Глава 12. Утро и личные страхи

Плей-лист главы:The Storm — Asiah

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈Эвелин

Я так давно не была дома.

Сон отпускал меня неохотно, как теплая ванна, из которой не хочется выныривать. Я будто плыла сквозь мягкую дремоту, и только постепенно до меня начало доходить, что мне слишком уютно и слишком тепло для того, чтобы это было случайностью.

Мне снилось, что я словно снова оказалась в Вермонте, в том самом доме, где стены пахли соснами и горячим хлебом, а по утрам в окна врывался свет, такой густой и золотой, будто его можно было зачерпнуть ладонями. Я шла по скрипучему деревянному полу, босиком, чувствуя холод дерева под ступнями, и слышала за окном крики птиц. Отец сидел на крыльце с чашкой кофе, вечно нахмуренный, но спокойный, и я улыбалась ему так, как умела только там, в том доме. На столе блестел кувшин с янтарным кленовым сиропом, густым, как жидкое золото, а рядом лежала стопка блинов. Они были такие пышные и домашние, что запах от них заполнил весь сон.

А еще мне снилась мама... Она смеялась, её волосы сверкали на солнце, и казалось, будто родной Вермонт раскрывался только через неё, в её голосе, в её движениях, в её улыбке.

Но всё это постепенно стало растворяться, как краски под дождём. Свет тускнел, смех затихал, и я почувствовала, как что-то другое затягивает меня к себе, но не холод, а наоборот, тепло, такое обволакивающее, что я не сразу поняла: я больше не во сне.

Я медленно, очень медленно выплывала из дремоты, совсем не спеша. Тело моё было закутано в уютный и теплый кокон, в котором не существовало ни тревоги, ни страха, ни усталости. Я лишь глубже уткнулась лицом туда, где пахло пряно, терпко и совершенно чуждо моему дому, но от этого не менее родственно.

Мир вокруг казался слишком тихим, никаких привычных звуков, кроме чьего-то глубокого, размеренного дыхания. Я все еще цеплялась за сон, не открывала глаза, позволяя себе роскошь — просто нежиться, просто тонуть в этой редкой безопасности. Казалось, будто весь мир остановился, будто все дороги и ошибки остались далеко, а я здесь, в тепле, в чем-то невообразимо крепком и надежном, что держало меня ближе, чем могла держать сама жизнь.

Я забыла, где нахожусь, забыла, почему я здесь. Забыла, что за стенами машины ночь, опасность и холод. На какое-то время всё это перестало существовать, и я позволила себе впервые за долгое время быть слабой и доверчивой. Я то снова проваливалась в тепло и темноту, то выныривала ближе к реальности.

Я шевельнулась, чувствуя, как что-то тяжелое и горячее прижимает меня к себе. Мягкое движение воздуха, будто легкий ветерок, скользнуло над моим виском, и только тогда я осознала: я лежала, уткнувшись щекой в чью-то грудь. В его грудь.

Сначала мой сонный мозг уловил запах. Тёплый, терпкий, с металлической ноткой оружейного масла и чем-то ещё, чем-то сугубо мужским, плотным и успокаивающим. Я вдыхала его и никак не могла понять, сон это или нет. Затем пришло ощущение. Меня будто заключили в невидимую броню: жаркая стена подо мной, которая дышала вместе со мной. Что-то тяжёлое и живое обвивало мою талию, прижимая к себе так плотно, что в груди от этого возникала непривычное чувство, как будто весь мир перестал существовать.

Я открыла глаза и долго не могла сообразить, где нахожусь. Боковое стекло машины, полоска малиново-оранжевого рассветного света, сквозящая через щель в шторке, а затем его широкая грудь, куда я уткнулась щекой. Твердая, горячая, словно излучающая собственное солнце. Под ладонью ткань водолазки, натянутая на мышцы, и под ней гулкое биение сердца. Я слышала его так ясно, будто это было мое собственное сердце.

Кёниг спал. Или, по крайней мере, делал вид, что спит. Его подбородок тяжело покоился у меня на макушке, а пальцы на талии прижимали меня крепко, почти властно, словно я могла исчезнуть, если он чуть ослабит хватку. Он держал меня так, словно я принадлежала ему.

Я замерла. Внутри всё сжалось от осознания того, насколько мы близки. Стоило мне чуть приподнять голову, и мои губы коснулись бы его шеи. Стоило ему чуть сильнее прижать меня и я растворилась бы в этом жаре без остатка.

В груди закололо от странного, непривычного чувства — смесь тревоги и чего-то очень мягкого, тянущегося, почти сладкого. Я сжала пальцы в его футболке, совсем слегка. И в тот миг поняла, что впервые за долгое время мне было... спокойно. Я не думала о прошлом, о страхах, о том, что будет дальше. Я просто дышала вместе с ним. Просто была.

Веки снова потяжелели, но я всё равно сопротивлялась сну, боясь потерять это ощущение тепла и защищенности, которое было чужим и невозможным... но таким реальным.

Тогда я подняла взгляд и застыла. Кениг не спал. Его глаза были открыты, спокойные, как глубокая вода, и в них не было ни смущения, ни осуждения. Только ровная, молчаливая тишина и что-то ещё, что я не сразу решилась назвать. Его лицо было расслабленным, и этот взгляд держал меня крепче его рук.

Я задержала дыхание, не зная, что делать, отодвинуться или остаться, сделать вид, что всё в порядке, или признать, что это уже слишком. Его глаза смотрели прямо в мои, спокойно, не мигая, будто он ждал, когда я сама приму решение, но решение, похоже, он принял за меня.

