Глава 13. Ревность и рушащиеся принципы

Плей-лист главы:I'm Okey — OWEEKLast Leaves of Autumn — ZleepyfredNF — running (slowed)Eyes don't lie — dark mageSTIM — falltet baby — сныTrust me — marMa Meilleure Ennemie (from the series Arcane League of Legends) — Stromae & Pommereed wonder, aurora olivas — the machine (slowed + reverb)

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈Эвелин

Запах был первым, что вырвало меня из сна — тёплый, насыщенный, с примесью чего-то мясного и знакомого в памяти, будто запах дома, который так далеко. Он проскользнул в нос, в лёгкие, и мозг, ещё цеплявшийся за остатки сна. Я медленно открыла глаза и сразу ощутила, как голова гудит то ли от усталости, то ли от внезапного перехода из сна в реальность. Я огляделась, повсюду было темно. Только крошечный светильник в машине отбрасывал тусклое, дрожащее свечение, и я поняла, что лежу, завернутая в плед, на заднем сиденье. Плед пах им. Металлом, порохом, дымом и чем-то тёплым и мужским.

Снаружи царила ночь плотная, вязкая, обволакивающая. Я поднялась, с трудом разлепляя ресницы, и только потом заметила, что Кенига рядом нет. Ни на водительском, ни где-то поблизости. Сердце отозвалось неприятным уколом под рёбра. Машина стояла под каким-то деревом, тени его ветвей качались, словно хотели дотянуться до капота. Я вылезла наружу, босыми ступнями коснувшись прохладной травы. Воздух был влажным, будто недавно прошёл дождь, пахло травой и горячей едой.

На капоте лежал контейнер из сухпайка. Внутри поднимался пар, значит, Кениг совсем недавно разогрел еду. Значит, был здесь совсем недавно. Где-то рядом. Но почему он оставил меня одну?

Тишина казалась почти живой, я слышала, как трещат ветки где-то вдалеке, как стрекочут невидимые насекомые, как в машине тихо потрескивает остывающее железо, и вдруг до меня донесся звук. Едва уловимый, но слишком отчетливый, чтобы отмахнуться. Шорох. Копошение, будто кто-то пробирался через кусты неподалёку. Я резко подняла голову, глядя туда, где тьма казалась плотнее.

— Кениг? — позвала я негромко, но голос почему-то дрогнул, выдал всё то, что я пыталась удержать внутри.

Ответа не последовало, только короткая пауза и снова шорох, но теперь чуть ближе. Внутри всё похолодело. Тело откликнулось быстрее, чем разум. Сердце забилось с какой-то хищной частотой, в ушах стоит звон, дыхание становится слишком громким. Я ловлю себя на том, что напрягаюсь, будто кто-то стоит у меня за спиной. Темнота кажется живой и она шевелится, подрагивает, и каждое движение ветра я воспринимаю как опасность и угрозу.

Я снова позвала его чуть громче, и теперь голос сорвался окончательно, но не услышала  никакого ответа. Ни его шагов, ни привычного низкого отклика. Только это мерзкое, липкое ощущение чужого присутствия.

Страх поднимается по телу тяжелой волной. Я знаю, как выглядит смерть, видела её не раз, но никогда еще она не казалась такой близкой. Может, нас нашли? Может, тот наш привал в лесу не остался незамеченным? Может, прямо сейчас кто-то наблюдает за мной из-за этих кустов, держа на прицеле. Или может это хищник решил закусить мной в качестве ужина?

Я сглатываю воздух, в котором почти нечем дышать. Становится больно от мыслей, от воображения, которое, словно сорвавшийся зверь, рисует ужасные картины.

И всё же, я не могу стоять на месте. Медленно, сжимая плед, как будто он может защитить, я делаю шаг назад. Земля под ногами влажная, в траве точно кто-то есть. Я чувствую, как сердце колотится, будто пытается вырваться наружу.

— Кениг... пожалуйста, отзовись, — выдыхаю почти шёпотом, не узнавая собственный голос.

В ответ снова тишина. Лишь ветер качает ветви дерева, а из контейнера на капоте всё ещё поднимается пар, и он почему-то кажется издевательским напоминанием о том, что тепло совсем рядом, но его нет. Тогда я понимаю, что, возможно, впервые за всё время я действительно боюсь не умереть, а остаться одна.

Я инстинктивно начала пятиться, стараясь не издавать ни звука, чувствуя, как пятки цепляются за влажную землю, как пальцы судорожно хватаются за холодный металл машины, будто она могла защитить меня, стать границей между мной и тем, что пряталось во тьме. Воздух был густой, наполненный страхом, и каждый мой вдох отдавался болью где-то в горле. Я почти нащупала дверную ручку, когда прямо над самым ухом, обжигая, вдруг раздалось низкое, почти ласковое, но пугающее до дрожи: «Бу!».

Мир будто взорвался изнутри, я вскрикнула, но крик утонул в чужой ладони, мгновенно закрывшей мне рот. Меня дёрнуло назад, и я со всего размаху впечаталась в твердое, горячее и живое тело. От столкновения дыхание вырвалось рывком, а ноги подкосились, но сильные руки подхватили меня и удержали, сомкнувшись под грудью и не давая упасть.

Всё произошло слишком быстро, чтобы осознать. Мозг всё ещё не поспевает за телом, а тело уже знает — это он. Только он мог держать так, с такой уверенностью, будто мир вокруг перестал существовать, и есть только я и он, воздух между нами горячий и редкий. Его грудь плотная, живая, ощутимо пышущая жаром. Его дыхание теплилось у самого моего уха, тяжёлое и обжигающее.

Я прижата к нему спиной, и тепло от его тела проникает сквозь тонкую ткань, растекается по коже, впивается под рёбра. Пальцы сами собой опускаются на его ладони, лежащие на моём животе, и этот жест был такой естественный, будто я делала это тысячи раз.

Я резко запрокидываю голову назад лицом вверх и вижу его. Вижу, как он наклоняет голову набок, будто изучает меня, как хищник, который еще не решил отпустить или укусить. Его глаза в свете лампы тёмно-серые, блестящие и живые в них отражается отблеск тусклого света из машины. И от этого взгляда внутри всё смешивается: раздражение, облегчение, жар, и ещё нечто опасное, первобытное.

В нём было всё: искра веселья, лукавое удовлетворение, интерес, в котором чувствовалось что-то большее, чем просто игра. И под всем этим нечто, что заставило меня затаить дыхание. Что-то дикое, животное, как будто это не тварь в кустах следила за мной, а он из тени, молча, с тем же первобытным голодом в глазах.

Я чувствовала, как сердце бешено колотится, будто хочет вырваться, как дыхание сбивается, а тело, вопреки разуму, не отстраняется. Его руки всё ещё держат меня крепко, и в этом прикосновении не было угрозы, но была власть. Невыносимая, обжигающая власть, от которой кружится голова и тает недавний страх.

— Кениг... — вырывается из меня, приглушенно, почти шёпотом, едва его ладонь отпускает мои губы.

Он не отвечает, только чуть склоняет голову ближе, так что я чувствую, как его дыхание скользит по моей шее, и от этого по спине пробегает дрожь. Я понимаю, что, возможно, самое страшное этой ночью это не то, что он напугал меня. А то, что в тот миг, когда его руки сомкнулись на мне, мне вдруг стало не страшно вовсе.

Он медленно склонялся ближе, так близко, что я почти перестала дышать. Воздух между нами словно сгущался, становился вязким, горячим, наполненным его дыханием, запахом кожи, дымом, металлом — всем, из чего состоял этот мужчина. Я чувствовала, как щеки обжигает жар, как сердце в груди бьётся так громко, будто он должен это услышать. Его взгляд не отпускал, он был внимательный, проникающий, сосредоточенный, почти нереальный.

И вдруг я ощутила, как его пальцы, до этого лежавшие на моём теле, двинулись чуть ниже, к самому краю рёбер, где кожа тонкая и чувствительная, и от лёгкого прикосновения по ней будто пробежал ток. Его ладонь двигалась осторожно, но уверенно, как будто он изучал, запоминал и от этого в груди всё сжималось и расправлялось одновременно. Вторая рука мягко коснулась моих пальцев, скользнула по ним, чуть надавила, будто проверяя, не дрожу ли я.

О, я дрожала.

Он был странно сосредоточен, не улыбался, не говорил, просто смотрел, касался, дышал и этого было достаточно, чтобы мне стало не по себе от собственных ощущений. Я не знала, что страшнее: его близость или то, что я не хотела, чтобы он отдалялся.

— В кустах... — выдохнула я шёпотом, не отрывая взгляда. — Что-то есть.

Он не отстранился, только скосил взгляд в сторону, и губы его едва заметно тронула усмешка.

— Это крыса, — ответил он так же тихо, почти у самого моего лица. — Ты просто спугнула её своим воплем. Теперь, думаю, ни одна тварь в радиусе километра сюда не сунется.

В его голосе было что-то лениво-насмешливое, но я не успела ни ответить, ни возмутиться, ни уколоть в ответ. Он отстранился внезапно, как будто всё это только случайность, и не более. И я осталась стоять, чувствуя, как к коже возвращается холод, как дыхание становится тяжелым и неровным, а пространство, где только что был он, пустеет, будто вместе с ним ушло тепло.

Кениг прошёл мимо, даже не глядя на меня, движения его были размеренные, уверенные, спокойные, будто ничего не произошло, будто я не стояла секунду назад, в его руках, как в капкане. Будто он не касался меня, и не сжимал в своих медвежьих объятиях.

— Твой ужин остывает, — сказал он, бросив взгляд через плечо и кивнув на капот, где всё ещё лежал контейнер с дымящейся едой.

Я моргнула, не сразу понимая, что слышу.

— Ты... ты разогрел это для меня? — спросила я, почти не веря собственным словам.

Он не обернулся. Возился с сумкой, проверяя, кажется, запасы или оружие, говорил рассеянно и спокойно, как будто обсуждал погоду:

— Ты слишком долго спишь. Я поел, не стал тебя будить. Заодно разогрел для тебя порцию.

Я стояла, не зная, что сказать и что чувствовать. После всего, что только что произошло, после его рук, дыхания и взгляда, эта простая забота, сказанная тоном безразличия, сбила меня с толку окончательно.

— Спасибо, — выдохнула я глухо, почти шёпотом, не отрывая взгляда от его спины.

Он не ответил мне, а только кивнул едва заметно, продолжая копаться в вещах. А я всё ещё чувствовала на себе его прикосновения, будто они никуда не делись, а впитались под кожу, стали чем-то неизгладимым. Где-то глубоко внутри моей груди так опасно и неправильно зарождалось ощущение, что мне страшно не от того, что он пугает меня, а от того, как сильно я хочу, чтобы он сделал это снова. Чтобы его сильные и теплые руки снова коснулись и согрели меня.

