Глава 8. Дом, в котором ты всегда любим

— Что сказал врач? — Марта прервала долгое молчание, повисшее между ними.

Хавьер отстранился от холста и начал вытирать кисть о грязную тряпку.

— Прописал какие-то травы, чаи, таблетки. Много всего. — Он взял тюбик с коричневой краской, выдавил немного на палитру и добавил туда чуть-чуть зеленого и желтого. Потом, окунув чистую кисть, медленно перемешал краски, наслаждаясь процессом.

Марта наклонилась к палитре, наблюдая, как цвет постепенно приобретает оттенки глинистого берега. Затем подняла взгляд на юношу.

— Приступов больше не было?

Хавьер на мгновение оторвался от своей работы и устало улыбнулся.

— Нет. И не будет, — уверенно ответил он.

Он снова повернулся к мольберту и провел кистью по нижней части холста. Перед ними раскинулась река — живая, быстрая, огибающая подводные камни и извилистые берега. Вода журчала, ее голос сливался с пением птиц и стрекотанием цикад, а легкий ветерок усиливал мелодию природы. Лучи солнца играли на поверхности воды, но они не беспокоили Хавьера и Марту, сидевших в тени дерева.

— Но это не значит, что ты можешь отказаться от лечения. Хави, обещай мне, что будешь принимать все лекарства, — настойчиво сказала она.

— Я обещаю. Буду лечиться, пока не стану полностью здоровым.

За ручьем простиралось бескрайнее золотое поле, колыхающееся в медленном танце под дуновениями ветра. За ним, словно живой барьер, стояли железные холмы, а вдали возвышались могучие горы, наблюдающие за всем миром. Этот край был поистине богат. С одной стороны — величественные горы, с другой — бескрайние оливковые рощи, наполняющие воздух сладковатым, опьяняющим ароматом. Уйдешь чуть левее — попадешь на бесконечные дороги, ведущие к главному городу через поля, полные злаков. А свернув вправо, окажешься в объятиях виноградников, плодородной земли и солнца. Андалусия была для Хавьера раем на земле.

Юноша рисовал, глядя на природу, запоминая каждый ее оттенок, каждую деталь. Если бы его картины выставили в галерее, никто бы не догадался, что столь разнообразные пейзажи относятся к одному и тому же месту. Мягкий свет зелени, багрянец закатов и золотые просторы — все это было частью его дома.

— Как твой отец? — спросила Марта, нарушив тишину. — Твоя матушка говорила, что ему все хуже, — ее голос звучал грустно, и она опустила подбородок на колени, глядя в небо сквозь листву.

Ветерок прошелестел по деревьям, принеся с собой легкую прохладу.

— Отец, — тихо ответил Хавьер, сосредоточенно рисуя тени на склоне берега. — Он совсем плох. Не встает с постели, еле говорит, почти не ест и не пьет. Но знаешь, мне почему-то легче смириться с его смертью, чем с утратой Беатрис.

— Ох, Хави... — Марта осторожно положила руку ему на плечо, сжимая его в утешительном жесте.

— Все в порядке, — слабо улыбнулся Хавьер. — Я могу говорить об этом. Прошло уже много времени. Настолько много, что скоро наступит зима. А это случилось в конце лета.

— Ты даже не представляешь, насколько ты сильный. Ты пережил такое горе и смог устоять...

— Я не сильный. — Он повернулся к ней, его плечи поникли. — Мы плачем от потери близких, а не от того, что их боль закончилась. Можно ли это назвать эгоизмом? — Он снова вернулся к полотну и продолжил прокрашивать линию берега.

— Что ты такое говоришь? Я видела, как тебе было тяжело, — Марта подняла на него сочувственный взгляд. — Ты не мог говорить, совсем исхудал, бросил все, что раньше любил. И каких трудов стоило тебе вернуться к жизни, к себе. Понимаю, смерть Беатрис не станет от этого менее тяжелым ударом, но ты сумел усмирить свою боль. Ты на правильном пути, чтобы начать жить заново. Понимаешь? — Она нежно взяла его лицо в ладони, разворачивая к себе. — Ты самый большой молодец и самый храбрый человек, которого я когда-либо знала.