— Morgen, kleine... — его голос прозвучал низко, хрипловато, будто он только что проснулся, но каждое слово обрушилось на меня, как камень в воду, разошлось по телу дрожью.

Я не знала немецкого, но смысл этого слова угадала сразу, и оттого оно пронзило ещё сильнее.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но в горле вдруг пересохло. Его рука чуть сильнее сжала мою талию, притягивая ближе, и он тихо добавил, едва слышно, почти касаясь губами моих волос:

— Ты слишком сладко спала, ich konnte dich nicht wecken...

Я моргнула, растерянная, чувствуя, как щеки предательски вспыхнули. Я не поняла всей фразы, но догадалась о главном — он смотрел на меня, пока я спала. Долго. И, судя по его голосу, ему это нравилось.

Сердце заколотилось так сильно, что мне показалось, он тоже это чувствует. Я резко отвела взгляд в сторону, будто прячась, но его грудь оставалась у самого моего лица, и спрятаться было негде.

— Я... — выдохнула я хрипло. — Я ничего не понимаю, что ты говоришь.

Он усмехнулся так мягко, что от этой улыбки меня пробрала дрожь сильнее, чем от любого холода.

— Понимаешь больше, чем думаешь, — произнёс он и снова притянул меня ближе, будто разговор был окончен.

Я вцепилась пальцами в ткань его футболки, не смея пошевелиться, и вдруг поняла: мне страшно не от того, что я не понимаю слов. Мне страшно от того, что я понимаю всё остальное.

Я всё ещё пыталась убедить себя, что могу просто лежать тихо, не двигаясь, будто так ситуация сама собой растворится, но именно это бездействие и выдало меня. Мое тело словно само выбрало, как устроиться, и только сейчас я осознала, насколько мы близки. Моя нога оказалась закинута на его бедро, так естественно, будто я всегда спала так, а его рука лежала по-хозяйски у меня на бедре, чуть выше колена, и от этого простого прикосновения у меня внутри будто вспыхнул огонь, который я изо всех сил пыталась скрыть.

Я замерла, надеясь, что он не обратит внимания, что всё это можно будет списать на случайность, на сон, на удобство, на что угодно, только не на то, что происходило на самом деле. Но его пальцы лениво сжали мою ногу чуть крепче, будто он хотел убедиться, что я никуда не двинусь, и низкий голос нарушил тишину.

— Weißt du, kleine... — начал он тихо, почти насмешливо. — Ты же не хотела делиться со мной пледом.

Я вздрогнула и подняла на него глаза, и он смотрел на меня с такой спокойной уверенностью, будто заранее знал, что этим добьется моего смущения.

— А если бы я знал, — его голос стал чуть ниже, а пальцы лениво прочертили линию по моему бедру. — Что ты не хотела делиться пледом только ради того, чтобы поделиться... этим, — он слегка потянул меня ближе, и я ощутила, как между нами не осталось ни малейшей дистанции. — То, glaube mir, этот плед мне был бы совсем не нужен.

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова не шли. Горло пересохло, сердце колотилось так, что каждое его биение будто ударяло прямо в его грудь, прижатую к моей щеке. Я не знала, что делать — оттолкнуть его, сказать что-нибудь язвительное, или сделать вид, что не поняла намека. Но тело моё предало меня раньше, чем мозг успел среагировать: я не отстранилась.

Я, бл*ть, осталась лежать.

Я заставила себя вдохнуть глубже, медленно, чтобы хоть как-то усмирить дрожь, разлившуюся по всему телу. Слова застревали в горле, но молчать было опаснее, чем рискнуть.

— Вот ещё, — хрипловато фыркнула я и выдохнула. — Не приписывай мне того, чего я не говорила. Я просто... не хотела, не хотела делить его с тобой. Он мой.

Я хотела, чтобы это прозвучало дерзко, колко, но в голосе всё равно проскользнула дрожь, и я знала, он её услышал. Его губы изогнулись в лёгкой усмешке, слишком спокойной для того жара, который он излучал.

— Dein, — повторил он тихо, с тем немецким акцентом, от которого у меня пробежали мурашки. — Плед твой, но смотри, kleine... — его ладонь лениво скользнула чуть выше, сжала бедро так, что дыхание перехватило. — А это тепло — моё.

Я захлебнулась воздухом, замерла, прикусывая губу, чтобы не выдать ни единого звука, и уткнулась лбом в его грудь, будто могла спрятаться там от самой себя. Сердце бешено стучало, а его грудь под щекой поднималась спокойно и размеренно, как будто он всё контролировал, и меня, и этот миг, и даже мой собственный страх.

— Ты... — прошептала я, собирая остатки воли. — Ты слишком уверен в себе.

— Nein, — ответил он так же тихо, почти касаясь губами моей макушки. — Просто я чувствую, как ты дрожишь.

Я почувствовала, как всё моё тело наливается жаром, словно кровь стала тяжелее и быстрее. Его рука лежала на моём бедре слишком уверенно, его дыхание касалось моих волос слишком близко, и я знала, что если не отодвинусь сейчас, то уже не смогу сделать этого после.

Собравшись, я чуть дёрнулась, пытаясь высвободиться, но его пальцы крепче сомкнулись, не причиняя боли, но не оставляя и шанса.

— Nicht bewegen... — его голос прозвучал низко, хрипловато, и это пронзило меня сильнее любого приказа.

— Отпусти, — выдохнула я, упрямо, но снова дёрнулась.

