и знала, что ещё секунда, ещё одно его слово, ещё одно движение, и я сама сорву с себя одежду и попрошу его взять меня прямо здесь, грубо, быстро и до крика, без всяких нежностей, до звёзд в глазах и до полного, абсолютного забвения.

Он оторвался от моих губ так резко, что я едва не всхлипнула от пустоты, но в следующее мгновение его сильные руки развернули меня лицом к ящику, прижали грудью к прохладному дереву и одним движением подняли мои запястья высоко над головой, прижав их одной ладонью к жёсткой поверхности так, что я оказалась полностью в его власти. Его горячее дыхание обожгло шею, губы и зубы тут же нашли чувствительную кожу под ухом, и я невольно выгнулась, выпячивая попу назад, прямо к нему, чувствуя, как твёрдый, пульсирующий бугор его члена упирается в меня сквозь ткань. Я начала тереться о него медленно, круговыми движениями, наслаждаясь тем, как он вздрагивает и глухо стонет мне в шею между жадными поцелуями и лёгкими укусами.

Потом его свободная рука скользнула вниз по моему животу, расстегнула пуговицу, молнию, и он одним нетерпеливым движением стянул джинсы вместе с трусиками до середины бёдер, а затем опустился на колени позади меня, стягивая ткань уже до коленей. Я почувствовала прохладу воздуха на разгорячённой коже, и тут же острую, сладкую боль. Он укусил меня за правую ягодицу, достаточно сильно, чтобы я ахнула и выгнулась ещё сильнее, а потом его большие ладони раздвинули мои ягодицы, и горячий, влажный язык прошёлся по мне снизу вверх одним длинным, медленным движением, собирая всю мою влагу.

Мои глаза моментально закатились, голова откинулась назад, и я громко, почти криком, простонала его имя, потому что это было слишком: слишком горячо, слишком мокро, просто... слишком. Он не просто лизал, он пожирал меня. Сначала широкие, тяжёлые движения языком по всей длине, от клитора до самого верха, потом быстрые, дразнящие круги вокруг набухшего клитора, потом он втягивал его в рот, посасывал с громким, влажным причмокиванием, отпускал и снова втягивал, будто хотел высосать из меня всю душу. Его пальцы впивались в мои ягодицы, раздвигая их ещё шире, чтобы ничего не мешало, и он то нырял языком внутрь, то прижимался всем лицом, то отстранялся на долю секунды, чтобы выдохнуть горячий воздух прямо на мою дрожащую, мокрую плоть, и снова накрывал меня губами.

Я чувствовала, как по внутренней стороне бёдер стекают тёплые струйки, как ноги дрожат, как всё внутри сжимается и разжимается в такт его языку, как клитор пульсирует так сильно, что кажется, ещё одно прикосновение и я взорвусь прямо здесь, у этого ящика, с его лицом между моих ног. Каждый раз, когда он втягивал клитор и отпускал с громким причмокиванием, по телу прокатывалась дрожь, а когда он проникал языком глубже, я выгибалась и стонала так громко, что, наверное, было слышно на другом конце самолета. Я уже не контролировала себя: бёдра сами толкались ему навстречу, руки над головой дрожали, пальцы скребли дерево, а всё сознание сузилось до одного — его рта, его рук, его звука, его запаха и того, как невыносимо хорошо он меня ест, будто я, самое вкусное, что он пробовал в своей жизни.

Я чувствовала, как оргазм подкрадывается медленно, но неумолимо, начинаясь где-то глубоко внутри, в самом центре моей киски, где его язык так настойчиво и жадно вторгался, вылизывая каждую складку, каждую каплю моей влаги, и эта волна росла, разливалась по венам жаркой, пульсирующей лавой, заставляя ноги дрожать, бёдра сжиматься вокруг его головы, а пальцы царапать дерево ящика. Я дрожала, пока наконец она не накрыла меня целиком, мощно, как цунами, заставляя тело выгнуться дугой, сдерживать крик рукой, крича его имя в пустоту самолета, конвульсировать в спазмах такого интенсивного удовольствия, что слёзы выступили на глазах. Внутри всё сжималось и разжималось в ритме его языка, высасывая из меня все силы, всю душу, оставляя только дрожащую, мокрую, полностью покорённую оболочку, которая ещё долго трепетала после того, как он оторвался от меня с довольным, влажным звуком.

Но Кениг не дал мне опомниться: он поднялся с колен, его дыхание было тяжёлым и хриплым, полным голода, и я услышала, как он расстёгивает ремень на штанах, металлическая пряжка звякнула в тишине. Он взял меня за волосы, откинул голову назад и впился в губы глубоким поцелуем, давая мне попробовать свой собственный вкус. Потом его большая ладонь зажала мне рот, прижимаясь сильно, но не до боли, заставляя мои стоны приглушиться в его руке, пока другой рукой он уже размахнулся и шлёпнул меня ремнём по попе остро и жгуче, так что кожа вспыхнула красным, и я вздрогнула всем телом, чувствуя, как удар отзывается эхом между ног, где всё ещё пульсировало от оргазма.

— Ни звука, — прорычал он мне в ухо, голос низкий, грубый, без капли нежности, полный той властной похоти, которая заставила меня течь ещё сильнее. — Не смей орать, пока я не разрешу, а то я так отшлёпаю твою мокрую киску, что ты будешь умолять меня остановиться, но я не остановлюсь, потому что ты это любишь, да? Любишь, когда я шлёпаю твою непослушную попку и твою жадную киску, которая течёт от одного моего взгляда.

И он шлёпнул снова, на этот раз по другой ягодице, ремень свистнул в воздухе и обжёг кожу так, что я замычала в его ладонь, выгибаясь навстречу, а потом он переместил удар ниже, прямо по киске, лёгкий, но точный. Это было как электрический разряд, боль смешалась с удовольствием, заставив меня сжаться внутри, и влага брызнула по бёдрам, пока он тизо ухмыльнулся, довольный моей реакцией, и шлёпнул ещё раз, сильнее, по попке, оставляя жгучие полосы, которые только разжигали огонь внутри меня.