Хавьер несогласно приподнял брови, но затем растаял в улыбке и нежно поцеловал ее в лоб.

— Как скажешь, Марта. Женщины всегда правы, поэтому лучше с ними не спорить.

— Это кто тебе такое сказал? — нахмурилась Марта.

— Твой отец, — с усмешкой ответил Хавьер.

— Мой отец? Сказал, что лучше не спорить с женщинами? — удивилась она и рассмеялась.

— Я знаю, — хохотнул Хавьер, — ему все равно, с кем спорить. Хоть с собакой во дворе.

— Эй, — она легонько толкнула его в бок, — не говори так о моем отце. Он, может, и любит попрепираться, но ведь он добрый и учтивый человек.

— Знаю, — кивнул Хавьер. — Он понимающий и всегда готов помочь. А вот кто никогда не спорит — это твой дядя Давид. Ни разу не видел его злым.

— Я тоже, — Марта положила голову ему на плечо, глядя на картину. — Она такая яркая.

— Правда? То есть, слишком яркая? — насторожился Хавьер.

— Не сказала бы, что слишком, — задумчиво ответила она. — Просто светлая. А на улице темнее, будто картина нарисована летом.

Хавьер остановился, посмотрел на свое творение, разглядывая его под разными углами, а затем ухмыльнулся.

— Просто хочется лета. Вот и все.

Так они просидели до позднего вечера. Хавьер проводил Марту до дома, обнял на прощание и пожелал ей хорошего дня. Так закончился его долгий, но приятный и насыщенный день. Впервые с того злополучного момента он вновь взял в руки кисть и отправился рисовать пейзажи. С Мартой все оказалось проще — легкий разговор и ее присутствие точно направляли кисточку. Хавьер почувствовал давно забытый прилив сил, которых ему так не хватало. Он скучал по жизни, по ощущению тепла.

Перед сном юноша решил заглянуть в комнату Беатрис. Подойдя к подоконнику, Хавьер смел крошки и закрыл окно. Затем, постояв несколько минут, наслаждаясь видом заката и ускользающих за горизонт последних лучей солнца, он задернул шторы и направился к кровати, аккуратно сняв с нее покрывало. Постель выглядела готовой принять спящего, словно ждала кого-то.

Он прошелся по комнате, пританцовывая. Половицы под его ногами весело скрипели, а сердце колотилось в груди от необъяснимой радости. Он кружился вокруг пианино, музыка звучала лишь в его голове, но это было не важно. Он чувствовал себя легким, свободным, как пушинка на ветру. Стул у пианино манил его, звал присесть и прикоснуться к клавишам.

Хавьер остановился, тяжело дыша, и решительно сел на стул, провел пальцами по клавишам. Играть он не умел и никогда не тяготел к музыке, но воспоминания о сестре и ее страсти к искусству вдруг ожили в нем. Он захотел почувствовать себя не художником, а музыкантом, каким была она. Пальцы его легко коснулись клавиш, но вместо мелодии инструмент издал глухой треск и скрип.

Хавьер нахмурился. Он не был знатоком, но сразу понял, что с пианино произошло что-то не то, возможно, даже серьезное. Он вскочил, открыл крышку инструмента и заметил внутри странный сверток, перевязанный бечевкой и покрытый множеством почтовых марок.

Хавьер осторожно достал бумажный пакет и с удивлением начал его рассматривать. Он ощупывал его поверхность, постепенно догадываясь, что внутри.

— Письма, — ахнул он. Юноша собирался было положить сверток обратно, но вдруг заметил надпись на лицевой стороне — почерк несомненно принадлежал Беатрис.

Он сощурился и скривился, пытаясь разобрать слова при тусклом свете свеч.

— «Тому, кем дорожу. Тому, кого люблю. Тому, чью любовь собирала по крупицам и отправляю в знак своих чувств», — тихо прочитал Хавьер, всматриваясь в надпись на посылке.

Сначала она была адресована на почту Севильи, но затем отправлена обратно.

— Ничего не понимаю, — он осторожно сел, не веря своим глазам, снова рассматривая адрес получателя.