И в тот момент он издал звук, которого я не ожидала — глухой, глубокий и хриплый стон, будто сорвавшийся случайно. Я застыла, сердце ухнуло вниз, и горячая волна желания накрыла меня с головой.

— Что... — прошептала я, приподняв голову. — Что случилось?

Он повернул ко мне лицо, и в его глазах, до этого спокойных и тяжёлых, теперь вспыхнул огонёк, слишком откровенный и слишком живой. Усмешка тронула уголки его губ.

— Случилось утро.

Я нахмурилась, сбитая с толку, и спросила:

— Что ещё за «утро»?

Он слегка приподнял бровь, глядя прямо в мои глаза, и усмешка стала шире, теплее и опаснее.

— Ну... скажем так, проснулись не только мы с тобой.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам так резко, что стало трудно дышать. И в этот миг его взгляд изменился — в нём появился игривый, опасный огонёк возбуждения, будто он нарочно наслаждался тем, как меня ошарашили его слова.

Я не знала, что ответить. Моё тело выдало меня раньше, чем язык смог придумать оправдание: я осталась прижатой к нему, чувствуя каждую деталь, каждую внушительную выпуклость того, что он имел в виду.

Я прикусила губу сильнее, словно пытаясь удержать дыхание, которое вдруг стало слишком частым и горячим, и в груди неприятно сладко защемило, когда я поняла, что сама себя загнала в ловушку. Стоило лишь одному невинному, почти легкому движению моего колена по его телу ниже пояса, превратиться в игру, как его тело ответило мгновенно, так властно и сильно, что у меня будто закружилась голова. Я не ожидала увидеть, как его глаза закатятся, как по его горлу сорвётся этот глухой, протяжный, почти болезненно-сладостный стон, а хрипота, предупреждение, и что-то столь откровенно мужское, что во мне самой вспыхнуло пламя, разгорающееся всё ярче, пока он, медленно повернув голову ко мне, не произнёс низким голосом слова, от которых у меня по коже пробежали дрожащие искры.

— Если еще раз так сделаешь, я не стану играть в джентльмена, и продолжу то, на чём мы остановились в прошлый раз.

И я не знала, то ли это угроза, то ли обещание, то ли искушение, в котором звучало слишком много опасного, слишком много того, что можно потерять и к чему нельзя прикасаться, но пальцы сами собой предали меня, будто послушные чужой воле. Моя ладонь скользнула по его груди, ощутила под тонкой тканью силу туго собранных и напряженных мышц, упругое тепло живого тела, этот ритм, который бился навстречу мне и одновременно отталкивал, и в тот же миг он посмотрел на меня так, словно я перешла невидимую черту. Его глаза сверкнули хищно, мгновенно, и я, затаив дыхание, увидела, как глубже, за этой холодной сталью серого, вспыхнуло другое, такое темное, голодное, и в то же время завораживающее, словно он сам не до конца контролировал то, что рвалось наружу.

И я вдруг поняла, что играю с огнём, и, быть может, именно это и тянуло меня к нему сильнее, чем стоило бы, именно это заставляло меня забывать про здравый смысл и слушать только бешеный стук собственного сердца. Словно оно всегда знало, что рядом с ним я перестану быть осторожной, превращусь в уязвимую, дрожащую, но вместе с тем дерзкую и жаждущую девушку, готовую сорваться в пропасть, лишь бы ощутить этот взгляд, это дыхание рядом, этот жар, который грозил поглотить меня всю без остатка.

Я не знала, что на меня нашло, но слова сорвались с губ быстрее, чем я успела подумать, и, прикусывая губу, я выдохнула едва слышно, почти в шёпот, но всё же достаточно отчетливо:

— И как мне теперь... решить эту проблему?

Я увидела, как он разомкнул глаза, медленно, с той ленивой опасностью, от которой у меня по спине пробежали мурашки. Взгляд, тяжелый и красноречивый, впился в меня так, будто он прочёл во мне каждую мысль, каждое дрожащее сомнение. Серые, как грозовые тучи, глаза прищурились, в них мелькнуло что-то дьявольски-игривое, и на его губах появилась усмешка, такая, от которой мое сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Что? — протянул он глухо, с той удивлённой хрипотцой, которая больше походила на отклик хищника, застигнутого врасплох добычей, но внезапно осознавшего, что всё это время именно добыча управляла игрой. — Ты правда хочешь помочь мне с этой проблемой?

Я чертыхнулась про себя, ощутив, как жар мгновенно опалил лицо, и, поспешно опустив глаза, пробормотала с натянутым смешком, пытаясь хоть как-то замаскировать собственное смятение:

— Нет-нет, я... совсем не это имела в виду. Господи, какая же я идиотка, — я вскинула голову и уже громче, стараясь вернуть себе лёгкость, добавила. — Я имела в виду, что мне нужно слезть с тебя. Ну... и вообще, нам надо ехать, пока нас не нашли окончательно.

Он не двинулся, не отстранился, только усмехнулся шире, и в этой усмешке было больше опасного веселья, чем простого согласия.

— Вот как, — сказал он, и голос его прозвучал так, будто он вовсе не спешил отпускать меня и давал понять, что услышал истинный подтекст гораздо раньше, чем я попыталась его спрятать. — Значит, «проблема» решается тем, что ты просто уходишь. Интересный метод, детка, — его рука, лежащая на моей пояснице сдвинулась ниже на сантиметр, я сглотнула.

Я нахмурилась, чувствуя, как меня снова предает собственное тело, дрожь в пальцах, рваное дыхание, сердце, бьющееся быстрее всякой логики, и, набрав в лёгкие побольше воздуха, я почти вызывающе ответила:

— Иногда свалить — это единственное правильное решение. Особенно когда рядом тот, кто слишком уверен, что я не смогу удержаться.