Потом он отпустил мой рот, только чтобы схватить запястья, скрутить их ремнём в крепкий узел над головой, и толкнул меня вперёд, заставляя держаться связанными руками за край шкафа, который стоял рядом с ящиками, — дерево было холодным под пальцами, но я нагнулась, выпячивая попку назад, как он хотел, ноги раздвинула шире, несмотря на джинсы, спутанные на коленях, и чувствовала себя такой уязвимой, такой открытой, такой его, что готова была умолять о большем.

— Себастьян, — смогла я сипло прошептать его имя, кусая губу до крови.

— Вот так, детка, стой и не шевелись, — рычал он, шлёпая меня ладонью по попке, раз, два, три, каждый удар громкий, звонкий, заставляющий кожу гореть и мою киску сжиматься в предвкушении. — Твоя попка такая красная, такая чертовски красивая, я мог бы шлепать тебя весь день, пока ты не кончишь просто от этого, — и он сильно шлёпнул пальцами прямо по чувствительной промежности, так, что боль превратилась в чистый экстаз, и я захныкала, выгибаясь, чувствуя, как новый оргазм уже подкатывает от этой смеси грубости и ласки.

Наконец он схватил меня за бёдра, развернул и буквально посадил на своё лицо, опустившись на пол и подхватив меня под попу, чтобы я оседлала его рот, ноги мои повисли по бокам его головы, а связанные руки всё ещё цеплялись за шкаф для равновесия. Его язык тут же вторгся внутрь меня, глубоко, жадно, трахая меня изнутри, облизывая стенки, посасывая клитор, а потом снова ныряя глубже, и я начала двигаться на нём, насаживаясь на его лицо, чувствуя, как его нос трется о клитор, как щетина царапает чувствительную кожу, как он рычит мне прямо в киску, вибрация проходит сквозь всё тело.

— Кончай, детка, кончай мне в рот, — бормотал он между движениями, не отрываясь, его слова грязные, приказные, полные похоти. — Ты такая сладкая, такая красивая...моя.

И я не выдержала: оргазм накрыл меня снова, ещё мощнее предыдущего, тело забилось в конвульсиях, я кричала, сжимаясь вокруг его языка, который всё ещё был внутри, трахал меня через спазмы, вытягивая каждую каплю, каждую волну, пока я не обмякла в его руках, дрожащая, мокрая, полностью его, с ремнём на запястьях и попой, горящей от шлепков, и знала, что это только начало нашей безумной, страстной игры в этом забытом самолете...

Кениг поднялся с колен, весь влажный от меня, глаза тёмные, мягкие, почти ласковые, и аккуратно развязал ремень с моих запястий, и я почувствовала, как кровь приятно приливает обратно к кистям, оставляя на коже красные полосы. Кениг взял мои руки в свои большие ладони, и медленно, бережно помассировал каждую, проводя большим пальцем по внутренней стороне запястий, и я растаяла от этой внезапной нежности после всего, что он только что со мной вытворял. Потом он помог мне выпрямиться, обнял за талию и поцеловал так медленно и нежно, позволяя мне почувствовать на его губах и языке свой собственный вкус, солоновато-сладкий, и я обвила его шею руками, прижимаясь всем телом.

Он легко подхватил меня под попу, будто я ничего не вешу, а я почувствовала, как твердый, горячий член упирается мне в живот сквозь ткань. Подмигнул, ухмыльнулся той самой своей бесстыдной улыбкой и спросил:

— Готова ко второму раунду, малышка?

Я рассмеялась, уткнувшись носом в его шею, и насмешливо протянула:

— Ты что, серьёзно собрался устроить секс-марафон прямо в грузовом отсеке самолета?

Он хмыкнул, прикусил мне мочку уха и ответил спокойно, но с такой твёрдой уверенностью, что у меня всё внутри перевернулось:

— Ты чертовски права. Нам будет что вспоминать в старости, когда будем сидеть на веранде вдвоём, держать друг друга за руки и хихикать, как подростки, вспоминая, как я трахал тебя среди ящиков с карамельными сливками.

Я замерла, повисла на его словах, удивлённо уставившись ему в лицо, потому что «в старости» и «вдвоём» прозвучало так естественно, так очевидно, будто он уже давно всё решил. Он посмотрел на меня спокойно, без тени шутки в глазах, и тихо добавил:

— Я же сказал, что люблю. Думала, после этого я тебя отпущу?

У меня перехватило дыхание, слов не было, только теплая, огромная волна внутри, которая поднималась к горлу и мешала говорить, потому что впервые он говорил о нашем будущем так открыто и просто, прямо здесь и сейчас, среди коробок и запаха секса.

Кениг улыбнулся уголком губ, поцеловал меня в кончик носа и хрипло продолжил:

— Давай поговорим об этом позже, ладно? А то мои яйца сейчас такие синие, что если я ещё минуту буду думать о том, как буду трахать тебя до пенсии, они просто взорвутся в этом чёртовом самолете.

Я не удержалась и прыснула, уткнувшись лбом ему в плечо от смеха, потом кивнула в сторону темного угла за ящиками и прошептала:

— Туда...

Он без слов понёс меня «туда», раздвинул ящики ногой, увидел большой мягкий тряпичный пуф, всё ещё в заводской плёнке, и довольно хмыкнул:

— Идеальное место для секса. Надо будет точно такой же заказать в нашу квартиру.

Сорвал пленку одним движением, опустил меня на мягкую поверхность и тут же навис сверху, прижимая своим горячим и тяжёлым телом. Я почувствовала, как его эрекция упирается мне в бедро, как дыхание снова сбивается.