Уже через минуту я сидела на краю багажника, болтая ногами в прохладном воздухе, и химозная еда в контейнере казалась на удивление вкусной. Тёплый пар поднимался к лицу, щекотал кожу, и я ловила себя на мысли, что, возможно, это вовсе не вкус сухпайка, а то странное послевкусие после недавнего адреналина делало всё ощутимее, живее, будто мир вокруг вдруг обрел яркость, которой давно не было. Или, может быть, всё дело в том, что именно он, этот невозможный, несносный мужчина, разогрел для меня эту порцию. От самой мысли об этом внутри что-то болезненно сжималось, а разум шептал: «ерунда», — но сердце знало, что это уже не просто ерунда.

Я отломила кусочек хлебца, пожевала его с почти нарочитым спокойствием и, не поднимая глаз, спросила:

— Куда ты, кстати, отходил? — мой голос прозвучал чуть небрежно, но внутри было всё наоборот: беспокойство, оставшееся с того момента, когда я очнулась одна, не отпускало. — Я звала тебя, ты не ответил...

Он, стоявший у дерева, будто специально не смотрел на меня, просто ответил, как ни в чём не бывало, тем самым ровным, будничным тоном, от которого иногда хотелось либо застрелиться, либо швырнуть в него чем-нибудь тяжелым:

— Ходил отлить.

Я поперхнулась, чуть не подавившись куском еды, и закашлялась, уставившись на него с таким возмущением, будто он признался в святотатстве.

— Кениг! Ты просто... несносен! — выдохнула я, отложив контейнер и вытирая губы. — Я ем, между прочим! И этими самыми руками ты... трогал меня!

Он обернулся, и в полутьме я увидела, как уголки его губ медленно, лениво поползли вверх.

— Хм, — протянул он, чуть склонив голову. — Не припомню, чтобы ты особо возражала, когда я тебя подхватил. Даже вздыхала... томно. Как в дешёвых женских порно-романах.

Я уставилась на него с открытым ртом, между злостью и смущением не зная, на что хватит дыхания.

— Ты ужасен, — выдохнула я, чувствуя, как по щекам разливается жар, и проклиная себя за то, что именно этот жар вовсе не от злости.

Он тихо усмехнулся, продолжая что-то перебирать в сумке, и не глядя бросил:

— Ты повторяешься.

Я прикусила губу, пытаясь придумать хоть что-то остроумное в ответ, но язык будто не слушался. Его легкая, лениво-дразнящая манера выбивала из равновесия сильнее, чем крик или холод. Он словно нарочно держал эту чертову дистанцию, но при этом всё время подбрасывал искры, наблюдая, загорится ли снова тот самый огонь между нами.

Я отвернулась, глядя на еду, чувствуя, как в груди скапливается раздражение, переплетенное с тем странным, неуместным желанием, которое я так старалась заглушить. Еда вдруг показалась безвкусной, а воздух слишком густым.

Иногда мне казалось, что он делает это специально. Что ему нравится видеть, как я теряю самообладание, как борюсь с собой, с ним, с тем, что происходит между нами, будто всё это его излюбленная игра. Но то, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу, совсем не было похоже на игру, и это, пожалуй, пугало сильнее всего.

Я доела, чувствуя, как тепло еды постепенно растекается по телу, успокаивая, будто после долгого, нервного дня наконец-то дали выдохнуть. Потянулась к бутылке с водой, запила, укутываясь в плед почти до подбородка. Воздух здесь, в предгорьях, был особенный, прохладный и чистый, с примесью влажного мха и ночных трав, с едва уловимой горечью местных деревьев. От него хотелось втянуть голову в плечи, спрятаться, сжаться в комочек, словно птица, не готовая встретить холод.

Перед глазами вдруг мелькнула массивная фигура Кенига. Он прошёл мимо, не глядя на меня, в руках охапка сухих веток и сучков, которые он явно где-то собрал. Тихо, без лишних звуков, он бросил всё это в нескольких шагах от машины, присел на корточки и начал методично складывать их в аккуратную пирамидку, как будто делал это не сотню, а тысячу раз в жизни. Я какое-то время просто смотрела, не до конца осознавая, что он делает, мозг будто отказывался связывать картинку в цельную мысль. И только когда я услышала хруст первых искр, почувствовала легкий запах дыма, и увидела, как пламя осторожно лизнуло край сухой ветки, до меня наконец дошло.

— Ты что, с ума сошёл? — вырвалось у меня почти шёпотом, но с таким ужасом, будто он только что устроил салют посреди поля. — Нас же могут увидеть!

Он не поднял глаз, лишь слегка скосил на меня взгляд из-под ресниц, и уголок его пухлых губ чуть дрогнул.

— Расслабься, — произнес он спокойно. — Мы достаточно далеко, никто нас не увидит. Да и, если честно, — он обронил короткий смешок, подкинул ещё ветку в пламя. — Я больше не могу смотреть, как ты дрожишь. Совсем не сексуально.

Я фыркнула, чувствуя, как мгновенно закипает кровь, но даже не от обиды, а от этого бесконечно раздражающего сочетания его спокойствия и наглости.

— А ты вообще с трудом вызываешь ассоциации с человеком, способным оценить женскую привлекательность, — выпалила я.

Он хмыкнул, даже не повернув головы, и бросил короткое:

— Не переживай, я всё-таки мужчина, а не камень.

— Иногда сомневаюсь, — буркнула я себе под нос, но в глубине души, как бы я ни пыталась сделать голос колким, внутри всё равно шевельнулось что-то тёплое.

Этот костёр, его неловкая забота, сказанная в шутку фраза, которая всё равно звучала как попытка согреть — всё это было таким простым, почти домашним, что захотелось на секунду забыть, кто мы и где. Просто сесть ближе к огню, вдохнуть запах горящих веток, посмотреть, как тени пляшут по его лицу, и не думать о том, что вокруг нас тьма и опасность.

Я притянула плед к подбородку, глядя, как пламя мягко освещает его крупные, обветренные, с тонкими шрамами руки, на которых огонь играет бликами. Кениг сполоснул руки водой из бутылки, смывая грязь пыль от дров. Его мокрые и длинные пальцы в свете огня слегка покраснели и отдавали нежно-розовым, а на тыльной стороне ладони перекатывались большие и маленькие венки придавая его рукам еще большей привлекательности. Я облизнула губы, представляя вместо капель воды... совсем не капли воды и тут же не думать о его чертовски сексуальных руках.

Я подняла взгляд выше, он выглядел спокойным, почти мирным, будто вся его грубая, неукротимая сила вдруг уснула вместе с наступившей ночью. И, черт возьми, если бы он не был таким раздражающим в этот момент, я бы, наверное, подошла ближе и села рядом.

Вместо этого, Кениг встал и подошёл ко мне почти вплотную, настолько близко, что я ощутила, как воздух между нами чуть сгустился, стал тяжелее и теплее. Он потянулся к багажнику, заглянул внутрь, а я невольно затаила дыхание, не понимая, что он там ищет. Под моим пристальным взглядом он достал оттуда маленький складной стул. Он выглядел смешно в его руках — крошечный, нелепый, словно детская игрушка в ладонях великана.

Я не успела ничего сказать, как он молча подошёл к костру, разложил стул и опустился на него, будто всё происходящее было самым естественным делом на свете. В этот момент я просто не выдержала — сначала тихо прыснула, прикрыв рот ладонью, а потом заржала в полный голос, не в силах остановиться. Смех вырвался сам собой, живой, настоящий и звонкий, как будто я впервые за долгие недели позволила себе расслабиться.

Дело было в том, что этот стул... Господи. Он был настолько мал по сравнению с ним, что казалось, ещё чуть-чуть и хрупкие ножки поддадутся под его весом. Огромный, массивный Кёниг сидел, скрестив руки на груди, с каменным лицом, на почти детском стульчике по сравнению с его размерами, и в этом было что-то до боли комичное. Контраст, от которого невозможно было отвести глаз и остановить поток смеха.

Я представила это со стороны — гигант с мышцами из гранита и телом, будто высеченным из стали, сидящий на игрушечном стульчике у костра, и смех вспыхнул с новой силой. Я даже почувствовала, как по щекам катятся слезы.

Кёниг ждал. Не прерывал. Не делал замечаний. Просто сидел, глядя на меня с тем самым снисходительным спокойствием, от которого хотелось смеяться ещё громче. Когда мой смех наконец выдохся, и я, пытаясь отдышаться, вытерла уголки глаз, он наклонил голову и с ленивым сарказмом спросил:

— И что, интересно, тебя так развеселило?

Я едва удержалась, чтобы не рассмеяться снова.

— Ну, — начала я, уже хрипловато, пытаясь выговорить хоть что-то внятное. — Просто... ты выглядишь так, будто пришёл на детский утренник. Как будто сейчас начнёшь рассказывать сказку, а потом подаришь конфеты.

Он молча выслушал, кивнул, и уголок его рта едва заметно дрогнул. Хмыкнул коротко, почти по-звериному.

— Рад, что хотя бы я могу тебя развеселить, — сказал он с той самой, непередаваемой сухой иронией, за которой всегда пряталось что-то теплое, что-то живое, почти человеческое.

Я снова улыбнулась, уже мягче, чувствуя, как между нами разливается странное, едва уловимое тепло. И в этой тишине, среди шороха огня и запаха дыма, мне вдруг стало как-то спокойно.

Его грубая, неуклюжая попытка просто сесть рядом почему-то значила больше, чем любые слова. Как будто весь этот гигант, с руками, способными сломать шею даже не запыхавшись, с глазами, в которых пряталась вечная настороженность, сейчас просто пытался быть ближе. Я вдруг поймала себя на том, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Пусть даже он и сидел на нелепом детском стульчике, а я смеялась до слёз, но в этом было больше жизни, чем во всём, что мы пережили за последние дни.

Мы сидели какое-то время молча, только потрескивание костра нарушало тишину, и иногда где-то вдалеке отзывалась ночь, глухо, будто мир вокруг затаил дыхание. Огонь бросал на его лицо рыжие блики, и я смотрела, как они скользят по скулам, по линии челюсти, по мелким шрамам на лице и руках. Он будто был вырезан из камня, такой весь неподвижный, сосредоточенный, в своей вечной броне из тишины.

Минуты текли вязко, и я вдруг почувствовала, как эта тишина начинает давить, слишком плотная, слишком тяжелая, как будто невидимая стена между нами становилась всё выше. Мне надоело в ней задыхаться. Я наклонилась немного вперед, обхватив колени, и тихо спросила:

— Как твое ранение?

Он даже не сразу отреагировал, будто не понял, что я обратилась к нему. Только потом, не меняя позы, бросил короткий взгляд, скользкий и рассеянный, и отмахнулся.

— Ничего страшного, — голос у него был низкий, густой, с хрипотцой. — Переживу.

Я сжала губы и кивнула. Конечно, «переживу». У него всё «переживу». Даже пули, даже раны, которые потом латать приходится мне. Но молчать больше не хотелось. Я подалась чуть ближе, чтобы видеть его лицо, в отблесках огня оно казалось живым, почти мягким, но глаза оставались настороженными, как у зверя, привыкшего жить в мире, где доверие стоит слишком дорого.

— Расскажи о себе, — сказала я наконец, не пряча взгляда.

Он поднял глаза, и я почувствовала, как будто он смотрит прямо в меня, глубже, чем нужно и дальше, чем позволено. В его взгляде было что-то настораживающее — холодная оценка, в которой, однако, мелькнула едва заметная искра любопытства.