Его глаза вспыхнули чуть ярче, и я поняла, что вместо того, чтобы закрыть тему, я только сильнее подлила масла в огонь.

Он не торопился отпускать меня, напротив, с ленивым удовлетворением словно дразнил, скользя пальцами по моему бедру так, будто изучал каждую клеточку, и в его взгляде не было даже намека на стеснение, только откровенное, наглое удовольствие. И когда я, покраснев и пытаясь сохранить лицо, пробормотала что-то о том, что нам пора ехать и хватит этих глупостей, он усмехнулся, наклонился ближе, так что его сонный утренний голос стал низким и опасно интимным, и хрипло, с насмешливой тягучестью выдал:

— Знаешь, маленький доктор... как бы тебе ни хотелось помочь мне с этой... утренней «проблемой», я слишком дорожу собственным чл... честью, чтобы позволить тебе заняться этим. Представь, будет ведь обидно, если мой лучший солдат вдруг потеряет форму на поле боя.

Он сказал это с той наглой мужской усмешкой, в которой слышалось не только издевательство, но и абсолютно бесстыдная гордость самим собой. Его слова ударили по мне сильнее, чем я ожидала, и щеки мгновенно вспыхнули от злости, как будто к ним поднесли раскалённое железо. Я вскинула голову, возмущённо уставившись на него. Глаза сузились, дыхание стало резким, и вся я внутри кипела от гнева, от бессилия и от того, что он слишком легко ставил меня в неловкое положение, наслаждаясь каждым моим всплеском.

— Ты... ты просто засранец! — выдохнула я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как в груди поднимается яростное пламя. — Уродливый самодовольный громила!

И, собрав всю силу, что была, я вырвалась из его хватки, оттолкнула его руку и, пыхтя и задыхаясь от злости, села прямо, тут же выбираясь из его слишком крепких объятий. Сердце бешено колотилось, пальцы дрожали, я буквально прожигала его взглядом, но он... он не сделал ни малейшей попытки меня удержать.

Я, злобно поджав губы, соскользнула на переднее сиденье, так резко, что плед сполз с плеча и упал куда-то на пол, а в груди всё ещё гремела буря от унижения и злости.

А за спиной раздался его смех. Громкий, низкий, заразительный, такой, что от него по коже побежали мурашки, потому что в этом смехе звучала откровенная издевка от того, что он снова сумел вывести меня из себя. И, чёрт возьми, в этом смехе было слишком много сексуального, слишком много того, что заставляло меня сжимать колени ещё крепче, потому что вместо того чтобы ненавидеть его за это, я чувствовала, как каждая клетка моего тела предательски откликается на его дерзость.

Я только успела плюхнуться на переднее сиденье, демонстративно хлопнув дверцей бардачка, словно хотела этим звуком поставить жирную точку в нашем нелепом утреннем фарсе, как за спиной раздался его ленивый, хрипловатый голос, наполненный всё той же едкой насмешкой:

— Уродливый? — он будто смаковал само слово, растягивая его, а потом с тихим смешком добавил: — Интересно... раньше у меня складывалось впечатление, что тебе так не казалось.

Я резко обернулась, глаза метнули в его сторону молнии, но он лежал развалившись в багажном отделении, подперев голову рукой и глядя на меня так спокойно и нагло, будто всё происходящее было его маленьким спектаклем.

— Ты вообще... — начала я, намереваясь осадить его, но он, как всегда, перебил меня, вбивая слова точно в цель.

— Хочешь, напомню? — его голос стал низким, тягучим, и на губах заиграла усмешка. — В тот раз, на Форпосте, когда ты думала, что я не замечаю, как твои глаза бродят по моему телу... или, может быть, когда ты «совершенно случайно» задержала ладонь на моей груди чуть дольше, чем требовалось?

— Это... это неправда! — я почти выкрикнула, но голос предательски дрогнул, и щёки вспыхнули, словно я сама тем самым выдала себя.

Он усмехнулся шире, глаза сверкнули стальным светом, в них появилось то самое игривое хищное выражение, от которого у меня перехватывало дыхание.

— Неправда? — протянул он, чуть приподнявшись и опираясь на локоть, его огромная фигура в полумраке салона казалась ещё более угрожающей и чарующей одновременно. — Тогда зачем ты так внимательно считала каждую мышцу на моём животе? Или это у тебя тоже был профессиональный интерес, чисто врачебный осмотр?

— Ты... ты...! — я едва нашла слова, чувствуя, как злюсь на него и на себя вдвойне, потому что он попадал прямо в самое сердце, вытаскивал наружу всё то, что я тщетно пыталась скрыть.

А он, словно видя, как я задыхаюсь от собственной ярости и смущения, тихо рассмеялся снова, да так низко и интимно, что этот смех ударил мне в живот сильнее любого его слова, потому что он слишком хорошо знал, как заставить меня гореть.

Я сидела, отвернувшись к лобовому стеклу, сгорбившись, пытаясь хоть как-то успокоиться, и тихо выдохнула, но смех за спиной продолжал преследовать меня, вибрируя в воздухе, будто он нарочно оставлял во мне этот след. Я сжала кулаки, просто нужно было за что-то ухватиться, иначе я либо придушила бы его, либо... сделала что-то ещё более глупое.

— Ты слишком высокого о себе мнения, — процедила я, стараясь, чтобы голос звучал холодно, хотя сама прекрасно слышала, как дрожит каждая буква. — Думаешь, что любая женщина потеряет голову, едва увидит твои мышцы?

