Глава 7. Мертвые живее живых

Месяц пролетел, но для Хавьера время не стало целителем. Жизнь в доме Ортега словно застыла. Диего больше не мог встать с постели, а Елена, и без того хрупкая, с каждым днем становилась все слабее и тоньше. Хавьер, несмотря на собственную усталость, продолжал заботиться о родителях. Он пытался есть хотя бы дважды в день, но матери приходилось буквально силком усаживать его за стол и кормить. Он умывал отца, переодевал его, давал лекарства и часами сидел у постели. Семья, которая всегда держалась вместе, несмотря на ссоры, разрушилась за один день.

Свободное время Хавьер проводил, блуждая по оливковой роще. Эти прогулки давали ему возможность убежать от пустоты дома, которая невыносимо давила на сердце. Он вспоминал, как в детстве бегал по этим тропинкам вместе с Беатрис и Мартой, играя и смеясь. Тогда жизнь была беззаботной. Теперь же даже на залитых солнцем холмах Андалусии царила тишина, как и в комнате Беатрис, где Хавьер проводил по многу часов. Он убирал пыль, застилал постель, пытаясь поддерживать порядок, словно это могло вернуть сестру к жизни.

Хавьер стал одержим чистотой и ожиданием. Он разговаривал сам с собой, представляя, будто Беатрис все еще здесь, будто она вот-вот вернется. Ему казалось, если он продолжит поддерживать порядок в ее комнате, время наконец начнет лечить его. Но реальность становилась все более невыносимой. Его разум подсказывал, что это бесполезно, что его поведение не приведет ни к чему хорошему, но сердце не позволяло отпустить. Он нуждался во времени, которого никогда не будет достаточно.

Каждый день он сидел у окна в ее комнате, сыпал на подоконник крошки для птиц и смотрел на зеленые холмы, надеясь вернуть воспоминания о ее лице. Он перебирал их одно за другим, словно листая архив, но нужной страницы не находил. Его сердце замирало от ужаса, когда он осознавал, что не может воссоздать в памяти ее черты. Руки холодели, его бросало в дрожь. Казалось, что воздух исчезал из легких, и Хавьер хватался за рубашку, пытаясь вдохнуть. Паника уходила так же внезапно, как и приходила, но вместе с ней не уходила боль. Время не лечило его. Оно просто тянулось, оставляя Хавьера один на один с его горем.

Марта приходила каждый день после работы у себя дома. Она помогала Елене с домашними делами, писала письма в Севилью, считала налоги и помогала управляться с финансами от поставок оливок дяде. Все обязанности главы фермы взял на себя Давид. Мужчина лишь советовался с Диего по некоторым вопросам.

Елена не разбиралась в этих делах, а Марта готовилась к большему — к поступлению в университет в Мадриде. Однако она не могла найти подходящий момент, чтобы сказать об этом Хавьеру. Он существовал в другом мире, далеко от нее и от своего дома. Его взгляд был рассеян, губы поджаты, а мыслями он уносился в бескрайнее голубое небо.

Несмотря на это, Марта не сдавалась. После помощи Елене она искала Хавьера — в полях, у беседки, в доме, среди оливковых деревьев. Едва найдя его, она молча садилась рядом, брала его за руку и вместе с ним смотрела в небо сквозь ветви деревьев. В их молчании было что-то одновременно спокойное и тревожное. Марта чувствовала, как боль терзала его сердце, несмотря на внешнее спокойствие. Но она не задавала лишних вопросов, не пыталась его разговорить. Она просто тихо сидела рядом и слушала пение птиц.

Со временем Хавьер стал откликаться на ее вопросы — сначала короткими, едва слышными репликами, а потом и сам начал задавать вопросы в ответ. Его голос изменился: сел, стал более взрослым, грубым, но все еще спокойным. Прошел еще месяц, прежде чем он начал вести короткие, но более содержательные разговоры. Он говорил только с Мартой — о здоровье Диего, о хозяйственных делах, о заработках фермы. Он словно начинал медленно возвращаться к жизни, хотя прежним уже не был.

Однажды, когда они снова сидели под деревьями, Хавьер сказал, взглянув на небо:

— За эти два месяца я не нарисовал ни одной картины.