— Зачем тебе это? — спросил он спокойно, но в его голосе что-то звенело, тихо и напряжённо.

Я выдержала паузу. Почувствовала, как внутри всё сжалось от странной смеси усталости и правды, которую уже невозможно было скрывать.

— Потому что, — сказала я тихо, почти шёпотом, но каждое слово будто царапало воздух. — Если я вдруг умру здесь, в этом месте, где все кажется чужим, я хотя бы хочу знать, с кем именно.

Он не ответил. Только долго и пристально, смотрел, да так, что дыхание стало неровным. Огонь потрескивал, где-то вдалеке выл ветер, а между нами повисло то, что нельзя было назвать словами.

Я не отводила взгляда от его манящих, серых глаз.

Я не знаю, что на меня нашло, может, усталость, может, этот огонь, отражающийся в его глазах, или то, что ночь вдруг стала казаться слишком интимной, слишком близкой. Слова сами начали складываться, будто давно ждали, чтобы вырваться наружу.

— Ведь я даже не знаю твоего настоящего имени, — сказала я тихо, не отводя взгляда, будто боялась, что, если отвлекусь хоть на секунду, момент растворится, как дым над костром. — А за всё это время, что мы провели вместе, в бегах, вдвоём, среди этого хаоса... мы стали ближе, чем кто бы то ни было.

Я удивилась, услышав свой голос, он звучал искренне, слишком искренне, почти уязвимо. Я не планировала говорить это, но почувствовала, как слова вдруг становятся правильными, как будто они всегда должны были быть сказаны именно сейчас и именно ему. Казалось, воздух вокруг стал плотнее и горячее.

Огонь трепетал между нами, и его лицо вдруг изменилось с настороженного, закрытого, будто вырезанного из камня, на какое-то... живое. Я увидела, как едва заметно дрогнули уголки губ, как напряжение в линии плеч ослабло. Он, кажется, сам не ожидал, что позволит себе хоть тень эмоции.

Я видела, как его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем нужно, как будто внутри него что-то сместилось. И вдруг, без предупреждения, без намёка, будто мимоходом, но с какой-то странной откровенностью, глядя на костер, он сказал:

— Себастьян. Себастьян Вальденштайн.

Он произнёс это так, будто не сразу понял, что сделал. И в ту же секунду в его глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность. Как будто само имя вырвалось вопреки привычке, вопреки защите, и теперь уже нельзя было вернуть назад.

Я замерла. Это имя...

Оно будто легло на него естественно, как тень на солнце или как дыхание в морозное утро. Себастьян Вальденштайн — я повторила про себя, и оно прозвучало так, словно всегда принадлежало ему, будто даже этот лес знал его раньше, чем я.

Я медленно, осторожно, будто пробуя его на вкус, прошептала:

— Себастьян.

Звук мягко скользнул с губ, и я почувствовала, как он отозвался внутри, как нечто почти физическое. Он втянул воздух, резко, будто звук его имени это ожог, будто он не ожидал, что я произнесу его вслух.

Мгновение и между нами словно проскочило нечто электрическое, тонкое, едва уловимое, но неизбежное. Я смотрела на него, на этого мужчину, который столько раз прятался за маской, за сарказмом, за бронёй молчания и вдруг поняла, что впервые вижу его по-настоящему. Не Кёнига, не солдата, не холодного спецназовца, а Себастьяна. В этом открытии было что-то опасное, слишком личное, слишком живое, как дыхание на коже.

Я прикрыла глаза на секунду, словно хотела удержать внутри вкус этого имени. Оно звучало слишком правильно, слишком созвучно тому, кто сидел напротив, в тени от костра, с отблесками пламени на лице, и я не могла отделаться от ощущения, что оно словно создано именно для него. В нём было всё — сила, его пресловутая отстраненность, благородство и какая-то внутренняя усталость, будто имя не просто называло его, а обнажало что-то из того, что он годами прятал под броней.

— Себастьян, — повторила я едва слышно, уже не столько для него, сколько для себя, а потом, чуть прищурившись, спросила: — Ты немец?

Он вскинул на меня взгляд, чуть насмешливый, чуть настороженный, как будто вопрос задел его больше, чем должен был. Я пожала плечами, чувствуя, как в уголках губ зарождается слабая улыбка.

— Просто недавно ты вставлял в свои фразы слова на немецком. И мне стало любопытно... ведь в твоей медицинской карте в госпитале не было о тебе сказано ровным счетом ничего. Ни имени, ни места рождения, ни даже подразделения.

Я вспомнила ту карточку, почти пустой лист, и только короткий позывной, будто человек, которому он принадлежал, был вычеркнут из всех систем, как фантом. Тогда я подумала, что это странно, но не стала спрашивать. А теперь, сидя с ним в этом безлюдном месте, где не было ничего, кроме потрескивания огня и нас двоих, мне вдруг захотелось знать. Хотелось понять, кто он на самом деле, не позывной, не солдат, а человек.

Он чуть откинул голову назад, уголок губ дернулся в ленивой полуулыбке, и я услышала в его голосе ту самую легкую издевку, которая всегда выдавала в нём привычку скрываться за сарказмом:

— Австриец. Родился в Австрии, не в Германии, — ответил он с лёгкостью, будто говорил о чём-то незначительном, и тут же добавил, уже с характерной иронией: — А в твоём «деле» ничего не было, потому что это конфиденциальная информация, маленькая фройляйн. Просто у тебя не было допуска.

Он сказал это нарочито, почти шутливо, и всё же в его тоне чувствовалось что-то большее, тонкая граница между правдой и тем, что он не собирался раскрывать. Я фыркнула, но не смогла сдержать улыбку. Его манера отвечать, одновременно серьёзная и играющая, сбивала с толку, раздражала и притягивала одновременно. От него веяло чем-то хищным, спокойным, самодостаточным, как от человека, привыкшего держать всё под контролем. И всё же именно сейчас, в этих мелочах, в этой едва ощутимой игре, мне казалось, что я вижу сквозь трещины на его броне, туда, где еще осталось тепло.

— Конфиденциальная информация, значит? — тихо повторила я, поддразнивая. — Ну конечно, как же без этого. Ты, наверное, даже в паспорте значишься как «строго засекреченный засранец».

Он хмыкнул, не поднимая глаз, и бросил в огонь сухую ветку. Искры взвились, осыпав его плечи золотыми точками.

А я всё ещё смотрела на него, на этого мужчину, в котором жило сразу два мира: один из стали и тьмы, другой — живой, тёплый, упрямо пробивающийся наружу. И чем дольше я его наблюдала, тем отчетливее понимала, что хочу узнать всё, что скрыто под этим молчанием. Даже то, что, возможно, не предназначено никому.

Я смотрела, как языки пламени облизывают его руки, подсвечивая их неровные шрамы, такие тонкие, почти серебристые в отблесках огня. Он сидел спокойно, чуть подавшись вперёд, опершись локтями о колени, и казалось, будто весь этот мир вокруг — тишина, ночь, ветер, потрескивание хвороста существует только ради него. Себастьян. Его имя всё ещё звенело у меня в голове, как эхо чего-то, что теперь уже нельзя забыть.

Я не сразу решилась снова заговорить, тишина между нами была странно уютной, тёплой, будто созданной для того, чтобы просто слушать дыхание другого. Но потом, не выдержав, я всё же нарушила её:

— У тебя есть семья? — спросила я осторожно, будто боялась потревожить что-то слишком личное, и он чуть вскинул взгляд, не сразу ответил, будто примерялся к словам.

— Была, — сказал он наконец, тихо, просто, без лишних подробностей. И этого «была» хватило, чтобы у меня что-то сжалось под рёбрами.

Я кивнула, хотя он, наверное, даже не видел этого, просто смотрел куда-то в темноту, туда, где шумели листья.

— А... кто? — выдохнула я. — Родители? Или...

— Родители, — коротко ответил он. — Отец умер, когда мне было восемнадцать, а мать позже. Сестер и братьев нет, — он замолчал, но, кажется, сам удивился, что сказал столько.

— Ты был близок с ними? — спросила я после небольшой паузы, и мой голос прозвучал мягче, чем я ожидала.

Он усмехнулся коротко и безрадостно, будто сам над собой.

— Нет, — произнёс он просто. — С отцом слишком разные, он не хотел ответственности, а с матерью... ей была ближе бутылка водки, чем семья. Я рано ушел из дома. Сначала в армию, потом... — мужчина осекся, будто вспоминая что-то очень болезненное, в его глазах промелькнуло сожаление, он опустил голову и пожал плечами. — Потом просто не вернулся.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине не от ветра, а от того, как спокойно он говорил о вещах, которые, казалось, должны болеть. В голосе не было жалости к самому себе, только тихая констатация факта.

— Почему армия? — не удержалась я. — Почему не... что-то другое?

Он перевёл на меня взгляд, и этот взгляд был долгим, внимательным, и очень оценивающим.

— Потому что хотел знать, на что я способен, — сказал он наконец. — И потому что больше ничего не оставалось.

В его голосе прозвучала усталость, но не та, что бывает после бессонных ночей, а глубинная, будто живущая в нём годами.

Я не знала, что ответить. Слова казались слишком простыми, неуместными рядом с его спокойствием. Поэтому я просто смотрела, как отблески костра скользят по его лицу, по скулам, по светлым прядям, по линии шеи, как каждая деталь будто создает новую грань в этом мужчине, которого я всё ещё пыталась разгадать.

— А ты? — вдруг спросил он, будто не выдержав моего взгляда. — Почему пошла туда, где так легко умереть?

Я чуть выдохнула, будто от его вопроса воздух в груди стал тяжелее. Костёр спокойно трещал, но в голове звенело как от струн, перетянутых слишком туго. Я посмотрела на пламя, потому что знала, что если увижу его глаза, то не смогу говорить спокойно, а мне хотелось, чтобы ответ прозвучал без надрыва, просто как есть.

Я опустила голову, чувствуя, как в груди поднимается что-то тёплое и горькое, будто память сама решила прорваться наружу, не спрашивая позволения. Отблески костра касались моих рук, и я машинально провела пальцами по краю пледа, собираясь с мыслями.

— Моя мама тоже была военной, — начала я тихо. — Полевой медик. Я пошла в армию из-за неё, или, может, ради неё... — я на мгновение замолчала, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Она умерла, когда мне было восемнадцать. Рак поджелудочной. Врачи говорили, что шансов нет, но... знаешь, когда ты ребёнок, тебе кажется, что родители вечные. Что ничто не способно их забрать. А потом понимаешь, каким глупым и самоуверенным ты был.

Я выдохнула, глядя в огонь. Пламя плясало перед глазами, будто повторяя чьи-то движения, такие же живые, мягкие и ускользающие.

— Я хотела быть как она. Не потому что мне нужна была красивая форма, крутые звания или адреналин. Просто... я хотела продолжить то, что она начала. Хотела помогать и спасать, как она. Ей это всегда удавалось, даже когда всё вокруг рушилось, — я чуть усмехнулась. — В детстве я ненавидела запах антисептика, которым от нее постоянно пахло, но потом, когда её не стало, я поймала себя на том, что скучаю по нему. А сейчас он напоминает мне о ней.