— Любая — нет, — спокойно парировал он, лениво перекатываясь на бок и продолжая смотреть на меня сзади, будто через стекло между нами не было никакой преграды. — Но ты — да.

Я резко повернулась, готовая швырнуть в него всю свою ярость, но он даже не дал мне шанса.

— Или хочешь, я напомню? — он чуть наклонил голову, глаза сузились, а усмешка стала почти хищной. — Тот момент, когда я снял броню, и ты буквально пожирала взглядом мои плечи?

— Я... я осматривала рану! — возмущённо выпалила я, чувствуя, как всё моё лицо горит.

— Aha, sicher, — кивнул он, изображая полное согласие, и даже поднял ладонь, будто подтверждая мои слова. — Ты просто очень внимательный врач... особенно когда дело касается моих шрамов и... не только.

— Ты мерзавец, — прошипела я, уже не в силах подобрать ничего умнее, и в отчаянии отвернулась вперёд, лишь бы не видеть его довольное лицо.

Но даже не видя, я слышала, как он усмехается, как в его горле рождается тот низкий, вибрирующий смех, от которого каждая клеточка моего тела отзывалась предательским откликом.

— Weißt du, kleine, — произнёс он мягко, почти нежно, но от этого только хуже. — Ты можешь злиться, можешь убегать на переднее сиденье, можешь пыхтеть, как маленькая фурия... но я-то помню, как ты сама прижималась ко мне этой ночью. И знаешь что? — он сделал паузу, и в этой тишине я буквально кожей ощутила, как он улыбается. — Мне это понравилось.

Я вжалась в спинку сиденья, закусила губу и закрыла глаза, пытаясь дышать ровнее, но всё, чего я добилась, так это осознания, что каждое его слово проникает в меня глубже, чем хотелось бы. И этого нельзя было допустить.

Я резко распахнула дверцу, воздух ударил в лицо прохладой, но не успела я выставить ногу наружу, как чья-то огромная ладонь сомкнулась на моём запястье. Его хватка была крепкой, но не грубой, словно он удерживал меня не силой, а железной уверенностью, что я всё равно не уйду.

— Nicht nötig, — тихо сказал он, и я невольно повернулась к нему.

Он смотрел прямо в глаза, в упор, так близко, что мне показалось, если я вдохну чуть глубже, то почувствую вкус его дыхания. Серые, тяжёлые, как небо перед грозой, глаза прожигали меня насквозь, лишая всякого шанса солгать.

— Почему ты отрицаешь очевидное? — его голос звучал ровно, но в нем таилась та опасная открытость, от которой всё во мне сжималось в комок. — Ты думаешь, я не вижу?

Я попыталась выдернуть руку, но он чуть сильнее сжал мои пальцы, удерживая.

— Я вижу, как тебя тянет ко мне, — продолжил он, и каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — Я вижу твоё возбуждение. Вижу желание, которое ты прячешь под злостью.

Моё дыхание сбилось, горло пересохло, но я не могла отвести взгляд.

— Ты думаешь, я не замечаю? — он склонился чуть ближе, и его губы почти коснулись моей щеки. — Каждый раз, когда я дразню тебя... ты сжимаешь свои красивые бедра так сладко, что у меня перехватывает дыхание и сводит челюсть.

Я зажмурилась, будто от этого можно было спрятаться. Но его слова разливались по мне огнём, расползались по каждой клеточке кожи, обнажая меня сильнее, чем его руки.

— Даже злясь, — прошептал он прямо мне в волосы. — Ты наслаждаешься этим. И тебе это чертовски нравится.

Я открыла глаза и посмотрела на него и в тот миг знала, что ненавижу его за то, что он прав, и ещё сильнее ненавижу себя за то, что во мне вспыхнуло это жгучее, запретное признание.

Я вдруг услышала свой голос, и он прозвучал чужим, колким, будто я выстрелила, чтобы остановить его напор, хотя сама знала, что сделала хуже. Слова вырвались из меня быстрее, чем я успела их взвесить — колкие, острые, как острый тактический нож, потому что мне нужно было заставить его почувствовать то, что чувствовала я.

— Ты ошибаешься, Кениг, — вырвалось из меня резче, чем я хотела, и я даже не смогла смягчить взгляд. — Мне вовсе не нравится... всё это. Ты просто навязываешь мне то, чего нет. Ты чуть не убил меня, ты направлял на меня оружие как на мишень, твоё решение отняло у меня то хрупкое, что ещё оставалось внутри, и теперь я вынуждена скрываться с человеком, которого знаю только по... черт, да я даже твоего имени настоящего не знаю, — я говорила быстро, и в каждом слове было столько обиды и горечи, что оно должно было больно ударить, потому что я специально хотела уколоть его поглубже, показать, что рана не только на теле.

Я увидела, как его лицо изменилось буквально мгновенно, будто кто-то потушил огонь в его глазах, оставив только холодный стальной блеск. Легкая полуулыбка исчезла, и в этом молчании я впервые ощутила, насколько тяжелым может быть воздух между двумя людьми, когда слова режут острее ножа. Я заметила, как в его глазах пробежала та самая усталость, которую я уже знала слишком хорошо, но теперь в ней поселилось разочарование, но не к себе, и не обязательно ко мне, скорее к тому факту, что мои слова ранили его иначе, чем он ожидал, и он в этот миг выглядел совсем не как шутник, а как человек, солдат, который умеет прятать свои раны под броней.