Хавьер был готов разорвать бечевку голыми руками, но в этот момент в дверь постучала Елена.

Сердце у него подпрыгнуло, в висках застучало, как будто внутри что-то вот-вот лопнет. Он быстро бросил посылку обратно в пианино и захлопнул крышку, создавая оглушительный грохот.

— Хави? Все в порядке? — встревоженно спросила Елена, заходя в комнату.

Хавьер крепко ухватился за стул и натянуто улыбнулся, стараясь восстановить дыхание.

— Да, все в порядке. Что-то случилось?

— Твоему отцу плохо, — вздохнула она, — вот я и пришла попросить тебя быть тише. Он не может уснуть. От любого шороха вздрагивает.

— Прости, я совсем забыл, что уже поздно, — смущенно признался Хавьер, быстро задувая свечи и выбегая из комнаты, захлопнув за собой дверь.

— Хавьер?! — вскрикнула Елена, испуганно отступив назад. — Ты точно в порядке? Ты словно привидение увидел.

— Все в порядке, — сказал он, заперев дверь на ключ и положив его в карман брюк. — Спокойной ночи. — Хавьер поцеловал мать в щеку и быстро ушел.

Елена осталась стоять в недоумении, но не стала заглядывать в комнату сына и направилась в спальню.

Хавьер подождал полчаса, пока в доме не погас свет и не стихли все звуки. Затем, босиком пробираясь по скрипучим доскам, он вернулся в комнату Беатрис, запер дверь изнутри и зажег одну свечу, которую поставил на прикроватную тумбу. Подойдя к пианино, он медленно открыл крышку и достал спрятанную посылку. Бечевка была быстро развязана, а бумага осторожно развернута. В его руках оказалось тридцать три письма — переписка между Беатрис и неизвестным человеком.

Хавьер лег на постель сестры, разложил письма в порядке их отправки и взял первое — письмо от неизвестного отправителя.

Утро не заставило себя долго ждать. Хавьер не спал всю ночь, перечитывая письма, оставленные сестрой. Он вдумчиво изучал каждое слово, выписывал фразы, даты, имена. Шаги в коридоре оторвали его от кропотливой работы. Юноша подошел к окну и распахнул шторы. Солнце уже поднялось высоко.

Хавьер открыл окно, впуская в комнату утренний воздух, и поспешно застелил постель. Затем он быстро собрал письма, завернул и аккуратно сложил их в полку под столом. Выйдя из комнаты, он запер дверь на ключ и направился вниз.

— Доброе утро, — успел он бросить матери, выбегая из дома.

— Доброе! Я хотела... — Елена застыла на пороге кухни, увидев, как сын удаляется, и тяжело вздохнула, возвращаясь к своим делам.

Хавьер не появлялся дома до самого вечера. Единственной, кто его искал, была Марта, но, узнав, что его нет, осталась ждать у крыльца.

Солнце закатилось, и похолодало. На одной из троп, ведущих вдоль деревьев, мелькнула фигура Хавьера. Он быстро шел, глядя себе под ноги. Войдя в дом тихо, не желая пересекаться ни с кем, он все же застал в гостиной Марту и Елену. Женщины сидели за столом, пили кофе и шепотом о чем-то разговаривали. Когда Хавьер появился в дверях, обе посмотрели на него с интересом.

— Я гулял, — поднял он руки в защитном жесте. — Я гулял долго и потерял счет времени, — быстро добавил он.

Елена кивнула, поднимаясь из-за стола.

— Я хотела попросить тебя отнести инструменты Адриану. Ты так и не вернул их после того, как чинил свой рабочий стол.

Хавьер с досадой хлопнул себя по лбу и быстро закивал:

— Совсем забыл, прости. Сейчас все сделаю.

— И заодно проводи Марту до дома, — добавила она, прежде чем уйти на кухню.

Хавьер остановился у лестницы и долго смотрел на Марту. Его холодный и проницательный взгляд заставил ее почувствовать себя неуютно. Он внимательно изучал ее с ног до головы, задерживаясь на чертах лица и заглядывая в глаза. Вдруг серьезность испарилась, и его лицо озарила легкая улыбка.