Себастьян молчал, не перебивал и не спрашивал, а только смотрел. Этот его тёплый, внимательный, и немного задумчивый взгляд, был почти ощутим, как прикосновение. Я продолжила, но уже мягче, словно рассказывала не о смерти, а о жизни.

— Мама познакомилась с отцом на войне. Он был ранен пулей в бедро, была почти задета артерия. Его привезли в блок, где она тогда работала. Она рассказывала, что он был ужасным пациентом — ворчал, требовал, чтобы его отпустили, и всё время пытался встать, даже когда едва держался на ногах, — я улыбнулась, вспомнив, как мама рассказывала это, хохоча. — Она тогда сказала, что если он ещё раз встанет без разрешения, она привяжет его к койке. А он... — я рассмеялась тихо, почти по-девчачьи. — Он на следующий же день принес ей цветы, вернее, украл их с клумбы возле госпиталя.

Себастьян чуть приподнял бровь, уголки губ дрогнули, но он не сказал ни слова. Я продолжала, чувствуя, как откуда-то из глубины поднимается что-то нежное, и давно забытое.

— Потом он начал приносить шоколадки из буфета. Говорил, что это «оплата за терпение», а через пару месяцев предложил ей выйти за него. Прямо там, в палате, — я на секунду прикрыла глаза. — Они прожили вместе двадцать три года. И всё это время он ухаживал за ней, будто она всё ещё та девчонка с бинтами и усталыми глазами.

Тишина снова легла между нами, будто само пространство решило не мешать этим словам оседать в воздухе. Костёр потрескивал, запах дыма смешивался с прохладой ночи, а в его глазах, отражающих отблески огня, я видела что-то новое. И это был не просто интерес, не просто сочувствие, а почти нежность, слишком тихая, чтобы назвать её вслух.

— Она бы тобой гордилась, — сказал он вдруг, едва слышно, будто боялся нарушить хрупкость момента.

Я вскинула взгляд и встретилась с его глазами. Они были спокойные, глубокие, и в них впервые не было ни иронии, ни насмешки, только чистая, неподдельная правда. В этот миг мне показалось, что он действительно знает, каково это — потерять тех, кто был твоим смыслом.

Я замолчала, опустив взгляд на ладони, и вдруг с горечью усмехнулась:

— Забавно, да? Хотела «почтить память», а в итоге просто повторила её путь. Та же форма, тот же запах крови и пота, те же бессонные ночи под звуки выстрелов. Иногда кажется, что я стала её отражением, только в более выцветшей версии.

Себастьян медленно поднял взгляд от земли, и я впервые заметила, как смягчились его черты, но не внешне, просто ушло то напряжение, которое до этого жило в его лице. Он долго молчал, и мне показалось, что я сказала лишнего, что, может быть, не стоило раскрывать эту часть себя, но потом он тихо произнес:

— Не выцветшая, наоборот, невероятно красочная, — он произнес это так просто, что я не сразу поверила, что услышала. — Ты просто другая. У тебя еще осталась часть, которая умеет чувствовать.

От его слов внутри всё сжалось. Они звучали не как утешение, а как признание. И, может быть, именно поэтому они задели больнее, чем могли бы. Я попыталась усмехнуться, но улыбка вышла неровной:

— А ты? Ты всё потерял?

Он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то резкое, как вспышка металла под светом огня. Но потом он отвел глаза, будто не хотел, чтобы я видела, что там за этой вспышкой.

— Наверное, да, — ответил он негромко. — Но не уверен, что мне было что терять.

После этого он замолчал...и я тоже. Тишина снова легла между нами, и теперь в ней было что-то другое, не холод, не отчуждение, а тёплая, зыбкая близость, которую страшно было нарушить.

Я смотрела, как он сидит, чуть подавшись вперёд, плечи широкие, освещенные золотом огня. В этом свете он казался не солдатом, не чужим человеком, не тем, кто сначала хотел убить, затем спас, а просто человеком. Человеком, с которым, кажется, можно было бы не бояться быть собой. И всё же я не сказала этого. Просто тихо подвинулась ближе к костру, к теплу, и, может быть, — к нему.

Я тихо наблюдала за тем, как огонь жадно облизывал ветви и траву, как теплая дрожь света играет на неровной коре дерева, за которым мы устроили привал. Воздух пах гарью, мокрой землей и чем-то живым, будто сама ночь затаила дыхание, следя за нами из темноты. Я не сразу поняла, что он смотрит на меня, просто почувствовала это кожей, как чувствуют взгляд на спине, когда кто-то изучает тебя дольше, чем дозволено. Подняла глаза и столкнулась с его.

В пламени костра отражались стальные переливы его зрачков, и этот огонь делал черты его лица еще резче, будто вырезанные из камня. Он сидел, чуть подавшись вперед, локти опирались на колени, и из-за этого мне казалось, что он смотрит исподлобья пристально, глубоко, без привычной холодной отстраненности. Я не могла прочесть этот взгляд: он был слишком прямой, слишком насыщенный чем-то, что не укладывалось в рамки дружеского внимания или простого интереса.

— Что? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем я ожидала.

Он не ответил сразу, будто смаковал паузу, позволял тишине между нами стать плотнее, ощутимее. А потом, не отводя взгляда, сказал хрипло, почти буднично, как констатацию факта, а не признание:

— Ты очень красивая девушка, Эвелин. Очень.

Мир будто на секунду замер. Даже огонь перестал трещать. Я почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось, а горло предательски пересохло. Горячий воздух будто стал гуще, обволакивая кожу, и я на секунду не знала, куда деть руки, взгляд, дыхание, себя. Мне хотелось отшутиться, и я это сделала, потому что иначе не могла. Я усмехнулась, нервно, будто отмахиваясь от того, чего боялась принять всерьёз.

— Не думаю, что после всего, через что мы прошли, я выгляжу особенно красиво, — сказала я, чувствуя, как губы дрожат. — Без душа, без косметики, без всего этого... цивилизованного мира.

Он не ответил. Только смотрел всё так же хищно.

В этой тишине, наполненной потрескиванием костра и запахом дыма, мне показалось, что его молчание говорит громче любых слов. Я поняла, что этот человек, привыкший прятать лицо за маской, смотрит на меня сейчас без единого слоя защиты, ну а я не уверена, хочу ли спрятаться сама.

Но я решила спрятаться за словами. Спрятаться, как за дымовой завесой, чтобы хоть немного заглушить это дикое, сбивчивое сердцебиение, которое будто не принадлежало мне. Оно било в груди слишком шумно, слишком живо, будто знало, чего я стараюсь не чувствовать. Хотелось выровнять дыхание, сказать хоть что-то, неважно что, лишь бы не тонуть в его взгляде, в этой странной, вязкой тишине между нами.

— А что бы ты сделал первым делом, если бы мы оказались в городе? — спросила я, глядя на игру огня и стараясь сделать голос непринужденным, будто мы действительно сидим не посреди леса, а где-то на веранде старого дома, под мягкий звон посуды и запах кофе. — В нормальных... цивилизованных условиях.

Он усмехнулся, низко, глухо, и звук его смеха прошёл по коже, как теплая волна.

— Принял бы душ, — сказал он просто, не задумываясь. — Настоящий, горячий. И, пожалуй, убил бы за чистую одежду.

Я не удержалась от лёгкой улыбки.

— И всё? — протянула я, притворно удивившись. — Так просто.

— После всего, что было, горячая вода — уже роскошь, — ответил он, чуть склонив голову, и в его глазах мелькнул тот едва заметный блеск, который всегда выдавал его уставшую человечность, спрятанную под слоями сдержанности и железного самообладания.

Он посмотрел на меня с ожиданием, и я поняла, что теперь очередь за мной.

— А ты? — спросил он, и я почувствовала, как дыхание сбивается.

Я задумалась, не сразу решаясь произнести это вслух, но потом всё же позволила себе мечту — простую, почти неприлично земную.

— Я бы приняла горячую ванну, — сказала я, чувствуя, как голос стал мягче. — С пеной, ароматной солью, может, даже с музыкой. Сидела бы в воде до тех пор, пока не смоется вся грязь, усталость и кожа в том числе. А потом натирала бы себя кремами и маслами, часами, медленно... чтобы вспомнить, каково это, чувствовать себя живой и красивой, женщиной, — я нарочно повторила его недавний комплимент.

На мгновение повисла тишина. Затем мы оба, почти одновременно, тихо застонали, но не от боли, и не от усталости, а от самого образа, слишком реального, слишком соблазнительного для тех, кто на время забыл, что значит тепло, комфорт и покой. Он чуть улыбнулся, уголком губ, и взгляд стал мягче, теплее, таким домашним.

— Завтра, — сказал он негромко. — Попробуем заехать в город и найдём отель. Ты примешь свою ванну, а я наконец-то стану снова человеком.

Я нахмурилась, чуть наклонив голову, чувствуя, как во мне снова пробуждается привычная осторожность, эта тихая, почти инстинктивная тревога, которая не отпускала с тех пор, как всё началось. Огонь мягко трепетал между нами, отражаясь в его глазах, тех самых, от которых становилось трудно дышать, и я наконец выдохнула:

— А не опасно ли это? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без паники, но в нём всё равно дрогнула нотка сомнения. — Заезжать в город, останавливаться в отеле... после всего, что случилось.

Себастьян поднял взгляд, чуть прищурился, будто оценивая не мои слова, а сам воздух между ними. Его профиль вычерчивался чётко в свете пламени — сильная линия челюсти, спокойное дыхание в крепкой груди, и этот взгляд, в котором всегда скрывалось что-то почти звериное, опасное, но вместе с тем надёжное.

— Опасно, — ответил он наконец. — Но всё, что мы делаем, уже опасно. Город не худшее место, там уже проще затеряться. Сменим одежду, доплатим и возьмём номера под чужими именами. Если не останемся надолго, никто не успеет нас запомнить.

Он говорил спокойно, уверенно, что в этом спокойствии было что-то гипнотизирующее, что-то, что заставляло верить каждому его слову, даже если разум все еще шептал «не стоит». Я кивнула, чувствуя, как напряжение постепенно растворяется в этой уверенности, как будто он не просто обещал безопасность, а заклинал сам воздух вокруг, заставляя меня дышать ровнее.

— Ладно, — сказала я тихо. — Пусть будет так.

Он коротко, почти незаметно кивнул, а я снова задумалась, чувствуя, как мысли медленно успокаиваются, уступая место чему-то более тёплому, мягкому, и опасно притягательному. Я подумала, что, может быть, действительно стоит хотя бы на день перестать быть беглецами и вспомнить, каково это, быть просто живыми людьми, просто женщиной и мужчиной, делящими один костёр и тишину ночи.

— Тебе пора спать, — сказал он тихо, но в его голосе прозвучала не просьба, а мягкий приказ, которому невозможно было противиться.