Его пальцы разжались, и моя рука оказалась свободной. Он отвёл взгляд, будто я перестала представлять для него интерес, и это отчего-то кольнуло сильнее, чем его прежняя дерзкая насмешка.

— Verstanden, — коротко бросил он, голос стал сухим, чужим, в нем не осталось и тени прежнего тепла. — Через двадцать минут выдвигаемся. У тебя есть время привести себя в порядок.

Он вышел из машины и направился к реке.

Я прикусила губу так сильно, что на мгновение почувствовала металлический привкус крови, и думала про себя, что, может быть, так лучше — держать дистанцию, не подпускать то, что меня в нём так манит, не позволять себе чувствовать, потому что желание — это роскошь, которую мне теперь нельзя себе позволять. Лучше держать дистанцию, как бы он мне не нравился, как бы я не хотела снова поцеловать его, как бы не трепетало то место, где его рука лишь миг назад держала мою талию.

Но даже, закрыв глаза и сжав кулаки, я не могла прогнать из груди предательское ощущение: не холодный страх, а сладкая, горькая тяга, которая шевелилась под словесной бронёй моего стыда за свою жестокость, и я понимала, что этот выбор — держать дистанцию — мне даётся с таким трудом, что каждое движение в эту сторону оставляет во мне свежий след, от которого горит всё сильнее.

Я заставила себя кивнуть своим мыслям, потому что сказать, что я хочу остаться, было бы слишком больно и слишком опасно. В голове наперебой роились противоречивые мысли: пусть будет так, пусть будет эта чертова дистанция, даже если каждое ее слово будто вырывает у меня кусок, даже если мне хочется его прикосновений, — лучше не подпускать ни к себе, ни к сердцу того, с кем нас потом разведет жизнь, кого я снова могу потерять. Потому что вторая рана от потери будет еще больнее.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈Кениг

Я забыл.

Забыл, черт возьми, кто я и кто она, принял желаемое за действительное, и теперь стою здесь, у реки, глубоко дыша холодным воздухом, который рвется в легкие, обжигает горло и каким-то странным образом одновременно успокаивает и раздирает изнутри, потому что мне кажется, что всё вышло из-под контроля, и я не знаю, где та грань между игрой и реальностью, между властью и собственным бессилием. Я хотел лишь поддеть девчонку, посмотреть на реакцию, на искру, которая мелькнёт в глазах, когда я буду говорить правду о её реакции, о том, что она не умеет прятать желания, которые сама себе запрещает, о том, как красиво дрожат ее пухлые, розовые губы и как наверняка сжимается и пульсирует ее киска и поддаются бедра, когда я аккуратно, почти невинно дразню её.

Мне нравилось. Чёрт возьми, мне нравилось видеть этот огонь, эту внутреннюю бурю, которая противоречит её злости и сопротивлению. И я думал, что держу ситуацию под контролем, что могу позволить себе эту шалость, это маленькое пиршество, но что-то пошло не так... всё пошло не так. Я забыл, кто я, забыл, что значит быть тем, кто держит всё под контролем, забыл, что мои руки и слова не игрушка, а инструмент, способный оставить след, способный ранить и разрушить, даже если кажется, что это всего лишь фарс.

Я подошёл ближе к воде, вдохнул глубже, и холод ударил по лёгким, пробирая до костей, но не смог выжечь то, что разгорелось внутри, и в каждом биении сердца я ощущал смесь раздражения, желания и... странного, тихого страха перед самим собой. Я видел её лицо в каждой тени, её глаза, которые горят и прячутся одновременно, её губы, искусанные от эмоций, её дыхание, которое, как мне казалось, реагирует на каждый мой вздох, и я понял, что допустил странную ошибку. Я слишком долго считал себя наблюдателем, когда на самом деле стал участником, и теперь теряюсь между этим желанием и необходимостью сохранять дистанцию, между тем, кем я есть и тем, кем могу стать, если позволю себе быть тем, кем я не должен быть.

Река тихо шумела, отражая оранжевое утро и моё собственное внутреннее смятение, и я стоял, погруженный в собственные мысли, пытаясь понять, как можно было так просто забыть о себе, о том, что значит быть холодным, расчетливым, хищником, который никогда не позволяет себе быть раздавленным эмоциями или чужим огнём. И всё же, мое сердце билось, дыхание срывало грудь, а внутри меня разгоралась необъяснимая, почти пугающая истина: я забыл, кто я, и этот маленький человек рядом со мной заставил меня забыть больше, чем любой враг который когда-либо мог.

Каждое движение её тела, каждый взгляд, каждое слово отзываются эхом в моей голове, и я понимаю, что флирт перерос в нечто другое, что игра стала слишком реальной, что я слишком спокойный, слишком живой, слишком вовлечённый, чтобы просто развернуться и уйти, и это осознание жгло сильнее, чем холодный утренний воздух, чем река под ногами, чем всё, что я знал о себе раньше.

Я старался успокоиться, пытаясь вернуть себе хоть каплю хладнокровия, и мысли мои плелись, как лианы, обвивая сердце и разум одновременно, потому что я понял страшное и притягательное одновременно: она не просто девчонка, которую можно поддразнить, она — стихия, которая затянула меня в себя, и я ещё не уверен, что смогу выбраться.