Он выпрямился и опустился передо мной на колени, и я почувствовала, как его горячие ладони скользят по моим бёдрам, стягивая джинсы вместе с трусиками вниз, через колени, через лодыжки, а потом полетели кроссовки, лифчик, топ, толстовка. Всё это исчезало в полумраке, будто никогда и не существовало, оставляя только мою кожу, пылающую под его взглядом. Я приподнялась на локтях, потянулась к нему и начала стягивать одежду с него самого: толстовка, футболка, штаны, трусы. Всё это также летело в сторону, пока передо мной не оказался он, полностью голый, огромный, и такой чертовски твёрдый, с капелькой смазки на розовой головке, и я невольно облизнула губы, потому что он был таким красивым в своей первозданной, мужской силе.

Кениг мягко раздвинул мои ноги, устроился между ними, прижался губами к внутренней стороне колена, оставляя там влажные, горячие поцелуи, а потом его ладони начали путешествие вниз: по шее, по ключицам, по груди, обводя соски большими пальцами до болезненной сладкой тяжести, по животу, пока не достигли распухшей, мокрой киски, и он провёл по ней одним пальцем, потом двумя, раздвигая складки, обводя клитор медленно, мучительно точно, и я прикрыла глаза, вцепилась пальцами в мягкую обивку пуфа, чувствуя, как всё внутри стягивается в тугой, горячий узел.

Он приставил головку к самому входу, обвел её несколько раз, размазывая мою влагу по себе, и я почувствовала, как он пульсирует, как готов, как хочет, и тихо спросил:

— Готова, малышка?

Я только кивнула, не в силах выдавить ни слова, и он вошёл одним длинным, медленным, полным движением, до самого основания, растягивая меня так совершенно и хорошо, что я выгнулась дугой и застонала громко и сладко, чувствуя, как он заполняет меня целиком. Как толстый, горячий ствол раздвигает стенки, как головка упирается глубоко-глубоко, туда, где всё плавится и дрожит.

— Так хорошо? — выдохнул он, голос хриплый, сдерживаемый.

Я открыла глаза, посмотрела на него сквозь пелену удовольствия и прошептала, почти прорычала:

— Когда ты уже заткнешься и трахнешь меня по-настоящему?

Он низко и опасно засмеялся, а после ответил:

— Даже так?

И сразу начал двигаться: жёстко, методично, выходя почти полностью и вгоняя снова до упора тяжёлым, размеренным ритмом, от которого у меня перехватывало дыхание. Потом он схватил мои ноги, закинул их себе на грудь, упёрся кулаками в пуф по обе стороны от моей талии, и угол изменился — теперь каждый толчок попадал точно в ту самую точку внутри, от которой в глазах вспыхивали искры и ноги сводило судорогой удовольствия. Я захныкала, закусила губу до крови, выгибалась ему навстречу, чувствуя, как он бьётся в меня снова и снова, как его яйца шлёпают по моим ягодицам, как пот стекает по его груди и капает мне на живот, как он смотрит на меня сверху вниз, глаза почти чёрные, губы приоткрыты, и всё, что я могла — это стонать его имя и просить ещё, ещё и ещё, пока мир не сузился до одного — до него внутри меня, до нас двоих и до этого бесконечного, сладкого падения в бездну.

Он вдруг вышел из меня, и я едва не зарычала от пустоты, но в следующее мгновение сильные руки перевернули меня на живот, будто я пушинка, приподняли за бёдра так, что колени едва касались пуфа, а попа оказалась высоко в воздухе. Два звонких, жгучих шлепка обрушились на уже пылающую кожу, и я взвизгнула, выгибаясь, чувствуя, как боль превращается в горячую волну, стекающую прямо к клитору. Он вдавил ладонь мне в поясницу, прижимая грудью к мягкой обивке, а другой рукой схватил за волосы у корней и потянул назад, заставляя прогнуться ещё сильнее, и его губы оказались у самого уха, горячее дыхание обжигало кожу, и он начал шептать что-то, что я не совсем хорошо разбирала:

— Моя хорошая девочка... моя самая любимая... как же я тебя люблю. Ты так хорошо принимаешь меня... Ты только моя, слышишь?

А потом его пальцы обхватили мою шею спереди, сжали аккуратно, но твердо, перекрывая воздух ровно настолько, чтобы в голове зашумело приятное головокружение, и я открыла рот, жадно ловя воздух, но он тут же накрыл мои губы своими, впился в меня жадно и глубоко. Язык сразу нашёл мой, переплёлся, прикусил, пока я задыхалась от нехватки кислорода и от переизбытка него одновременно.

И в этот момент он вошёл в меня сзади одним грубым, беспощадным толчком до самого основания, без предупреждения, без осторожности как в первый момент, просто взял и начал брать так жёстко, что мои колени скользили по пуфу, грудь терлась о ткань, а внутри всё горело и плавилось. Каждый удар был глубоким, тяжёлым, точным, он вбивался в меня до самого конца и выходил почти полностью, чтобы снова вгонять меня на себя, и я уже не могла думать, только стонала ему в рот, царапала руками обивку и хрипела сквозь поцелуй:

— Не останавливайся... пожалуйста... если остановишься, я убью тебя, клянусь, Себастьян...

Он только рычал в ответ, сжимал шею чуть сильнее, тянул за волосы, шлёпал по ягодицам между толчками, и я чувствовала, как новая волна оргазма подкатывает и накрывает меня, огромная, разрушительная, готовая разнести меня на куски прямо на этом пуфе, в грузовом отсеке самолёта, под его руками, под его членом, под его бесконечной то грубой, то нежной любовью.

Я никогда не думала, что можно чувствовать себя настолько заполненной, настолько растянутой и одновременно настолько хорошо. Каждый его сильный толчок отдавался внутри меня тёплой, тяжёлой волной, которая начиналась где-то глубоко за клитором и расходилась по всему телу до кончиков пальцев, до макушки, заставляя кожу покрываться мурашками и соски тереться о ткань пуфа до сладкой боли. Он входил так глубоко, что я ощущала его головку где-то у той самой приятной точки, а потом выходил почти полностью, оставляя внутри пустоту, которую тут же заполнял новым, ещё более жёстким ударом, и это было похоже на то, как будто меня трахали одновременно изнутри и снаружи. Всё моё тело стало одной большой, пульсирующей, чувствительной точкой удовольствия, и я уже не понимала, где заканчиваюсь я и начинается он.