— Поднимешься со мной?

— Конечно. Нужна помощь? — Марта быстро вскочила с места и пошла за ним по лестнице.

— Да. Нужно кое-что спрятать, — остановился Хавьер у двери комнаты Беатрис и, открыв ее ключом, жестом пригласил внутрь.

Марта не была здесь уже очень давно. Комната казалась ей чем-то вроде музейного экспоната, напоминанием о чем-то утраченном. Сердце сжалось при мысли, что здесь жил человек, заслуживавший дожить до старости. Жизнь Беатрис была яркой, наполненной эмоциями и любовью, но оборвалась так внезапно, не успев раскрыться. Теперь осталась только эта комната, все еще хранящая в себе ее присутствие.

Марту охватил холод, и она невольно поежилась, посмотрев на Хавьера. Тот успел сбегать на кухню и вернуться с горстью крошек.

— Что это? — спросила девушка, чувствуя, как в горле встал ком.

— Корм для птиц. Проходи, — ответил Хавьер, рассыпая немного крошек на подоконник. — Я совсем забыл сделать это с утра. Пусть остается на ночь. Вдруг кто-то прилетит, — он прикрыл окно и задернул шторы. Затем подошел к столу и зажег свечу. — Не стой же там, проходи. И прикрой дверь.

Марта молча выполнила его просьбы, подошла ближе и, скрестив руки на животе, с замиранием ждала, что будет дальше.

— Я дам тебе одну вещь на хранение. Ты ни в коем случае не должна показывать ее ни своему отцу, ни матери, ни моей маме или отцу. И уж тем более не следователям или кому-либо еще. Это должно остаться между нами, — произнес Хавьер, внимательно глядя ей в глаза.

Марта тяжело сглотнула, но уверенно кивнула, хотя ноги слегка подрагивали, а сердце стучало так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Хавьер наклонился и открыл шкафчик, доставая сложенные письма. Девушка шагнула ближе, пытаясь рассмотреть в тусклом свете имя адресата. Сверху Хавьер положил свои записи, затем завернул все в толстую бумагу. Когда он поднял на нее взгляд, в его глазах отражались решимость и боль. Он протянул ей сверток.

Марта выдохнула, готовая задать тысячу вопросов, но сдержалась. В полумраке свечи его глаза казались такими потерянными и полными скрытой злобы, что это испугало ее больше, чем сама комната. Она молча приняла письма и спрятала их под куртку, прижимая к бедру.

Хавьер поджал губы, выдохнул через нос и прикрыл глаза, горько улыбаясь.

— Прочти сегодня. Прочти все до последнего слова.

— Я обещаю, я все прочту, — Марта сжала сверток. — И никому не скажу.

— Потом я вернусь. Может, завтра, может, через неделю, и попрошу кое о чем. Твои знания мне пригодятся. Но для начала тебе нужно прочитать то, что я тебе дал.

Марта поспешно закивала. Хавьер ответил ей медленным кивком, немного расслабившись, и махнул рукой в сторону выхода.

— А теперь давай отнесем инструменты твоему отцу. Он наверняка заждался.

— Ты, пожалуй, прав, — выдавила из себя Марта и вышла из комнаты.

Хавьер взял чемодан с инструментами и вместе с подругой покинул дом. Шли они молча, давая девушке время переварить все, что произошло, и подготовиться к чтению. Хавьер надеялся, что она поймет и поддержит его.

Он то и дело бросал на нее взгляд и все больше убеждался, что Марта останется на его стороне, даже если ему придется пойти против всего мира. Ее глаза, отражающие лунный свет, сияли все той же искрой, напоминающей, что ничего не забыто и что она всегда будет помнить.

Когда они вернулись к дому, Адриан сидел в гостиной, читая газету и попивая красное вино из стакана. Марта быстро улыбнулась Хавьеру и поднялась к себе, избегая лишних вопросов.

— Господин Сантана, — хрипло начал Хавьер, — ваши инструменты.

Мужчина отложил газету, встал и быстро подошел к юноше.

— Оставь здесь, я позже уберу, — махнул он рукой.