Я посмотрела на него, словно надеясь увидеть хоть намёк на усталость в его лице, но он сидел всё так же, неподвижный, уверенный, будто сам был частью этого ночного пейзажа, частью костра, деревьев, звезд и тишины. И всё же я кивнула, медленно развернулась и улеглась на спальный мешок, натянув плед до плеч.

— А ты? — спросила я, не удержавшись, когда глаза уже почти закрывались.

Он не сразу ответил, и я на секунду подумала, что он просто не услышал, но потом его низкий, уверенный голос всё же прорезал тишину:

— Засыпай, Эвелин. Я подежурю.

Я хотела было возразить, но сил не хватило. Веки опустились, мысли растаяли, и я позволила себе раствориться в тепле, что исходило от костра и шуршания ветра в листве.

В какой-то момент я уже не знала, сколько прошло времени, может несколько минут или целая вечность. И вдруг машина тихо качнулась, словно от чьего-то тяжелого веса, потом послышался короткий, глухой хлопок двери багажника. На секунду я замерла, не открывая глаз, и только сердце на миг сбилось с ритма, а потом я почувствовала, как в салон ворвался поток прохладного лесного воздуха, и почти сразу за ним, другое ощущение: тепло.

Большое тело легло рядом. Воздух наполнился запахом леса, дыма, металла и чего-то почти родного. Тяжёлая ладонь осторожно нашла мою талию под слоем пледа, медленно, будто боясь спугнуть, обвила, притянула ближе. Вторая рука заправила край ткани у моего плеча, укутала по самую шею, и я ощутила, как его грудь коснулась моей спины, такая горячая, широкая и надёжная, будто вся эта ночь теперь держалась на ней.

Я не открыла глаз, просто позволила себе улыбнуться, почти незаметно, чувствуя, как где-то у виска его дыхание касается кожи, мягко, успокаивающе. Где-то над ухом он тихо пробормотал что-то на немецком, и я абсолютно не поняла слов, но в них звучала такая теплая, почти неуловимая нежность, что от них внутри стало мягко, как от ласкового сна.

И я заснула так, как не спала уже очень давно: с ощущением, что кто-то рядом, что можно наконец отпустить тревогу, спрятаться в этих медвежьих объятиях, где нет ни наших преследователей, ни бегства, ни страха, а есть только тепло и сердце, бьющееся рядом с моим.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈ Кениг

Я сжимал руль так крепко, что ладони слегка побелели, и вдавливал педаль газа в пол не из желания погонять ради удовольствия, а потому что это было единственное рефлекторное действие, которое позволяло мне управлять чувством тревоги внутри, не давая ей расползаться по телу и вгрызаться в кости.

Два часа назад мы выехали с просёлочной дороги на нормальный асфальт, река слева проносилась за окном, а за ней через несколько десятков километров растянется город — Вильявисенсио. Я просчитал наш путь по карте, и сказал Эвелин лишь название города, но это громоздкое, зубодробительное слово, она даже не попыталась запомнить, и, честно говоря, я не удивился, потому что в её глазах в этот момент читалась явная усталость. А еще желание защитить свою крошечную, хрупкую приватность, которая совпадала с моим собственным инстинктом выживания, уткнувшись носом в окно и изучая, наверняка, невероятно занимательные горные породы за дорожным ограждением. Я усмехнулся, и не стал комментировать ее отстраненность. Девочка слишком многое пережила. Я видел, как она пытается совладать со своими мыслями и принять ситуацию, и терпеливо ждал, когда она поделится со своими мыслями со мной. Если, конечно, я вообще удостоюсь такой чести.

Я думал быстро, как привык думать в минуты, когда одна ошибка превращается в смертельную роскошь. Что же нас ожидало в большом городе? Что ж, начну с малого: городское видеонаблюдение, камеры на въездах, регистрация по номерам — всё это делает машину идеальным маяком, и мы не можем позволить себе отсвечивать. Поэтому либо мы не торопимся заезжать в большой город, или нашу машину нужно бросить до въезда в плотные городские кварталы, желательно в таком месте, где её просто найдут как брошенное авто, ну или вообще не найдут, без прямой связи с нами, и тогда пару километров пешком к городу будут нашей лучшей страховкой. Короткая прогулка по берегу, по тропам и задворкам, где камеры и официозные патрули не любят маячить, еще никому не навредила.

А еще нам нужны будут наличные. Мы должны сменить одежду, заплатить за время в гостинице, обязательно под чужим именем, пополнить запасы воды и еды и, купить сим-карты, которые не будут привязаны к нашим следам. Это простые, базовые вещи, которые требуют денег и планирования, налички у меня было мало и карты — плохая идея. Хотя и в этом плане я всегда был и буду на шаг впереди...но об этом потом.

Я мысленно прокручивал варианты, как шахматист, который знает цену каждой фигуры: утопить машину в реке и идти пешком, зайти на ближайшую заправку либо ломбард раньше, чем мы прибудем в город, попробовать обменять что-то ценное на деньги, обратиться к старым каналам, если они у меня ещё работали, но я не планировал никаких героических манёвров. Черт, я искал минимальные риски и максимальную выгоду, потому что предсказуемая, холодная логика — это то, что позволяло нам выживать до сих пор.

Но... внутри меня жил и другой голос, не совсем рациональный, а тот, который вспыхивал, когда я смотрел в её глаза в зеркало заднего вида и видел, как её челюсть напряжена и как ее хрупкие пальцы сжимают ткань кофты. Этот голос напоминал, что любые расчеты бессмысленны без её безопасности, поэтому я уже решил: я подожму топлива до того порога, когда нам будет проще и безопаснее избавиться от машины. Город был совсем рядом, но внутри всё говорило, что нельзя, не сейчас, надо подождать. Я привык доверять своей интуиции.

Я не хочу везти нас прямо в сам центр Вильявисенсио, потому что для наших следов там слишком много глаз и камер, и даже если мы придумаем тысячу ухищрений — риск оставить за собой след в виде номера машины или чьего-то любопытного взгляда остается слишком высоким, поэтому решение было простым и жёстким: мы не доезжаем до города, мы сворачиваем на ближайшую ночную развязку и останавливаемся в придорожном мотеле. Довольно дешевом и невзрачным, там, где за деньги можно получить комнату без бумажной волокиты, где персонал смотрит в кошельки клиентам, а не в их паспорта, и где отсутствие камер и любопытных свидетелей работает в нашу пользу.

Я уже прикинул в голове все — топливо, которое осталось в баке, позволит нам доехать до ближайшего мотеля и вернуться к развилке, но в город я не сунусь на этом автомобиле. Машина отправится на дно реки, чтобы ее наверняка никто не нашел и наши следы были скрыты подольше.

Мой план простой, рациональный и бескомпромиссный: я заеду в мотель, оплачу номер, заплачу немного сверху, чтобы никто не спрашивал про документы и держал язык за зубами. Оставлю Эвелин в комнате, где она сможет помыться, переодеться и, что важнее, спокойно уснуть без страху проснуться, а дальше я один отправлюсь пешком по городу, чтобы разведать возможные места: рынки, закутки, ломбарды, мелкие лавки, где можно быстро реализовать ненужное, обменять на наличные, а также места для ночлега и промежуточного укрытия.

Я не планирую оставаться в городе долго, максимум один заход с задачей найти наличные, купить одноразовый телефон и пару SIM-карт и понять, есть ли безопасный коридор через границу на ближайшие сутки. Весь остальной риск, это переговоры, обмены, тихие сделки, которые я забираю на себя, потому что Эви здесь уязвима, и пусть хотя бы одну ночь ее не будет касаться наша беглая опасность.

Я чувствовал усталость и вину одновременно: усталость от бесконечной бдительности, от роли того, кто ведёт и решает, и вину за то, что затащил её вместе со мной в это безумие. Я посмотрел на неё мельком, видя, как она уткнулась в окно и пытается выглядеть спокойной, я ещё сильнее почувствовал свою ответственность и ту тяжесть, которая одновременно давила и подкрепляла мою решимость действовать быстро, бесшумно и без лишних эмоций, потому что за каждым лишним взглядом в зеркало, за каждой минутой промедления, за каждым счастливым, забытым вздохом могло скрываться чье-то внимание или чей-то неосторожный взгляд, и я не собирался допускать еще одной ошибки, которая дорого обоим нам обойдется.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈Эвелин

Когда мотор стих, и воздух в салоне наполнился вязкой, тягучей тишиной, я будто вынырнула из собственных мыслей, где была слишком долго. Охлаждающийся металл тихо потрескивал, как будто машина тоже устала от всего этого пути. Я моргнула, выпрямилась и посмотрела в окно, тусклая неоновая вывеска над обшарпанным зданием мерцала красными буквами: Motel. Усталость, накопившаяся во мне слоями, словно дорожная пыль, вдруг осела, оставив после себя легкое, почти забытое ощущение облегчения. Я даже не заметила, как выдохнула.

— Остановимся здесь, — сказал Кёниг, не меняя выражения лица. Голос его прозвучал буднично, без эмоций, но в нём ощущалась уверенность, холодная и расчетливая. Я знала, что он не выбирает случайных мест. Он всегда все просчитывает, что даже отдых у него стратегический.

Он сидел рядом со мной, такой высокий, будто не помещавшийся в тесном пространстве салона, и даже сейчас, когда на его лице читалась усталость, когда под глазами легла тень, а пальцы чуть подрагивали от перенапряжения, он оставался собранным. Я иногда думала, способен ли он вообще расслабляться.

— Надеюсь, у них есть горячая вода, — сказала я, чуть улыбнувшись, с какой-то детской надеждой. — Иначе я устрою им там маленький апокалипсис.

Он коротко, низко усмехнулся, так, что звук будто прокатился по коже.

— Придётся побороться, — пробормотал он, глядя вперёд. — Душ у нас будет один. Посмотрим, кто первый доберётся.

Я фыркнула, повернувшись к нему.

— Сомневаюсь, что ты выстоишь против меня,— сказала я, стараясь скрыть улыбку.

Это прозвучало дерзко, почти игриво, и я сама удивилась, как легко эти слова слетели с губ. Казалось, он тоже уловил это, потому что уголки его губ чуть дрогнули, но взгляд оставался прежним, таким внимательным и сосредоточенным, с той холодной остротой, которая не отпускала даже в тишине. Он будто слушал мир вокруг. Даже сейчас, посреди ничем не примечательного мотеля, он был настороже.

— Что дальше? — спросила я, хотя знала ответ. Просто хотелось услышать, как он говорит.

Он повернул ко мне голову и спокойно, почти лениво произнёс:

— Дальше я всё решу, не думай об этом. Просто... расслабься и прими ванну.

Я кивнула и вдруг ощутила, как что-то внутри медленно расправляется, как дыхание становится глубже. Его спокойствие всегда действовало на меня странно — раздражало, восхищало, заставляло чувствовать себя в безопасности, хотя я ненавидела это чувство, ненавидела зависеть. Он не обещал, что всё будет хорошо. Он просто был, действовал, делал, без лишних слов. Этот мужчина был на голову выше, на мысль умнее и на нерв терпеливее меня, и меня это дико привлекало в нем.