Мои стоны вырывались сами собой, громкие, беззастенчивые, почти крики, и я испугалась, что нас точно услышат сквозь переборки самолёта, поэтому поспешно зажала рот ладонью, но Кениг тут же поймал мою руку, завёл её за спину, переплел наши пальцы на моей пояснице и вдавил меня сильнее в мягкую поверхность.

— Nein, kleine, — прохрипел он, голос дрожал от напряжения. — Я хочу слышать каждый твой стон, каждый вздох, каждый раз, когда ты задыхаешься от моего члена, не смей прятаться.

Я захныкала, потому что стоны было невозможно сдерживать, и одновременно страшно, что нас раскроют, и тогда он схватил вторую руку, завёл её туда же, скрестил мои запястья на пояснице одной своей ладонью, а другой прижал мою голову вниз, и я уткнулась лицом в пуф, глуша крики в мягкой ткани, но даже это не помогало. Стоны всё равно вырывались, приглушенные, влажные, рвущиеся прямо из горла. Я вцепилась зубами в обивку, прокусила её почти до боли, чтобы хоть как-то удержать звук, но тело уже не слушалось. Моя задница сама толкалась назад, навстречу каждому его удару, киска сжималась вокруг него жадными спазмами, и я буквально плакала от удовольствия, чувствуя, как слёзы текут по щекам и впитываются в тканью.

А он за моей спиной тоже не мог молчать: то хрипло постанывал моё имя, то низко мычал что-то неразборчиво на немецком, то просто тяжело, прерывисто дышал, и каждый его звук врезался мне прямо в клитор, будто он трогал его пальцами. Эти мужские, грубые, настоящие стоны были для меня самым сильным афродизиаком. Я таяла, текла, дрожала, чувствуя, как он теряет контроль, как его бёдра бьются о мои с влажными шлепками, как он вбивается в меня всё быстрее, глубже, безжалостнее, и я уже не могла думать ни о чём, кроме того, как прекрасно быть его, полностью, до последней клеточки, до последнего стона, который он вырывал из меня снова и снова.

Я почувствовала, как всё внутри меня стягивается в невыносимо тугой, горячий узел, который вот-вот разорвется. Каждая мышца внизу живота напрягается до предела, а его член внутри меня двигался так мощно и ритмично, что я уже не могла отличить боль от удовольствия, только знала, что оргазм приближается стремительно, как ураган, сметающий всё на пути. Я захныкала сквозь сжатые зубы, голос дрожал и срывался, потому что я больше не выдержу этого безумия, этого наполнения, этого трения, которое жжёт меня изнутри огнём.

Кениг, услышав мои жалобные стоны, только усилил толчки, вгоняя себя глубже, жёстче и быстрее, и вдруг потянул меня назад на себя, одной рукой схватив за бёдра, другой за талию, так что я буквально села на его член, прижимаясь своими бёдрами к его сильным, мускулистым бёдрам, и в этой позиции он входил в меня в бешеном темпе, каждый удар отдавался эхом в моей голове, в моей киске, которая сжималась вокруг него судорожно, пытаясь удержать эту невероятную толщину и длину внутри себя подольше.

Он обнял меня за грудь одной рукой, пальцы сминали мягкую плоть, играли с сосками, щипая их до сладкой боли, крутя, вытягивая, пока они не стали твёрдыми, как маленькие бусинки, и это добавляло к общей буре ощущений ещё один. Электрические разряды от сосков пронзали меня прямо до клитора, заставляя тело выгибаться в его руках, как струна, готовая лопнуть от напряжения.

А второй рукой он опустился между моих ног, пальцы нашли набухший, пульсирующий клитор, начали тереть его круговыми движениями, создавая ещё большее трение, ещё больше жара, который растекался по венам, как расплавленная лава, и я уже не могла дышать ровно, только всхлипывала и стонала. А потом он шлёпнул по нему ладонью и у меня из глаз посыпались звёзды, яркие, ослепительные вспышки, которые смешались с темнотой вокруг, и это было так остро, так невыносимо приятно, что я закричала, чувствуя, как оргазм подкатывает ещё ближе. Я была на грани.

Кениг прикусил мочку моего уха зубами, потянул слегка, и его голос, хриплый и властный, прошептал прямо в меня, обжигая дыханием кожу:

— Кончай, малышка... кончай для меня прямо сейчас, будь хорошей девочкой и оседлай мой член, как ты умеешь.

Я не выдержала такого напора его слов, его рук, его члена, его всего и содрогнулась в его объятиях, тело забилось в конвульсиях. Я как в бреду царапала ногтями его руки, которые удерживали меня с такой силой на нём, что я не могла даже пошевелиться, только принимать каждый его толчок, и в момент пика я специально напряглась, чтобы он задел все нужные точки внутри меня, усиливая оргазм до такого уровня, что казалось, я разлетаюсь на миллион осколков, волна за волной прокатывается по мне, сжимая всё внутри, выжимая слёзы из глаз и стоны из горла.

Он накрыл мой рот своим поцелуем, чтобы заглушить крики, и в порыве я случайно прикусила его нижнюю губу до крови, почувствовав солоноватый, металлический вкус, который смешался с нашим поцелуем, сделав его ещё более диким, ещё более интимным, и это только подлило масла в огонь, потому что он зарычал мне в рот, не отстраняясь, а целуя ещё глубже, ещё яростнее, пока мы оба не задохнулись от этого безумия.

Я дрожала в его руках, когда почувствовала, как его толчки стали резче, глубже, почти отчаянными, и по тому, как напряглись его бёдра подо мной, по тому, как он вцепился в мои волосы сильнее и зарычал мне прямо в губы, я поняла он на грани.