Хавьер послушно поставил чемодан рядом. Адриан положил руки ему на плечи и, подведя его к креслу, усадил рядом с собой.

— Я не пью... — начал было Хавьер, но Адриан перебил его.

— Надо, — сказал он твердо, наполняя вином второй стакан и усаживаясь в кресло.

Смущенно улыбнувшись, Хавьер сделал несколько маленьких глотков, тогда как Адриан выпил все залпом, с громким стуком поставив стакан на стол.

— Я слышал, что ты только недавно начал приходить в себя после случившегося, — заговорил Адриан.

— Если можно так сказать, то да, наверное.

— Понимаешь, все это сложно: смерть, зло, жестокость. Эти вещи не имеют границ, не подчиняются никаким правилам. И иногда из пучины горя так легко нырнуть в пучину зла.

— То, что случилось с Беатрис, — Хавьер сжал стакан в руке и посмотрел Адриану в глаза, — это было сущее зло. Зло, которое должно умереть.

— Зло. Ты прав, — Адриан налил себе еще вина. — Я много размышлял о том, что произошло за последние месяцы. О том, что случилось с Беатрис, и как угасает жизнь твоего отца. Это зло? Или просто череда неудач? — Он хмыкнул и сделал несколько глотков.

Хавьер задумчиво смотрел на свой полупустой стакан, не зная, что ответить.

— Вы хотите сказать, что зла не существует? — наконец спросил он.

— Или что все закономерно, — Адриан поднял взгляд. — Но я предпочитаю верить, что зло есть. Иначе моральные рамки исчезнут, и каждый начнет творить, что вздумается. Но, может, это вино говорит во мне, не обращай внимания, — он быстро допил содержимое своего стакана. — Я просто хотел узнать, как ты держишься, а завел разговор не туда.

— Я чувствую себя намного лучше. — Хавьер отвел взгляд и добавил: — К тому же, я вернулся к живописи. Это дало мне новый смысл.

Адриан внимательно посмотрел на него, в третий раз наполняя свой стакан алкоголем.

— Я могу купить одну из твоих картин, если это тебя вдохновит, — он сделал небольшой глоток. — Что скажешь?

— Я никогда не продавал свои работы, — смутился Хавьер.

— Когда-то надо начинать. Деньги пока есть — лучше не упускать возможности.

— Я подумаю, — Хавьер быстро осушил свой стакан и поставил его на стол. Затем, решившись, задал вопрос: — Вы всегда так много пили?

— Нет, — Адриан покачал головой. — С приходом осени что-то изменилось. Будто тучи над нашим домом начали сгущаться быстрее, чем сезон дождей. С каждым днем я чувствую напряжение, и сердце мое неспокойно за Анет и Марту. Мы с женой работаем не покладая рук, чтобы осуществить мечту Марты об учебе в Мадриде. Но мне страшно ее отпускать. Что там будет с моей дочерью? Кто ее защитит?

Хавьер напрягся, вскинул голову и на мгновение замер, пытаясь осмыслить услышанное.

— Она собирается уезжать в Мадрид?

— Она не сказала тебе? — Адриан поджал губы. — Извини, ты должен был узнать это от нее.

Хавьер почувствовал, как тяжелеют его плечи.

— Нет, она не говорила, — выдохнул он с грустью.

Адриан засуетился, хлопая себя по бокам и поправляя рубашку.

— Ты можешь подняться к ней. Пожелай спокойной ночи, поговори... ну, о чем обычно говорят в вашем возрасте. — Он почесал затылок. — Только недолго, ясно?

— Конечно, — Хавьер кивнул, поднялся и быстрыми шагами направился в комнату Марты.

Он не мог перестать думать о том, что услышал. Мадрид. Почему она ничего не сказала?

Юноша потоптался у двери, неуверенно сжимая кулаки, и все же решился постучать, собираясь с мыслями. Услышав тихое «входите», Хавьер открыл дверь и вошел, закрыв за собой. Комната сильно изменилась с его последнего визита. Кровать, стол и шкаф оставались на своих местах, но стены были увешаны расписанными листами и мудреными рисунками растений, с которыми он не был знаком. Конечно, о химии и ботанике он слышал, но учить это не хотел. Все, что он знал, сводилось к математике на уровне вычисления налогов, доходов и расходов. Хавьер никогда не говорил, что он особо умен, но и глупым себя не считал.