Когда он вышел, хлопнула дверца, и я поймала себя на том, что смотрю ему вслед. Высокий, тяжелый шаг, широкие плечи, прямые движения, уверенные, почти хищные. В нём было что-то звериное, грубое, первобытное, но не отталкивающее. Скорее наоборот — пугающе привлекательное.

Я сглотнула, сжала бедра, будто могла этим сдержать внезапный, неуместный прилив жара. Боже, что со мной не так? Всё, что я чувствовала последние годы, было холодным, ровным и абсолютно пустым. А сейчас, будто ток пробежал по венам. Я не хотела этого, не планировала, но не могла отвести взгляд. До этого момента я видела в нём только броню, сталь, сухость и сдержанность. Он раздражал меня своей замкнутостью, своей прямотой во всем, этой непрошибаемостью. Но сейчас, под мягким светом неона, среди въевшегося запаха пыли, я вдруг увидела его иначе. Не просто как солдата, не как дуболома, а как живого, сильного и настоящего мужчину.

И впервые за четыре года после смерти Майкла я почувствовала, что могу смотреть на кого-то так же, как когда-то смотрела на своего бывшего жениха. Не потому что Себастьян был похож на него или безопасен. А потому что он чертовски опасен, но в этом, странным образом, было что-то притягательное.

Себастьян вытянулся во весь свой рост, опираясь ладонью о крышу, будто пытаясь избавиться от остатков усталости. В воздухе стоял запах пыли, горячего металла и бензина, а за нашими спинами гудела трасса такая далёкая и чужая, но почему-то успокаивающая. Я выбралась наружу следом, чувствуя, как вечерняя прохлада обволакивает кожу, и подошла к нему, когда он, не глядя прямо на меня, сказал негромко, будто констатируя факт:

— Нам нужно купить одежду, — произнёс он спокойно, будто речь шла не о выживании, а о какой-то обыденной, приземленной мелочи. — И кое-что по мелочи.

Я последовала его взгляду и заметила небольшой мини-маркет в конце стоянки. Облупленная вывеска, жёлтые лампы, запах дешевого фастфуда и бекона. Всё это выглядело почти комично на фоне того, через что мы прошли. Место, где люди просто живут, не думают, не прячутся, не бегут.

Я открыла было рот, чтобы что-то ответить, но тут краем глаза заметила, как он снимает с бедра кобуру, достал пистолет и привычным движением засовывает его за спину, прикрывая тканью водолазки, затем мужчина взял откуда-то из машины черную бейсболку и надел на голову, натягивая ее ниже на глаза. Всё делал быстро, спокойно, без лишних движений, так, будто это естественно, будто оружие для него не предмет, а продолжение тела. Под моим молчаливым, но красноречивым взглядом он опустил глаза, вытащил из-за ремня нож и спрятал его в берцы, глубже, чем было нужно.

— Всегда надо быть наготове, — сказал он спокойно, словно говорил о чём-то вроде прогноза погоды, и сунул мне в руку небольшой складной нож.

Я опустила глаза и невольно усмехнулась. Этот ножичек был таким маленьким и лёгким, будто игрушка.

— Серьёзно? — фыркнула я, приподняв бровь. — Себя ты обвесил, как боевой дрон, а мне дал зубочистку? Благородно.

Он спокойно посмотрел на меня, в его взгляде не было раздражения, в нем читалось только сухое и привычное спокойствие, то самое, которое почему-то неимоверно действовало на нервы и одновременно заставляло чувствовать себя как в укрытии.

— Я ведь говорил, что далеко не джентльмен, помнишь? — затем перевел взгляд за мою спину. — Этого достаточно.

— Я умею обращаться с оружием, если что, — буркнула я, чувствуя, как в голосе проступает обида. Наверное, не стоило этого говорить, но он вызвал во мне ту самую колкую потребность доказать, что я не беспомощна.

Он снова спокойно посмотрел в глаза и сказал тихо, почти мягко:

— Нам оружие не понадобится. Это скорее... на случай необходимости.

Я вдруг поняла, что спорить бессмысленно. Он не просто говорил, он верил в то, что сказал, и в эту холодную, и безэмоциональную веру, я почему-то тоже поверила.

Я открыла рот, чтобы задать ещё пару вопросов, но он одним коротким движением головы указал на мини-маркет, словно отрезая разговор:

— Пойдем, — коротко сказал он. — Быстрее управимся, быстрее смоемся отсюда.

Я сделала шаг вперёд, но всё же спросила, не удержавшись:

— А деньги у нас вообще есть?

— Есть немного, — ответил он, не оборачиваясь, проверяя, не следит ли кто из прохожих.

Он бросил на меня короткий, спокойный взгляд, в котором промелькнуло что-то вроде лёгкой усмешки. В этот момент я поймала себя на том, что не сомневаюсь в нём. В его словах, поступках, решениях. Он был тем, кто говорит «есть немного», но ты уже знаешь, что этого «немного» хватит на всё.

Я вздохнула, сунула нож в карман куртки и пошла рядом с ним, чувствуя, как холодный металл почти обжигает сквозь ткань. И почему-то подумала, что даже этот нелепый складной нож в моей руке был не столько защитой, сколько напоминанием: где-то в этом хаосе есть он — тот, кто держит всё под контролем.

Когда дверь мини-маркета скрипнула, пропуская нас внутрь, мне показалось, что я переступила порог не магазина, а чужой, выцветшей реальности. Воздух здесь пах дешевым кофе, моющими средствами и чем-то сладким, липким, как старый кленовый сироп. Люминесцентные лампы под потолком дрожали, будто им тоже хотелось спать, и от этого всё пространство казалось чуть нереальным.

У кассы стояла молодая девушка — тёмные волосы, собранные в хвост, смуглая кожа, большие глаза, излучающие южную приветливость, которую я давно разучилась понимать. Она что-то весело сказала на испанском, и её голос прозвучал слишком громко в этой тишине.

Кёниг чуть приподнял голову, поправил на себе кебку и, к моему удивлению, без тени акцента ответил ей на том же языке. Его голос прозвучал низко, мягко, даже... бл*ть, обволакивающе. Девушка мгновенно покраснела, уголки её губ дрогнули, и я увидела, как её глаза вспыхнули тем особенным, женским блеском, который не спутаешь ни с чем.

Что-то горячее и нелепое вспыхнуло в груди, что-то похожее на раздражение, колющее, как мелкий песок под кожей. Я закатила глаза, даже не пытаясь скрыть это, и тут же поймала короткий, внимательный и насмешливо прищуренный взгляд Себастьяна.

Бл*ть!

Он ничего не сказал, просто шагнул ближе, и прежде чем я успела отпрянуть, его ладонь легла мне на поясницу уверенно и властно, будто это был не жест, а инстинкт, как что-то само собой разумеющееся. От его прикосновения по телу пробежала дрожь, непрошеная, почти предательская. Тепло от его ладони будто впиталось в кожу, растеклось тонкой волной куда-то ниже, в живот, оставляя после себя тяжёлое ощущение возбуждения, как будто от одного этого движения внутри меня что-то изменилось.

Он наклонился чуть ближе, его губы коснулись моих волос, затем он повел меня вглубь магазина, туда, где между стеллажами висели ряды дешёвой одежды, и тихо, едва слышно, с хрипотцой в голосе сказал:

— Это что было? Ревность?

Я фыркнула, даже не глядя на него, стараясь спрятать смятение за сарказмом, как за щитом.

— Ты слишком высокого о себе мнения, — протянула я, с приподнятой бровью. — Я просто поражаюсь твоему таланту, полиглот. Сколько же у тебя языков в запасе, чтобы очаровывать кассирш по всему миру?

Он усмехнулся, низко, хрипло, что в этом звуке было что-то нарочито ленивое, будто он заранее знал, что мой ответ — всего лишь способ спрятать то, что я действительно чувствую. Его рука всё ещё лежала на моей спине, и вдруг будто случайно, она соскользнула чуть ниже, всего на пару сантиметров и коснулась ягодицы, но этого было достаточно, чтобы воздух в груди стал густым и горячим, как расплавленный воск.

Он тут же убрал руку, как будто ничего не произошло, словно просто продолжил идти вперёд, но моё тело не знало этого «как будто». Кожа в том месте пылала, словно под ней остался отпечаток его ладони, и я, не успев подумать, судорожно вдохнула воздух, чувствуя, как сердце сбивается с ритма.

Он шёл чуть впереди, широкие плечи заслоняли свет, и за его спиной я услышала низкий, едва различимый короткий и сдержанный, но до дрожи настоящий смех. Я закусила губу, облизнула пересохшие губы, не зная, злиться ли на него или на себя, за то, как остро, почти болезненно, я ощущала его рядом.

И пока он шёл между полок, выбирая что-то наугад, я смотрела на него, и понимала, что он даже не пытался флиртовать. Всё это было случайностью, моментом, обычным движением. Но только почему-то именно оно оставило во мне след, будто пульсирующий ожог, который я теперь не могла ни забыть, ни стереть.

Я постаралась вытолкнуть из головы мельтешащие мысли о его руках на моей заднице и о своей реакции, и двинулась вглубь ряда с женской одеждой. Набрав нужные вещи, я подошла к полке с женским нижним бельем.

Я на остановилась у полки и принялась методично и с упорством опытной и все в этом мире повидавшей женщины выбирать кружева. После недели без всяких благ цивилизации, я была готова и к этим дешевым тряпкам, качеству которых уступали только казенные армейские парашюты.

Но тут же вздрогнула на месте, когда его голос, низкий и чуть хрипловатый, прозвучал прямо у меня за спиной слишком близко и так интимно, словно он позволял себе прикоснуться ко мне даже без рук. Я вздрогнула, когда услышала это тягучее, нарочито ленивое:

— Помочь с выбором, ангел? Эти красные отлично бы смотрелись на твоей попке.

На секунду у меня словно вырубилось дыхание. Мозг отчаянно требовал держать лицо, не выдать ни капли смущения, но тело предательски откликнулось горячей волной по позвоночнику, по внутренней стороне бёдер, до самой груди, где сердце ударилось слишком сильно, будто хотело вырваться наружу. Он издевается, сказала я себе, он просто дразнит, как всегда. Но это не помогло. Слишком живо стоял перед глазами образ, его ладонь на моей талии, его дыхание у шеи, и то, как он смотрел на меня тогда в машине, словно видел не просто девушку, а целую вселенную, которую хотел разгадать.

Я выпрямилась, стараясь изобразить спокойствие, медленно повернулась к нему, заставляя себя смотреть прямо в глаза. И, хотя щёки горели, а пальцы сжимали красную ткань так, будто это спасательный круг, мой голос прозвучал удивительно ровно, даже с ноткой холодного вызова:

— Думаешь? — я приподняла бровь, позволив себе едва заметную усмешку. — Значит, всё-таки возьму.

Он чуть дернул уголком губ, то ли от удивления, то ли от удовольствия, и взгляд его скользнул по мне снова, будто невзначай, но с таким вниманием и жаром, что я почти физически ощутила его прикосновение на коже. Чтобы не утонуть в этом взгляде, я резко отвела глаза, перевела дыхание и, бросив короткий взгляд на ворох одежды у него на руке, парировала:

— А ты нашёл что-то по своему размеру? Или снова придется шить на заказ?