Он вдалбливался в меня с такой силой, что пуф под нами скрипел и сдвигался по полу, каждый удар отдавался у меня внутри тяжёлым, сладким гулом, и в какой-то момент он замер, завис на секунду, весь напряжённый, как стальная пружина, готовая лопнуть, а потом затрясся всем телом, и я ощутила, как он начинает кончать. Он попытался выйти из меня но я не позволила и прошептала ему в губы:

— Кончи в меня, любимый... пожалуйста... наполни меня... я хочу почувствовать тебя, — мурлыкала я хрипло, почти плача от удовольствия, и он ответил низким, протяжным стоном, который вибрировал прямо у меня в груди.

И он послушался. Горячие, мощные толчки спермы излились прямо внутрь меня, обильные, густые, такие тёплые, что я невольно застонала ему в ухо, прижимаясь губами к его коже. Его было так много, что уже через несколько секунд горячие капли начали вытекать наружу, стекать по внутренней стороне моего бедра, оставляя влажные, липкие дорожки, и это было так непристойно и так невероятно интимно одновременно, что я задрожала ещё сильнее. Он всё ещё судорожно толкался в меня, будто хотел затолкать каждую последнюю каплю обратно, до самого конца, и я сама начала двигать бёдрами навстречу, насаживаться на него глубже, сжимая киску вокруг его пульсирующего члена, будто выжимала всё до последней капли, пока он не выдохся и не обмяк на мне, обнимая, и тяжело дыша мне в шею.

Я чувствовала, как его сперма медленно вытекает из меня, стекает по моим бёдрам, по его, капает на пуф, и это ощущение — быть настолько полной им, настолько отмеченной, было настолько острым и правильным, что я тихо, почти неслышно, замычала от удовольствия, продолжая медленно, лениво двигаться, чтобы продлить этот момент, чтобы он остался внутри меня как можно дольше.

— Всё твоё... всё до последней капли, — прошептала я, целуя его в висок, в щёку, в мокрые от пота, растрепанные волосы, и он только хрипло выдохнул мне в шею:

— Ты моя... теперь точно вся моя.

Я повисла всем обмякшими телом на его груди, всё ещё чувствуя, как его сперма медленно вытекает из меня, теплая и вязкая. Кениг начал покрывать мой затылок мелкими, ленивыми поцелуями, будто у него не осталось сил на что-то большее, но всё равно не мог остановиться: губы скользили по волосам, по коже за ухом, по шее, по плечам, по щекам — везде, куда доставали, оставляя влажные, смазанные следы и лёгкое покалывание. Его большие ладони мягко обняли мои груди, помяли их с такой нежностью, будто боялся причинить боль, а потом кончиками пальцев едва коснулись сосков, и я вздрогнула от переизбытка чувствительности, и тихо рассмеялась, а он улыбнулся мне прямо в висок. Я почувствовала это кожей.

Потом его руки медленно поползли вниз, по бокам, по бёдрам, между ног, где всё ещё было мокро, горячо и невероятно чувствительно, и каждый раз, когда он проводил пальцами по внутренней стороне бедра или едва касался складок, задевая набухший клитор, я дергалась, вздрагивала, тихо поскуливала от того, как остро всё ощущалось после такого оргазма. Он гладил мой животик круговыми движениями, лёгкими, почти невесомыми, будто рисовал на мне что-то своё, и я откинула голову ему на плечо, полностью расслабилась, наслаждаясь этой тихой, тёплой лаской, и сама начала водить ладонями по его большим, мускулистым бёдрам, царапая кожу кончиками ногтей, чувствуя, как под пальцами перекатываются твёрдые мышцы.

— Ну что, малышка, — прошептал он мне в ухо, его голос сиплый и довольный. — Было хорошо?

Я улыбнулась, закусила губу, помедлила секунду и тихо ответила:

— Нет.

Он замер, и я почувствовала, как он напрягся, а потом я добавила, не выдержав и рассмеявшись:

— Мне было очень-очень хорошо...

Кениг тихо выдохнул, поцеловал меня в губы так чертовски медленно, глубоко, с привкусом нас обоих и аккуратно поднялся, положив меня на спину на мягкий пуф. Я раскинулась на нём, как кошка на солнце, всё ещё тяжело дыша, и стала смотреть, как он встаёт: как перекатываются мышцы спины, как напрягаются ягодицы (чертовски крепкие, круглые и идеальные ягодицы!!!), как играют икры, когда он шагает к ящикам за нашей разбросанной одеждой и сумкам. Я закусила губу, чувствуя, как внутри снова приятно тянуще отзывается на это зрелище, и тихо прошептала в пустоту:

— Боже, какая у него задница... я точно когда-нибудь умру от этого вида. Его бывшая круглая идиотка.

А он, будто услышал, обернулся через плечо, подмигнул и лениво бросил:

— Любуйся, малышка, это всё твоё...

Я хихикнула лениво наблюдая за тем, как Кениг, всё ещё голый и невероятно красивый в этом полумраке, нагнулся к нашей сумке, порылся в ней и достал пачку влажных салфеток. Сначала он вытер себя. Медленно провёл салфеткой по животу, по члену, который всё ещё блестел от нас обоих, и я невольно закусила губу, потому что даже это простое движение выглядело чертовски сексуально. Потом он вернулся ко мне, сел рядом на край пуфа, и я почувствовала прохладное прикосновение влажной ткани к внутренней стороне бедра — он аккуратно, почти нежно стирал свои следы, которые стекали по моей коже тёплыми дорожками. Я послушно приподнимала то одно бедро, то другое, всё ещё слегка дрожащими ногами, наслаждаясь тем, как приятно холодит влажная салфетка горячую, распалённую кожу, и тихо вздыхала от этой заботы после всего дикого, что мы только что вытворяли.