А когда я услышал её слова, эти горькие, точные и холодные слова, которые вонзились прямо в грудь, будто ножи, и на секунду замер. Она называла меня тем, кто чуть не разрушил её жизнь, кто отнял то хрупкое, что у неё было, кто превратил обычный день в хаос и страх. И это не было просто обвинением, в этом звучала правда, и я чувствовал это до глубины костей. И да, это было больно. Не только потому, что она говорила о моих поступках, но потому что я вдруг вспомнил себя тогда, четыре года назад, когда впервые столкнулся с этой странной, непривычной близостью к жизни другого человека, когда спасал, не думая, не взвешивая шансов, просто действовал. И тогда, как и сейчас, ранили не слова, а осознание собственной ответственности и того, что был слишком близко к чужой боли. Снова всплыла Бригитта, моя ошибка, мои чувства, которые оставили шрамы — и тут, рядом, снова этот странный, яркий огонь в глазах другого человека, который заставлял меня чувствовать себя живым и ужасно уязвимым одновременно.

Эвелин нравилась мне, не буду скрывать, даже слишком понравилась. Настоящая, живая, сложная, и понравилась она ещё тогда, когда я впервые спасал её жизнь, не задумываясь о последствиях. Мне хотелось быть рядом, касаться её, дразнить, шутить идиотскими, несерьезными шутками, будто я снова стал тем мальчишкой, которым давно уже не являюсь. Чёрт, рядом с ней я позволял себе быть глупым, смеяться без причины, терять контроль над собственным лицом и телом, и это, бл*ть, пугало и притягивало одновременно.

И теперь, когда она решила держать дистанцию, я понял: я не буду давить, не буду сопротивляться её желанию, потому что кто я такой, чтобы навязывать себя человеку, который почти не помнит меня, который не знает всей правды о том, как я когда-то рисковал жизнью ради одной невинной жизни? Её решение держаться на расстоянии — её право. И пусть между нами остаётся этот тонкий слой напряжения, этот ледяной барьер, я знаю, что это лучше для нас обоих.

Я сделал шаг назад, снова глубоко вдохнул прохладный воздух реки, позволяя эмоциям осесть, и впервые за долгие минуты почувствовал, что могу быть просто рядом, без давления, без желания ломать её сопротивление. В этом молчании, в этом внутреннем примирении с самим собой, я понял, что её правда, её боль не повод для гнева или оправданий. Это повод быть осторожным, внимательным и, прежде всего, живым, когда рядом Эвелин.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Несколько дней спустя

Прошло несколько дней после того разговора у реки, и всё это время дорога будто стерла время между нами — километры тянулись серой лентой, уходя в горизонт, запах пыли и бензина впитался в кожу, а усталость стала чем-то привычным, почти фоновым. Мы двигались без остановки, словно пытались обогнать собственные мысли, и каждый новый день казался похожим на предыдущий: редкие стоянки, короткий сон, завтрак на ходу, сухие разговоры и редкие взгляды, которые всё ещё цеплялись друг за друга, несмотря на попытки держать дистанцию.

Эвелин старалась не смотреть на меня дольше нескольких секунд... будто в этих секундах пряталась опасность, будто сам факт моего существования рядом был для неё напоминанием о том, от чего она хочет уйти. И, чёрт возьми, я не мог ее винить. Время не смягчило ту остроту, с которой звучали ее слова у реки, наоборот, чем больше я думал, тем сильнее они вгрызались в сознание. Они стали тихим, но постоянным шумом на фоне, будто гул мотора под капотом.

Бензина оставалось всё меньше. Этот чёртов внедорожник жрал топливо, как раненый и прожорливый зверь, будто питался нашей надеждой. Приходилось экономить, глушить двигатель на спусках, иногда катиться по инерции, когда дорога позволяла. Я уже несколько раз мысленно просчитывал варианты: бросить машину в горах, уйти в сторону, искать старую дорогу или заброшенный форт, где можно будет переждать.

Мы проехали мимо большого поселка, мимо плантаций кофе, и я видел, как Эвелин на секунду прижалась к окну, вглядываясь в бесконечные зеленые ряды кустов. В этом движении было что-то странно домашнее, будто она пыталась зацепиться взглядом за что-то мирное, обычное, хоть на миг. Я хотел сказать что-то, хоть пару слов, но промолчал. Не потому, что не нашёл, что сказать, просто любое слово сейчас могло стать лишним, разрушить хрупкое равновесие, которое выстроилось между нами.

Я думал о воде, что её оставалось меньше, чем еды, и хотя ночи становились прохладнее, жара днём была беспощадной. Ее хватит еще на дней пять, может меньше. Где-то внутри нарастало то старое, знакомое чувство, когда время сжимается в кулак — инстинкт солдата, привычка жить, когда каждый шаг может стать последним.

Город — это риск, но и шанс, там можно раствориться, затеряться среди людей, найти то, что нам нужно. Я ловил себя на мысли, что слишком часто смотрю на неё в зеркало заднего вида, изучаю, будто пытаюсь понять, о чём она думает. Слишком часто, чтобы это было безопасно.

Эта дорога выжигала всё лишнее: разговоры, сомнения, даже чувства. Но где-то глубоко внутри, под этой усталостью и пеплом, тлело что-то, что не давало покоя. Может, я просто привык к ней, к её голосу, к тому, как она поправляет волосы, думая, что я не вижу, а может, то самое, что я не хочу в себе признавать.

Всё смешалось: долг, вина, желание, раздражение, забота. Всё это ехало со мной в этой машине, рядом, молча, и, чёрт побери, я не знал, кто из нас двоих был опаснее, те, кто нас ищет, или мы сами друг для друга.

Я заметил это не сразу, только когда солнце клонилось к закату и его лучи резали горизонт, я поймал свое отражение в боковом зеркале и вдруг понял, что уже несколько дней не надевал маску. Ту самую, которая годами была частью меня, моей кожи, моего дыхания, щитом между мной и миром. Она всё это время лежала на заднем сиденье, скомканная, запыленная, будто потеряла значение, и это было странно, почти пугающе.