Я позволила себе насмешливую улыбку, и впервые за всё это время ему досталась моя лёгкая, почти игривая колкость, но с тем острым привкусом, что оставляет после себя лишь настоящая женщина, умеющая держать удар. Себастьян усмехнулся в ответ, но глаза его чуть прищурились, как у хищника, который только делает вид, будто отступает.

Я отвернулась, словно вся эта сцена ничего для меня не значила, хотя сердце все еще билось в горле, а ладони были влажными от жара, который не хотел уходить. Я чувствовала его взгляд на себе, почти физически настойчиво и знала, что если обернусь сейчас, если встречусь с ним глазами, то всё, что тщательно удерживала внутри, рухнет.

Когда мы, наконец, направились к кассе, я ощутила почти физическое облегчение, будто этот маленький магазин с чужими взглядами успел выжать из меня все соки. Кёниг шел впереди, спокойный, собранный, как всегда, будто не существовало ничего, что могло бы выбить его из равновесия. На конвейере уже лежали наши покупки — одежда, пара бутылок воды, немного еды и то, что заставило меня на миг вскинуть брови: несколько новых SIM-карт и два дешевых, одноразовых телефона.

Я коротко взглянула на него, почти вопросительно и без слов, потому что слова между нами уже не были нужны. Он поймал мой взгляд и ответил тем же коротким, тяжелым, почти неуловимым движением бровей, в котором читалось всё: не спрашивай, потом объясню. И я не спросила, просто перевела дыхание и отметила про себя, что это его привычка. Предугадывать, действовать, не объясняя, и, черт возьми, это бесило и притягивало одновременно.

Девушка за кассой снова заговорила с ним на испанском, её голос звучал мягко, почти мурлыкающе, и я заметила, как она чуть склонила голову, словно невзначай, демонстрируя идеальную линию шеи и пышную грудь в глубоком разрезе декольте. Она явно старалась понравиться ему, улыбалась слишком широко, слишком кокетливо, и если бы я не видела это со стороны, то, может быть, даже сочла бы это милым. Но, когда Кёниг спокойно поднял на неё глаза, коротко поблагодарил и протянул наличные без малейшего намека на интерес, я вдруг поймала себя на том, что внутри меня расправляется тёплое, почти довольное чувство. Не злорадство, скорее странное, тихое удовлетворение, будто часть меня ждала именно этого.

Он забрал чек, взял все пакеты в одну руку, не дав мне даже прикоснуться к пакетам с своими вещами. Сказал ли он хоть слово? Нет. Просто сделал. И это его молчаливое «сам справлюсь» почему-то тронуло сильнее, чем любая вежливость. Девушка на кассе удивлённо подняла брови, глядя на меня, словно не понимая, кем я ему прихожусь, и я, сама не до конца понимая, почему, вдруг улыбнулась ей спокойно и мягко, с лёгким оттенком женской победы, который не нуждался ни в подтверждениях, ни в оправданиях. Выкуси, сучка.

Когда мы вышли наружу, воздух показался особенно свежим и прохладным, пахнущим дождем, пылью и чем-то ещё... свободой, наверное, если её вообще можно было ощутить в таких обстоятельствах. Он легко шёл впереди, будто пакеты ничего не весили, широкие плечи резали воздух, а походка излучала ту самую непоколебимую уверенность, что заставляла сердце где-то в глубине груди биться чуть быстрее.

Я шла рядом, не касаясь его, но чувствуя его присутствие каждой клеткой. Всё между нами уже давно происходило без слов. И, пока мы пересекали стоянку, освещенную дрожащими фонарями, я вдруг поймала себя на мысли, что в этом простом мгновении, в его молчании, в тяжёлом запахе пыли и бензина, в том, как он несет пакеты, не позволяя мне ни к чему прикоснуться, было больше нежности, чем в чьих-то громких обещаниях и признаниях.

И я просто шла рядом, молча, позволяя себе впервые за долгое время чувствовать не страх и раздражение, не необходимость держать оборону, а тихое, тёплое, почти домашнее ощущение рядом с мужчиной, которому не нужно ничего доказывать или просить.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Когда мы вошли в маленький, выцветший от времени вестибюль мотеля, пахнущий смесью дешевого ароматизатора и старого дерева, я вдруг ощутила странное, почти домашнее спокойствие, словно этот затерянный на окраине городка уголок был временным убежищем, где можно хотя бы ненадолго перестать бежать. За стойкой ресепшена стояла пожилая женщина — седые волосы убраны в аккуратный пучок на затылке, очки на цепочке сползли к кончику носа, а глаза лучились той тёплой простотой, которая сразу внушала доверие. Она встретила нас мягкой, приветливой улыбкой, и я, чуть наклонившись к Кёнигу, едва слышно шепнула:

— Только, пожалуйста, номер с двумя кроватями.

Он не ответил, лишь коротко взглянул на меня из-под бейсболки, и я, конечно, должна была насторожиться уже тогда, по спокойному выражению его глаз, но как-то уж слишком уверенно-плутоватому.

Пока женщина доставала ключи, Кёниг что-то мягко и спокойно сказал ей на испанском, чуть понижая голос, будто обсуждал нечто между делом, но с какой-то едва ощутимой улыбкой, которая совершенно точно ему шла. Я не знала языка, ловила лишь спокойную, чуть бархатистую интонацию, с той особой уверенностью, которая всегда прорывалась в его речи, когда он чувствовал себя хозяином ситуации. Она, выслушав, приподняла брови, затем перевела взгляд на меня поверх очков, и уголки её губ дрогнули, и в этом взгляде было столько... понимания, что я даже не сразу поняла, к чему он относится. Кёниг передал ей несколько купюр, женщина понимающе хмыкнула, и когда он сказал что-то ещё, глядя прямо на меня с этой почти невинной, но коварной улыбкой, я, сама не зная зачем, вдруг тоже улыбнулась, почти машинально, как будто подыгрывала в игре, не понимая её правил. А потом это подмигивание... такое заговорщическое, как будто она что-то знала. Что-то, о чём знали только эти двое, но не знала я.

Вот это интересно, — отметила я про себя, но благоразумно промолчала.

Женщина кивнула, улыбнулась шире, потом что-то спросила, чуть прищурившись, и в её взгляде мелькнула лукавство, которое я не могла не заметить. Кёниг бросил короткий взгляд на меня через плечо, и в его глазах промелькнула та самая опасная искорка, от которой у меня всегда чуть учащалось дыхание. Он обернулся к женщине и ответил, и прежде чем я успела хоть что-то понять, его рука легла мне на талию, уверенно притянув ближе, и он вдруг неожиданно мягко впился в мои губы поцелуем так, будто это было не частью импровизации, а чем-то неизбежным, назревающим с нашей первой встречи.

От неожиданности я тихо ахнула и замерла, но уже в следующее мгновение всё внутри меня вспыхнуло. Я терялась в ощущениях, в моей груди расцвело тепло, так остро и без остатка. Его губы были горячими, настойчивыми, и я ответила на поцелуй, чуть приподнявшись на носки, вцепившись пальцами в рукав его куртки, будто боялась, что он отстранится слишком рано. Мир будто перестал существовать, не было старой стойки, не было женщины, не было даже этого древнего мотеля, только он и этот неосторожно откровенный момент, в котором дыхание сбивалось, а сердце билось где-то слишком близко к горлу.

Кёниг медленно оторватся, с той ленивой неохотой, что свела меня с ума, и, не убирая руки с моей талии, наклонился к самому уху, так близко, что я ощутила его дыхание на коже.

— Прости, это была необходимость.

От этих слов я не смогла сдержать нервный, тихий, и почти беззвучный смешок. Но когда он, всё ещё держа меня рядом, провёл большим пальцем по моим губам, стирая след нашего поцелуя, и слегка надавливая на нижнюю губу, мир опять качнулся, оставляя меня без сил. Казалось, кожа под его пальцами вспыхнула, а дыхание окончательно сбилось.

Мы поднялись наверх, узкий коридор был освещен тусклыми лампочками, и где-то за стеной слышался телевизор. Женщина открыла дверь, протянула нам ключ, пожелала спокойной ночи и снова... подмигнула. Я только моргнула, не сразу поняв, что происходит, и вошла первой.

Комната была небольшая, с облупленными стенами, запахом старого кондиционера и одной — (одной!!!) — кроватью посреди всего этого убожества. Я застыла на месте, чувствуя, как волна раздражения и смущения поднимается где-то в груди. Потом медленно обернулась к Кёнигу, который стоял в дверях, спокойно осматривая номер, словно ничего не произошло.

— Хочешь сказать... — начала я, прищурившись. — ...Что это всё — случайность?

Он посмотрел на меня с бесстрастной невозмутимостью, которая действовала на нервы куда сильнее, чем если бы он оправдывался, и равнодушно пожал плечами:

— Нет, не случайность.

— Что? — я моргнула, не веря своим ушам. — Тогда какого чёрта она дала нам номер с одной кроватью? И зачем... был тот поцелуй? — спросила я помявшись и закусила показывающую от недавнего поцелуя губу.

— Потому что, — сказал он спокойно, опуская сумки на пол. — Нормальные комнаты здесь сдаются только женатым парам, а эта женщина старой закалки, и я сказал ей, что мы молодожены и путешествуем по миру. Медовый месяц, всё такое.

— Ты что?! — я даже не сразу смогла подобрать слова, лишь указала рукой на кровать, которая теперь казалась самым абсурдным предметом мебели во всей Колумбии. — И она... поверила?

Он чуть усмехнулся, проходя мимо меня, и это легкое движение его плеча, этот ленивый изгиб губ, будто в нём не было ничего предосудительного, почему-то только подлил масла в огонь.

— Ей хотелось поверить, — ответил он тихо, но с той самой тягучей интонацией, от которой по коже пробежали мурашки. — И, кстати, она не будет требовать паспорт. Так что, Эвелин, ради твоей же безопасности, тебе придется на какое-то время стать... моей женой.

Я уставилась на него, не веря, что он говорит это с таким ледяным спокойствием. А он между тем прошел к кровати, бросил на нее пакет, наклонился, проверяя, не скрипит ли матрас, и будто в насмешку добавил:

— Всего лишь пара ночей, ангел. Думаю, переживешь.

Я чувствовала, как во мне борются два состояния: желание швырнуть в него чем-нибудь тяжелым и увесистым, чтобы поменьше ахуе... кхм... и... то другое, тихое, поступающее изнутри тепло, от которого было не по себе. Он был невозможен, нахальный, самоуверенный, холодный и горячий засранец одновременно, и всё же именно эта хищная уверенность, с которой он врал ради нашей безопасности, почему-то не вызывала злости. Скорее странное, мучительное осознание, что рядом с ним я чувствовала себя защищенной, даже когда злилась.

И всё же, глядя на кровать, на его широкую спину, на то, как он просто решил за двоих, я только прошептала, чуть тише, чем собиралась:

— Себастьян... ты просто невыносим.

Он обернулся, скользнув по мне взглядом, в котором промелькнула тень усмешки, и тихо ответил:

— Я знаю. Иди в душ первая, ангел.