Он выбросил использованные салфетки куда-то в угол, снова полез в сумку и вытащил тот самый большой мягкий плед, которым мы укрывались в машине, когда ночевали в машине и мёрзли. Развернул его одним движением, лёг рядом со мной, притянул меня к себе, и мы оба оказались под тёплым, уютным коконом. Я тут же устроилась у него под боком, положила голову ему на грудь, закинула ногу на его бедро, чувствуя, как его сердце стучит ровно и сильно под моим ухом.

Кениг провёл ладонью по моим волосам, потом по спине, и тихо спросил, голос низкий, чуть хриплый после всего:

— Тебе точно ничего не нужно? Таблетки какие-нибудь? Мы же... ну, без ничего были.

Я улыбнулась, уткнулась носом в его тёплую кожу, вдохнула запах его тела, секса, его самого и тихо ответила, лениво проводя пальцем по его груди:

— Всё в порядке... у меня стоит спираль уже второй год. Так что можешь спокойно наполнять меня сколько угодно... хоть каждый день.

Он выдохнул, поцеловал меня в макушку и крепче прижал к себе, будто боялся, что я сейчас растворюсь в воздухе.

— Хорошо, — прошептал он. — Тогда я официально заявляю: я планирую делать это очень-очень часто.

Я тихо рассмеялась, и зарылась лицом в его шею, чувствуя, как его грудь поднимается и опускается под моей щекой, ровно и тяжело, будто он всё ещё не до конца пришёл в себя, будто его тело всё ещё помнит то, что происходило между нами минутами раньше. Как будто и моё тоже не спешило отпускать это тягучее послевкусие, эту дрожь, растекшуюся по коже и где-то глубоко внутри. Пуф под нами едва заметно прогибался, обволакивал, словно специально создан для того, чтобы на нём терять голову, забывать, где верх, где низ, и дышать только тем человеком, который сейчас держит меня обеими руками, прижимая к себе так, будто я что-то невероятно ценное, что он боится потерять, стоит только моргнуть.

Я провела пальцами по его груди, по тёплой коже над ключицей, и тихо, почти несмело, как будто могла спугнуть этим момент:

— Ты тогда... в машине, — я сглотнула, потому что волнение странным образом дрожало в голосе. — Ты сказал мне, что любишь.

Он слегка повернул голову, взгляд скользнул по моему лицу, и я почувствовала, как его рука на моей талии чуть крепче сжала меня, будто он хотел сказать «я здесь» прежде, чем скажет что-то вслух.

— Да, — спокойно ответил он. — Сказал.

— И ты... не обязана отвечать мне, — добавил он уже мягче. — Я просто хотел, чтобы ты знала.

Я медленно подняла голову с его плеча, оперлась локтем о пуф, чтобы видеть его лицо, и долго всматривалась в его серые глаза, которые обычно такие тёмные, холодные и осторожные, а сейчас будто открытые, честные, даже немного уязвимые, но только настолько, насколько он себе позволяет.

— Но мы ведь так мало знакомы, — выдохнула я, стараясь не отвести взгляд. — Как ты... как ты мог так быстро понять, что любишь меня?

Он едва заметно усмехнулся, что-то тёплое мелькнуло в уголках губ, и он снова уставился куда-то в пространство, вдаль, в потолок, или в свои воспоминания, которые я не могла видеть, но которые явно что-то значили.

Он долго молчал. Настолько долго, что я почувствовала, как внутри начинает беспокойно дрожать маленький, упругий ком страха: может, он передумал, может, ему стало неловко, может, всё это было просто порывом... Но прежде чем я успела спрятаться в сомнения:

— Я знал тебя ещё задолго до того, как мы встретились на форпосте, — произнёс он тихо, будто просто констатировал факт.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Я, кажется, даже перестала дышать.

— Что? — прошептала я, поднимаясь чуть выше, чтобы видеть его глаза полностью. — О чём ты?

Он отвёл взгляд почти незаметно, но я уловила это движение, как улавливают перемену направления ветра. Его челюсть чуть напряглась, дыхание стало глубже, и я сразу поняла, что он не хочет говорить. Что-то внутри него сопротивлялось, закрывалось, откатывалось назад, к тому, что он привык держать за своими стенами.

— Кёниг... — я подняла ладонь и коснулась его подбородка, мягко, но настойчиво, заставляя повернуть лицо ко мне. — Пожалуйста. Я хочу знать.

Он молчал ещё несколько секунд. Я буквально слышала, как внутри у него идут какие-то тихие, тяжёлые процессы, как он взвешивает, стоит ли впускать меня туда, куда он никого не подпускал. И когда наконец заговорил, то его голос был чуть ниже, чем обычно, более хриплый, будто он говорил что-то слишком личное:

— Ты правда хочешь это услышать? — спросил он так тихо, что слова едва коснулись воздуха между нами.

— Да, — без единого колебания ответила я, чувствуя, как сердце гулко стучит в ребра. — Я настаиваю.

Он закрыл глаза на короткий миг, выдохнул, и я увидела, что он сдаётся. Не под давлением, не из-за просьбы, а потому что наконец решил, что я имею право узнать его правду. И от этого мне вдруг стало страшно... и одновременно невероятно близко к нему, как будто между нами исчезла последняя тонкая перегородка.

Он медленно, будто подбирая каждое слово, чтобы оно не вырвалось слишком резко, произнес:

— Я впервые увидел тебя не на форпосте...

Я медленно моргнула и даже не пыталась скрыть, что я не понимаю ни единого намека, который он делает.

— Тогда где? — спросила я почти шёпотом, хотя внутри всё стало слишком громким: сердце билось так, что казалось, его стук слышен и ему.

Он провёл ладонью по моей спине, будто успокаивал меня, хотя мне казалось, что это движение на самом деле успокаивает его самого.

— Четыре года назад... — начал он негромко, и мне сразу, почти физически, стало холодно от самого упоминания той даты. — Я был в том торговом центре ещё до взрыва.

Я замерла. Не моргала. Не дышала. Просто слушала.