Он осматривал стены с порога и понял, что переезд Марты в Мадрид с планами на учебу были вовсе не бредом ее отца. Она упорно и кропотливо готовилась, чтобы исполнить свою мечту и доказать, что имеет право находиться среди образованных мужчин. Ее отец не верил в чудеса, считая, что в университете ее потенциал быстро подавят, и она разочарованная вернется домой.

«Это все создали мужчины, и тебе уж точно не место в их страшном мире», — скандировал Адриан на семейных застольях. Эти слова обижали девушку, но нисколько не подрывали ее духа.

Хавьер иногда задумывался, что было бы, если бы он родился женщиной. Возможно, ему бы не позволили даже кисть в руку взять и заставили бы повторить успех старшей сестры. Это только усиливало его восхищение. Общаясь с Мартой, он открывал для себя много нового о девушках. Возможно, именно ее рвение и стремление к знаниям, несмотря на пассивность в других делах, и привлекало его.

Он медленно вошел в комнату и остановился у стола, изучая ее схематичные рисунки растений. Хавьер почувствовал, как его сердце наполняется гордостью. Мир девушки оказался ярким и глубоким, полным возможностей, которые ему до этого были недоступны.

Хавьер улыбнулся, сделал шаг вперед и посмотрел на Марту. Та сидела за столом и расчесывала свои рыжие кудри перед сном. На ней была длинная ночная рубашка, а на плечах висел вязанный кардиган. Юноша почувствовал себя неловко, мешая человеку готовиться ко сну. То, что он был бунтарем и не обращал внимания на время суток, не означало, что у остальных людей нет дневного, постоянного режима. Ему стало стыдно за безответственность, присущую ему в прошлом. Раньше он бы даже не задумался об этом.

Девушка отложила расческу и, подняв взгляд на Хавьера, сразу вскочила с места.

— Я думала, это отец.

— А это я, — он виновато развел руками и смущенно заулыбался.

Хавьер снова спрятал руки в карманы и обвел комнату взглядом.

— Готовишься к чему-то грандиозному? — спокойно спросил он.

— Ах, это неважно. Я думала раньше поступать в Мадриде, — махнула на него рукой, садясь на край постели.

— Думала? — Хавьер медленно обходил комнату.

— Да. Вообще не смотри на это все, — она подошла к стене и начала срывать исписанные листы.

— Ты что творишь? — удивился парень, подскакивая к скомканным бумагам на полу и стараясь их развернуть. — Это же такой труд!

— А к чему он, если я никуда не поеду?

— Как не поедешь? — выпрямился юноша. — Поедешь! Ты такая умная. Не прозябать же тебе всю молодость в этом забытом богом месте. Давай, прекращай.

— Я буду прозябать в этом богом забытом месте с тобой.

— Что? — Парень отшатнулся, прижимая помятые формулы к груди, как сокровище.

— Что-что... — Марта повернулась к нему, разрывая очередной лист бумаги, чтобы Хавьер не смог спасти и его. — Я останусь здесь с тобой. Мне не нужен никакой Мадрид, если там нет тебя.

Щеки ее покраснели от смущения, но она продолжала стоять, гордо ожидая ответа от юноши. Хавьер же был в недоумении от заявления, в котором фигурировал он, и был главной причиной разбившейся мечты Марты. Он медленно отошел, положив спасенные записи на стол, и вернулся к ней, рассматривая все еще исписанную стену.

— Разве какой-то Хавьер Ортега стоит того, чтобы бросать все свои труды?

— Он стоит большего, уж поверь мне, — и она вернулась к своему занятию.

Парень подскочил к ней, оттащил от стены и развернул к себе, крепко сжимая ее плечи.

— Нет, Марта, так не пойдет. Послушай меня. То, что ты делаешь ради меня или пытаешься сделать — оно того не стоит и уж точно не окупится. Ты потом всю жизнь будешь жалеть о сделанном выборе. Я не тот человек. Я дурак и бездельник, и если бы ты попросила меня бросить живопись ради тебя, я бы никогда этого не сделал!