Я замерла, когда он произнес это «ангел». От этого слова, такого теплого, обволакивающего, будто случайно сорвавшегося с его губ, по телу прошла тихая дрожь, как от легкого электрического разряда. Я почти услышала, как сердце стукнуло о рёбра,  слишком сильно, слишком живо.

Ангел.

Да, конечно. С моими спутанными волосами, пылью на ботинках и лицом, которое скорее кричит «спала в машине, не подходи, укушу». Ну точно, ангел. Разве что падший. Я уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь колкое, вроде: «Оставьте свои небесные метафоры при себе, святой отец», но потом он снял водолазку. Просто спокойно, без лишних движений, будто это было самое обычное действие в мире. Но для меня оно стало катастрофой.

Боже... что со мной, бл*ть, не так? Я видела его без верхней одежды и раньше, но сейчас... было в этом что-то другое. Может, дело было в тёплом, приглушенном свете, что падал сбоку, скользил по коже, выхватывая из тени каждую линию: грудь, плечи, живот, каждое движение под поверхностью. Его тело было создано не просто для силы... оно дышало ею, в нём чувствовалась какая-то природная мощь, неукротимая, спокойная, будто океан перед бурей.

Боже, ну зачем ему вообще раздеваться вот так? Без предупреждения? Просто раз и передо мной эта чёртова античная скульптура в человеческом обличье. Я даже не сразу поняла, что снова задержала дыхание, а когда поняла, стало уже поздно.

Его тело... конечно, я еще в первую нашу встречу успела разглядеть эту усладу для глаз, но каждый раз как в первый. Да я в жизни не видела ничего подобного. Ни в журналах, ни в фильмах, ни даже в учебниках по анатомии (а я, между прочим, медик!). Каждый мускул, как под лупой. Спина широкая, грудь с этой тонкой порослью волос, что выглядела абсолютно безупречно. А пресс... ну, скажем так, я могла бы считать его кубики, если бы не боялась, что язык отвалится от сухости, а задница не слипнется (или слипнется).

Я чуть не рассмеялась, но от смеха остался лишь судорожный выдох. Надо было отвернуться, надо было хоть притвориться, что мне всё равно. Но я просто стояла, закусив нижнюю губу, и чувствовала, как внутри всё плавится от жара.

Он наклонился, копаясь в сумке, не глядя на меня и это, почему-то, было ещё хуже. Потому что я могла облизывать его взглядом, сколько хотела. Потому что он не знал, не видел, а я позволяла себе следить за тем, как напрягаются его плечи, как тянется кожа на спине, как тяжело поднимается грудь, когда он дышит.

И вот я уже собираюсь отвернуться, быть приличной девушкой, но тут взгляд падает чуть ниже... и всё.

Розовые.

Соски.

Самые чёртовы розовые соски, какие я только видела.

Пиздец.

И, клянусь всем, что свято, в голове всплыла та самая идиотская байка с медицинского факультета — будто у мужчин цвет... головки полового члена и самого достоинства совпадает с цветом сосков.

И я стою, как идиотка, пялюсь, вспоминаю эту чушь и думаю: «Эви, нет. Просто нет. Не смей. Даже не начинай». Но, разумеется, начинаю. Я с придыханием закусила губу, и уставилась, как загипнотизированная. Черт, я не знаю, сколько еще я смогу удерживать эту дистанцию между нами. Боюсь, что в какой-то момент просто сорвусь и пошлю все свои принципы к чертовой прабабушке и сама продолжу то, что мы так и не закончили в машине.

Он был воплощением спокойствия, а я ходячей катастрофой в обличии женщины.

Хотелось заорать на себя: «Эвелин, ты врач, а не голодная по мужчинам студентка, возьми себя в руки!» Но всё, что я смогла сделать, так это стоять, раскрасневшись, и думать, что этот мужчина буквально физическое доказательство того, что Бог создавал людей в хорошем настроении.

А потом он натянул чёрную толстовку, и я, честно говоря, чуть не выдохнула с облегчением. Правда, облегчение длилось ровно три секунды, потому что ткань всё равно обтянула его тело так, что там всё ещё было видно. И теперь я просто стояла, притворяясь, что рассматриваю потолок, пока внутри звучала паническая сирена: «Не смотри. Не думай. Не фантазируй. Особенно о розовых сосках. Всё, забудь. Забудь. Забу...»

Себастьян подошёл так близко, что воздух между нами будто сжался до плотной, вибрирующей материи, от которой становилось невозможно дышать. Я инстинктивно начала отступать, шаг за шагом, пока не почувствовала спиной холод стены, абсолютно бесполезное укрытие, за которым уже некуда было отступать. Сердце билось где-то в горле, грудь вздымалась слишком часто, а лёгкие будто перестали слушаться, наполняясь жаром вместо воздуха.

Он двигался медленно, размеренно, с той опасной уверенностью, от которой по коже бежали мурашки. В каждом его шаге было что-то хищное, выверенное, как у зверя, знающего, что добыча уже не сбежит. Себастьян возвышался надо мной, и всё же в его приближении не было агрессии, только это странное, почти гипнотическое притяжение, от которого я не могла отвести взгляд.

Когда он остановился вплотную, мне пришлось задрать голову, чтобы встретиться с его глазами. Серые, как всегда... но не просто серые. Я знала их оттенки, научилась их различать, как учатся читать небо перед бурей. Когда он спокоен — они будто пронизаны светом, прозрачные, как лёд на утреннем солнце. Когда раздражён — цвет становится стальным, холодным, будто в глубине вспыхивает лезвие, но сейчас... сейчас они были почти темными. Не от тьмы, а от жара, от какого-то безмолвного напряжения, в котором смешались сдержанность, желание и эта его вечная внутренняя буря.

Мне нравилось смотреть в них, не просто нравилось, я ловила себя на том, что хочу раствориться в этом взгляде, остаться там, где нет ни страхов, ни слов, только густой, почти электрический воздух между нами. Иногда я думала, что могла бы изучать его глаза так же долго, как анатомический атлас — запоминать каждый оттенок, каждый перелив. Серый с каплей синего, когда он смеялся. Серый с тенью графита, когда был сосредоточен. И вот этот глубокий, почти грозовой, когда он был зол... или возбужден.

Я почувствовала, как его ладонь осторожно, но по-собственнически легла мне на талию, с тем властным спокойствием, от которого внутри всё сжималось в один ком. Его пальцы слегка надавили, притянули ближе, и между нами больше не осталось воздуха, только тепло, смешанное дыхание и этот гулкий стук пульса в висках.

Он наклонился, и я услышала его низкий, бархатный, почти рычащий голос, где-то у самого уха:

— Не поедай меня глазами так откровенно, ангел.

Горячее дыхание обожгло кожу, и от этого тихого шепота внутри будто что-то сорвалось с цепи. Он мазнул носом по моей шее, едва заметно, и от этого движения по телу пробежал ток, как будто кто-то пустил электричество прямо в позвоночник. Я судорожно втянула воздух, язык сам собой провёл по губам, и, чтобы не застонать, я прикусила нижнюю губу слишком сильно и до боли.

А потом его вторая рука нашла мою. Тёплая, широкая ладонь обхватила мои пальцы, и, не спеша, переплела их с моими, будто он не просто касался, а заявлял право. Всё в этом движении было одновременно нежным и пугающе уверенным, как будто он знал, что я не отступлю.

И он бы прав. Я не отступила.

Просто стояла, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как между нами сгущается что-то слишком настоящее, слишком живое, чтобы его можно было назвать просто влечением.

Это было больше.

Опаснее.

И я, чёрт возьми, знала, что всё это закончится бедой. Но в тот момент не могла, нет, я просто не хотела останавливаться.

Он наклонился так близко, что я почувствовала, как его дыхание скользнуло по моей коже, такое горячее, влажное и тяжелое, пропитанное тем неуловимым запахом, который я уже начинала узнавать на ощупь, вслепую и почти безошибочно. Сердце неровно и сбивчиво билось где-то в груди, как у пойманной птицы, и я вдруг поняла, что не могу, нет, я не хочу делать ни шагу назад.

Когда его лицо оказалось в считанных сантиметрах от моего, я почти не дышала. Всё внутри словно застыло, расплавилось, превратилось в одно лишь ожидание. Он должен был поцеловать меня, и я знала, что хочу этого до дрожи в ногах, до судорог, до того, что разум в панике шептал «нет», а тело уже тихо, упрямо отвечало «да». Я вспомнила тот прошлый раз, тот момент, когда могла, но отступила, спряталась за принципы, за свои выдуманные стены, за всё то, что делало вид, будто я не хочу открывать свое сердце, или хотеть кого-то. Тогда я убеждала себя, что это правильно, а сейчас, пусть катятся к чёрту все эти правила, все эти принципы, весь этот самообман.

Его взгляд упал на мои губы, и я ощутила, как они сами собой чуть приоткрылись, как дыхание стало короче, будто я готова принять его, впустить.

Я уже закрыла глаза, ожидая этого касания, и в тот самый миг, когда сердце сжалось в последнем предвкушении, он остановился.

Не остранился, а просто завис в каком-то мучительно сладком сантиметре от моих губ, так близко, что я чувствовала, как дрожит его дыхание, как тёплый воздух касается моей кожи, как тонко, почти болезненно натянулась между нами невидимая нить.

А потом... он всё-таки поцеловал. Но не туда, где я ждала. Его губы легко и невыносимо нежно едва коснулись уголка моих губ, как будто он специально дразнил, испытывал, проверял, сколько еще я выдержу, прежде чем сломаюсь. Этот короткий, обманчиво невинный поцелуй вспыхнул во мне пожаром.

А затем он, как будто играя с моими нервами, опустил голову чуть ниже и горячо поцеловал меня в шею. Так, что у меня вырвался тихий, почти нечаянный стон. Он длился меньше секунды, но эта секунда растянулась до бесконечности, пока его губы мягко касались моей кожи, но с таким внутренним голодом, что я едва устояла на ногах.

И вдруг всё закончилось.

Он отстранился, будто ничего не произошло, оставив меня с этим звоном в ушах, с пересохшими губами, с возбуждением и ноющим клитором, который все еще требовал продолжения. Я медленно открыла глаза, всё вокруг будто размывалось, кроме него. Себастьян стоял напротив, дышал чуть тяжелее обычного, но уже снова был собранным, спокойным, холодным. Только взгляд выдавал, что и для него это не было просто игрой.

Я не смогла сдержать удивлённого взгляда, не веря, что он мог оборвать это на полувздохе. Он поймал мой взгляд, и в его глазах мелькнула знакомая усмешка, но вовсе не грубая и не издевательская, а тихая, почти ленивая, которая была только у него.

— Дистанция, ангел, помнишь? — произнес он тихо, так, будто каждое слово скользнуло по моей коже.

И всё.

Он просто вышел за дверь, оставив меня с раскаленной кожей, с тянущим от возбуждения низом живота, с бешено колотящимся сердцем и с чувством, будто я стою посреди пожара, в котором горю сама.

А его фраза все еще звенела в голове... «дистанция», она звучала как насмешка, как пощечина, и что самое главное, как напоминание о том, что я сама провела ее между нами.