— Это была секретная операция КорТак, — продолжил он, голос стал ниже, ровнее, будто он переходил в режим абсолютной честности. — Мы получили информацию, что один из террористов-радикалов собирается подорваться в людном месте, в торговом центре. Я полностью вел эту операцию. Моя задача была не устранение, а захват, — он произнес это слово спокойно, без эмоций, как каждую другую деталь. — Нужно было взять террориста живым, выбить из него, где готовятся другие взрывы.

Я медленно, неосознанно, сдвинулась ближе, будто боялась пропустить что-то важное между строк, и он машинально обнял меня крепче, прижимая к себе, как будто сам нуждался в этом контакте.

— Я видел тебя, — сказал он тихо, и от этих трёх слов у меня сердце ударило так громко, что я была уверена — он слышит. — Ты была с мужчиной. И смеялась над чем-то, что он тебе говорил... помню только, что ты смеялась очень искренне. Ты показалась мне такой красивой.

Мои пальцы дрогнули у него на груди. В груди что-то неприятно скрутилось, но я слушала. Я должна была слушать.

— Я тогда не знал, кто ты. Просто... смотрел, — он едва заметно пожал плечами, будто всё ещё не понимал, зачем ему говорить такие личные вещи. — Я должен был быть сосредоточен, и почему-то взгляд снова и снова возвращался к тебе. Даже когда я продолжал отслеживать цель, я всё равно... — он тихо фыркнул, сам себе удивляясь. — Смотрел на тебя. Ты была... — он замолчал, и я услышала, как он тяжело сглотнул. — Невероятной.— И потом... когда всё началось... когда взрывная волна ударила... — его пальцы судорожно сжались на моем бедре. — Я будто в замедленной съемке видел, как ты летела на металлический штырь. Если бы я не успел... ты бы...

Он не договорил, я сама видела окончание этого предложения в его глазах. Я замерла, потому что вспомнила. Не всё, но вспышками, обрывками, тяжёлым ударом в тело, крик... тепло чужих рук... миг падения и что-то огромное, тёмное, закрывающее мне поле зрения.

— Это... — я сглотнула. — Это ты тогда... спас меня?

Он кивнул, но ез тени гордости. Просто как факт того, что он закрыл меня меня собой и принял удар металлического штыря на себя. И мне вдруг стало тяжело дышать. Но он не остановился, видимо, впервые за долгое время позволил себе открыть дверь прошлого полностью:

— Мужчина, который был с тобой... — его голос стал мягче, осторожнее, будто он ненавидел сам вопрос, но понимал, что должен задать его. — Он... — Кёниг чуть помедлил, потом тихо спросил: — Он был тебе дорог?

Я не могла ответить сразу. Казалось, воздух внезапно стал густым, липким и тяжёлым, будто воспоминания четырёхлетней давности, до которых я так упорно старалась не дотрагиваться, теперь хлынули на меня, как ледяная вода.

Я медленно поднялась с его груди, села, подтягивая ноги к себе, опираясь ладонями по обе стороны от бедер, будто мне нужно было физически удержаться, чтобы не разорваться на куски между прошлым и настоящим. Пуф подо мной мягко прогнулся, а я чувствовала, как сердце стучит слишком сильно, слишком быстро.

Я посмотрела в сторону, потому что прямо на него смотреть было тяжело, и выдохнула:

— Его звали Майкл... — каждое имя, каждое слово будто вытягивало из меня тонкую жилку боли, но я не пыталась это скрыть. — И да... он был мне дорог. Он был моим женихом.

Я нервно провела пальцами по волосам, пытаясь собрать дыхание в ровную линию, но оно всё равно сбивалось.

— Мы служили вместе, — продолжила я, и голос стал немного тише, мягче, как будто я вспоминала не только факт, но и моменты, куда давно боялась заходить. — Познакомились на задании, его ранили и я... мы... — я грустно улыбнулась, почти незаметно. — Мы многое прошли. И тогда... в тот день... я даже не успела понять, что происходит. Всё закончилось так быстро.

Я закрыла глаза, чувствуя, как в носу предательски щиплет, но слёзы не приходили, как будто четыре года назад я выплакала всё, что могла.

Я выдохнула:

— Я не знала, что это был ты. Что ты был там. Что ты... спас меня.

И только теперь я посмотрела на него, словно боялась, что увиденное станет для меня еще одной точкой невозврата. Его глаза не были суровыми, не были закрытыми, или непроницаемыми. Они были наполненными таким странным смешением вины, нежности и чего-то почти невыносимо бережного, что мне захотелось одновременно и коснуться его, и убежать, потому что это было... слишком. Слишком честно. Слишком глубоко. Слишком необратимо. Я понимала, теперь многое между нами станет другим.

Я смотрела на него, всё ещё переваривая то, что он признался мне, но внутри постепенно поднимался новый, тяжелый и трепещущий вопрос, слов но я неожиданно увидела зияющую дыру в его воспоминаниях, ту самую, о которой он умолчал. И я позволила себе тихо, но настойчиво спросить:— Так почему... всё пошло не по плану? Почему теракт всё-таки случился, если ты был там?

Он будто сразу понял, что это потребность понять, потребность наконец собрать мозаику из тех крошечных обломков, что четыре года резали мне сердце.

Кёниг отвел взгляд, словно подбирал внутри себя слова, способные не разрушить, а объяснить. Он медленно провёл ладонью по коротко стриженному затылку, выдохнул, и его голос стал ниже:

— Потому что кто-то... в КорТак... — он хрипло усмехнулся, но в этой усмешке не было и тени иронии, только горечь. — Возможно решил, что я слишком неудобный. И меня... подставили. Мне дали фальшивые данные о маршруте террориста.