Я снял её тогда, у форпоста, когда всё пошло к чёрту, когда мы сбежали. Тогда я не думал, что больше её не надену. Но теперь, когда машина несла нас сквозь бесконечные дороги и пыль, мне не хотелось возвращать её на лицо.

Не потому, что мне стало легче, и не потому, что я вдруг решил стать кем-то другим. Просто... рядом с ней всё стало по-другому. Будто то, что я прятал под тканью все эти годы, перестало быть угрозой. Или наоборот, стало слишком уязвимым, чтобы снова прятать.

Мне казалось, что она будто видела меня. Настоящего меня, без маски, без напускной агрессивности, без той искусственной дистанции, за которой я всегда чувствовал себя в безопасности. Она даже увидела то, что я играл с ней, когда кидал ей непристойные предложения и вел себя как долбанный придурок. О, нет, я далеко не джентльмен и не умею говорить приятности сахарным фройляйн вроде нее, но на удивление, своей грозной речью она привела меня в чувства, провела дистанцию и показала, что не робкого десятка. Она сорвала с меня все маски... И что самое чертовски странное, я не чувствовал нужды спрятаться обратно. Не хотел видеть в зеркале безликое существо, каким привык быть.

Я ловил себя на том, что почти забываю, что когда-то считал маску частью тела. Забыл, каково это — дышать сквозь ткань, слышать глухой звук собственного голоса. Забыл, каково это — не чувствовать ветра на лице.

Когда-то я считал, что прячусь от врагов. Потом понял, что прячусь от себя. А сейчас... сейчас, глядя на её отражение в лобовом зеркале, я понял, что, наверное, просто устал. Устал скрываться.

Она не спрашивала, почему я не надеваю маску. Ни разу. И, может быть, именно это молчание значило для меня больше, чем любые слова. Она видела и не отворачивалась, и, может быть, впервые за долгие годы, я не чувствовал себя чудовищем.

Я снова взглянул на то, как Эвелин спала. Сидя, уткнувшись лбом в стекло, поджав под себя ноги, как ребёнок, которому наконец позволили отдохнуть после слишком долгого пути. Её волосы, выбившиеся из косы, мягко падали на плечи, на щёку, и при каждом повороте колеса мягко дрожали. Я смотрел на неё дольше, чем следовало бы, совсем не специально, просто взгляд цеплялся, как за что-то живое, настоящее, такое, что ещё не выжжено этим проклятым бегством. Уставшая, но красивая, даже в этом хаосе, даже с серыми кругами под глазами и потрескавшимися губами. Красивая не той лощеной красотой, к которой я привык когда-то, а другой, хрупкой, настоящей, беззащитной.

Она много спала в дороге. Я думаю, так её разум спасал себя от воспоминаний, от мыслей и от того, что пришлось пережить. Сон был для неё щитом, а для меня возможностью смотреть на неё. Когда она засыпала, в машине будто наступала другая тишина, такая мягкая, тёплая, и на какое-то время казалось, что всё это просто дорога, просто двое людей, которым некуда торопиться.

Я ловил себя на том, что всё ещё чувствую на себе её взгляды. Те самые, горячие, настороженные, будто она пытается понять, кто я на самом деле. И, может быть, именно в этом было что-то мучительно приятное — знать, что, несмотря на её злость, несмотря на всё, что между нами сказано, в её взгляде оставалось то, чего она сама боялась признать: интерес, тяга и жгучее желание.

Но я не позволял себе отвечать. Не после того, как она отрезала меня теми словами у реки.

С того дня я решил больше ни шагу в её сторону. Ни намёков, ни касаний, ни даже лёгких дразнящих шуток, которыми я раньше прикрывал собственное влечение, только ровность, только дистанция. Она ясно дала понять, что не хочет ничего и я не собирался заставлять.

Это не был холод, не было и игнора. Просто... тишина и отстраненность. Я отвечал, когда нужно, помогал, когда требовалось. Всё остальное — по минимуму. Я не хотел становиться для неё очередной угрозой, и, если честно, боялся, что уже стал ею.

Она была права. Мы почти не знали друг друга. И всё же я знал её дольше, чем она могла представить. Четыре года назад. Та чёртова операция. Помнил крик, дым, жар взрыва и то, как я бросился к ней, не думая, почему. Тогда я впервые почувствовал, что если придётся умереть — то, может быть, вот так, рядом с ней, защищая ту, кто, сама того не зная, вернула мне хоть крупицу человеческого. И теперь она сидела рядом, спала, ничего не помня, а я вёз её куда-то, в никуда, и чувствовал, как внутри всё сжимается от бессилия. Я знал каждое её движение, знал, как она шевелит губами во сне, знал, как её дыхание меняется, когда ей снится что-то тяжёлое. И всё, что я мог сделать — просто молчать и ехать дальше.

Я, наверное, действительно перегнул тогда, когда сказал всё то, что думал. Слишком уж прямо, слишком по-мужски, грубо, без тормозов. Хотел показать, что вижу её насквозь, а получилось, что оскорбил. С ней нельзя было так. Она слишком упрямая, слишком гордая, чтобы простить такое, и слишком живая, чтобы не ответить болью на боль.

Теперь я просто вёл машину, слушая, как шины шуршат по дороге, и ловил в зеркале отражение её лица, освещённого мягким светом заката. Она спала спокойно, а я думал только об одном, сколько ещё смогу держать эту чертову дистанцию, прежде чем снова сорвусь.