— Но дело в том, что ты ничего и не просил делать ради тебя. Это мой осознанный выбор, и я сделала его ради себя тоже. Я бы никогда не простила себе, если бы, любя тебя всем сердцем, уехала строить карьеру. Мое сердце бы разрывалось от совершенной ошибки.

— А как же ботаника?

— Какая ботаника, Хавьер?

— А химия? Химия и я. Что важнее? Я или химия?

— Хавьер, что за бред ты говоришь?

— Я просто пытаюсь понять...

— Не надо ничего понимать, — схватила его за лицо и притянула к себе для поцелуя.

Хавьер протестовал внешне, но внутренне был крайне рад такому исходу. Его трусость не позволила бы ему коснуться ее как-то иначе и целовать ее без согласия. Неприкосновенность девушки была для него главным правилом, хотя он грубо нарушил его в прошлом, будучи пьяным и разъяренным. Но взаимный поцелуй для него стал очередным шагом в свободном плавании.

Целовались они долго, страстно и неумело. Он прижимал ее к стене, оглаживая шею дрожащими руками. В своих мыслях он был обаятельным мужчиной, который мог завладеть вниманием любой женщины. На деле же это был просто мальчишка, который любил рисовать и бегать по полям. Марта, обладая большими познаниями из книг, понимала, к чему идет дело, но смущение побеждало ее желание.

Когда его поцелуи дошли до шеи, она отстранила его одним движением, опираясь руками о его плечи.

— И все? — тяжело дышал Хавьер.

— И все. Тебе пора, — она развернула его и настойчиво повела на выход.

— Мне пора? Ты, по-моему, перепутала. Мы же только начали узнавать друг друга. Давай еще минуток пять...

Хавьер был выставлен за дверь и теперь стоял на пороге потрепанный и ошарашенный решимостью девушки немедленно выгнать его. Он все еще тяжело дышал и растерянно развел руками, ожидая объяснений.

— Пять минуток прошло, — отчеканила Марта. — Уже поздно.

— А тебе не кажется, что люди обычно целуются по ночам, а не при свете дня? Мне кажется, это идеальное время не только для...

— Хавьер, я сейчас позову отца.

— Тогда до завтра? — улыбнулся Хавьер, быстро пряча руки в карманы.

— До завтра, — тихо произнесла девушка. Посмотрев друг другу в глаза еще несколько секунд, она притянула его для прощального поцелуя, а затем снова оттолкнула и закрыла дверь.

Хавьер не мог бы сказать, что недоволен. Он ушел с целым богатством. За последнее время он вновь начал ощущать вкус жизни, заново полюбил живопись и снова влюбился в Марту. Его счастью не было предела.

Вернувшись домой в свою комнату, он немедленно уселся за работу над полотном, идею которого вынашивал с момента смерти сестры. Только теперь у него появились силы на такой труд. Он чувствовал уверенность, ощущал, как кровь течет по жилам, как сильно бьется сердце и как горят щеки. Про себя он произнес, что, когда работа будет готова, Марта восхитится ею, а Беатрис будет приятно удивлена. Будет. Он посчитал возможным думать, что она все еще живет, и эта мысль стала движущей силой. Он снова жил. Снова почувствовал жажду жизни. Снова любил. Снова стал человеком. Он улыбался, рисовал и думал об одном.

Осталось завершить картину и сделать последний шаг к принятию неизбежного. Хавьер рисовал всю ночь и целое утро. Его отвлек громкий стук, и в комнату вошла Елена. Глаза ее были полны слез, нижняя губа дрожала, не позволяя вымолвить ни слова.

Улыбка с лица Хавьера пропала. Он медленно поднялся и посмотрел на мать, опуская палитру и кисть на пол.

Солнце светило, но небо не было таким уж голубым, как летом. За дальними горами показались облака. Ветер дул с ужасной силой. Птицы пели тихо и редко.

Диего Ортега умер во сне, когда сезон дождей намеревался прийти в Андалусию.