Он опустил голову, плечи вытянулись вперёд, будто он снова чувствовал на спине тот металлический штырь, ту невыносимую тяжесть вины, что таскал в себе все эти годы. И он шепнул едва слышно, тихо и очень искренне:

— Прости... за Майкла. За то, что я не успел. За то, что не смог остановить ублюдка.Этот момент... то, как он произнёс имя моего погибшего жениха, так бережно и уважительно, что от этого у меня внутри всё сжалось, заставил меня понять, какую именно боль он носил всё это время. Он думал, что я могу держать на него зло. Что я могла винить его, что моя потеря, это часть его вины.

Я резко подняла голову, словно что-то внутри меня ударило изнутри, и посмотрела ему прямо в глаза — так пристально, что на секунду сама забыла дышать. И поспешно, горячо, почти отчаянно сказала:

— Нет. Нет, Себастьян... ты вообще тут ни при чём, — я покачала головой, чувствуя, как голос дрожит от желания донести до него всё, что у меня кипело в сердце. — Виноваты те, кто подставил тебя. Те, кто дал тебе ложную информацию. Не ты. Никогда не ты!

Я придвинулась ближе, и взяла его лицо в ладони так осторожно, будто боялась спугнуть этот редкий, тихий миг, в котором он наконец позволил себе быть открытым, уязвимым, живым. Его кожа была тёплой, чуть шероховатой из-за короткой щетины, и под моими пальцами я чувствовала, как сильные челюсти едва заметно дрогнули, будто он до конца не верил, что заслуживает того, что я собиралась сказать.

Я сглотнула, собираясь с дыханием, и тихо, почти шёпотом, но очень уверенно произнесла:— Я полюбила тебя... именно за это, Себастьян, — я провела пальцами вдоль его скул, заставляя его смотреть на меня. — За то, что даже не зная меня, ты бросился вперёд и спас меня тогда, когда все вокруг уже перестали успевать. За то, как ты держал меня в той машине, когда я сломалась. За твоё молчаливое терпение, за то, что ты слышишь даже то, что я не говорю вслух. За каждую мелочь, которую ты замечаешь во мне: мой страх, мою растерянность, мою хрупкость, которую я так усердно пыталась скрывать от всех. За то, как ты смотришь на меня... будто я значу что-то большее, чем просто человек, случайно оказавшийся рядом. За то, что ты всегда впереди, закрываешь собой, защищаешь, не требуя за это ничего. За твою честность, за прямоту, за то, как ты признавался в своих чувствах так просто и искренне, без громких слов, потому что тебе нужно было, чтобы я знала. За то, что ты именно такой, какой есть. За то, что ты умеешь быть жестким, но со мной... ты другой. Настоящий. Тёплый. Упрямый. Невыносимо заботливый. И за то, что рядом с тобой я впервые за четыре года перестала быть пустой внутри.

Слова сами рвались наружу — горячие, сбивчивые, но настоящие, и я не пыталась их останавливать, потому что чувствовала, как внутри меня наконец сложилось то, от чего я так долго пряталась.

— Я люблю тебя... — выдохнула я, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы. — За всё то, что ты есть. За твою силу. За твою вину, которую ты несёшь как крест, хотя она никогда не была твоя. За твой смех. За твою тишину. За то, что ты держишь меня так, будто я важнее, чем весь мир. И за то, что я боюсь потерять тебя так, как не боялась даже за Майкла, — я вдохнула дрожащим горлом, но не отвела взгляд. — Я люблю тебя, Себастьян. Правда люблю.

Он посмотрел на меня так странно, как будто не верил, как будто эти слова были для него чем-то невозможным, неправдоподобным, почти нереальным, что у меня перехватило дыхание.

— Ты лучшее, что случалось со мной, Эвелин.

Я просто не выдержала, потянулась к нему и поцеловала. Горячо и жадно, будто всё, что я скрывала в себе, наконец прорвалось наружу и нашло выход в этом поцелуе. Его губы встретили мои так же голодно, вкус карамельных сливок смешался со вкусом моих слёз, солёных и обжигающих, и что-то внутри меня затрепетало, сложилось, совпало с ним так идеально, словно мы всегда были частью одного целого.

Его руки сомкнулись на моей талии, притягивая ближе, глубже, сильнее, и я чувствовала, как он отвечает мне всем своим, каждым не оговоренным словом, которое горело у него внутри.

И если раньше я сомневалась... то сейчас нет. Я наконец сказала это вслух, и он услышал.

Я легла снова на мягкий пуф, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как его руки обвивают меня, а подбородок слегка покалывает от той щетины, что казалась мне одновременно грубой и такой невероятно притягательной. Я невольно провела пальцами по этим маленьким щетинкам, стараясь запомнить это ощущение на память. Тепло его тела, запах кожи или чего-то ещё, что всегда оставалось с ним, и всё это заставляло меня закрывать глаза, хотя взгляд постоянно возвращался к его лицу, к тем серым глазам, которые наблюдали за мной так внимательно, что мне казалось, будто он видит всё, что происходит внутри меня, каждую мысль, каждое сомнение, каждую дрожь.

Когда он накрыл меня пледом и тихо сказал, что впереди ещё несколько часов полёта и я могу спокойно отдохнуть, я кивнула, пытаясь принять это, но в тот же миг, когда повернулась к нему, не выдержав любопытства, спросила:

— А куда мы вообще летим?

Его голос был спокойным, ровным, но я слышала привычную уверенность, которая всегда дарила мне чувство защищенности:

— В Бостон. А после поедем в тайную квартиру моего друга Хоранги, который помог нам. Мы переждем там немного, пока я не решу, что делать дальше, — сказал он, и я заметила, как его взгляд чуть смягчился, будто он понимал моё нетерпение, мое желание хоть на мгновение почувствовать себя в знакомом месте.

Я кивнула, представляя эту чужую квартиру и наш визит туда и сразу же в голове проскочила мысль, которая почему-то казалась мне куда более подходящей:

— Знаешь, у меня есть идея получше... — сказала я, чувствуя, как сердце слегка учащённо бьётся, и, глядя на него в упор, добавила:

— Мы поедем к моему отцу.