Тогда Марта воспряла духом. Она начала постепенно вовлекать Хавьера в жизнь. Общение с людьми, наслаждение простыми радостями начали питать его воображение и вдохновение. Сначала она приглашала его на завтраки к себе домой, где Адриан, будучи по природе болтливым, умело вытягивал Хавьера из пучины его мрачных мыслей. Постепенно юноша начал отвечать улыбкой на глупые шутки Давида — пусть даже коротко и неуверенно, но все же. Тогда Марта почувствовала, что, возможно, она — самая счастливая девушка на свете. Дни перестали быть похожими друг на друга, каждый новый теперь был полон задач и идей, которые хотелось немедленно воплотить.

Когда к дому Сантана привезли доски для укрепления хлева, Марта сразу же побежала к Хавьеру, предложив ему помощь в работе. Он устало улыбнулся и кивнул в ответ. День оказался насыщенным событиями. Хавьер послушно выполнял указания Адриана и Давида, перетаскивая доски и прочие материалы к хлеву. Он держал их у ворот, забивал гвозди, выполнял мелкие поручения. Постепенно, через труд и общение, жизнь начала возвращаться в привычное русло. Однако Хавьера тревожила одна мысль: он больше не был тем человеком, которым его знали все вокруг.

Вечером, после трудового дня, его пригласили на ужин. Он с удовольствием принял приглашение и разделил трапезу с Адрианом, Анет, Давидом и Мартой. По дороге домой Хавьер ощущал легкость на душе. Он смотрел на яркие звезды, шагая по тропинке с почти неуловимой улыбкой на губах. Но за счастливыми мыслями его забывчивость взяла верх: он так увлекся, что оставил свои вещи в доме Сантана. Марта, заметив это, побежала за ним, окликая по имени. Хавьер не слышал.

Она позвала его громче, и в тот момент Хавьер остановился. Внутри у него все сжалось. Пальцы похолодели, дыхание стало тяжелым, и перед глазами вспыхнул образ Беатрис. По его спине прошел электрический разряд, и внезапно он рухнул на землю в конвульсиях. Внутреннее напряжение вылилось в мучительный припадок. Он перестал чувствовать реальность: она исчезла. Перед ним открылся совершенно иной мир.

Он увидел пустынную дорогу, окруженную высохшими полями и низкими кустарниками. Вдалеке виднелись горы, но небо оставалось пустым — ни солнца, ни луны. В гнетущей тишине раздавались лишь удары его сердца. Сделав шаг вперед, Хавьер заметил вдали маленькую фигуру, бегущую в сторону поля. Детали начали проявляться: у обочины стояла машина с мигающими фарами, а впереди бежала девушка в белом платье, испачканном багровыми пятнами. За ней неотвратимо, словно сама смерть, медленно следовала темная фигура. Хавьер, в оцепенении наблюдая безмолвную картину, сорвался с места, побежав за девушкой. Чем ближе он был, тем четче узнавал в этой белоснежной фигуре свою сестру, а кровавые пятна на ее платье становились все более явными.

— Беатрис! — отчаянно закричал он, но она не обратила на него внимания.

Хавьер спотыкался, падал, но снова поднимался и продолжал бежать за ней. Беатрис все больше удалялась, а он терял силы. Но сдаваться юноша не собирался. Никогда он не был так близок к своей цели, как сейчас. Он должен был коснуться ее, заглянуть в ее глаза, обнять, как когда-то давно. Все должно было вернуться на свои места. Но внезапно неведомая сила оттолкнула его назад. Хавьер рухнул на землю, ударившись головой о камни. Сквозь полуприкрытые веки он увидел ее светлый силуэт, который все отдалялся, пока окончательно не исчез из вида.

Когда он пришел в себя, над ним склонились несколько человек. Их лица сначала были размыты, но голоса показались знакомыми. Хавьер нахмурился, медленно касаясь своей расстегнутой рубашки и ослабленного ремня, приподнимая голову со сложенного под ней жакета.

— Лежи, — мягко надавила на его плечи Марта.

Хавьер послушно лег обратно, пытаясь прочистить пересохшее горло.

— Что произошло? — хрипло спросил он.

— Похоже, у тебя был эпилептический припадок, — раздосадовано ответила Марта, бережно умывая его лицо мокрой тканью.

Рядом стояли Елена и Анет, обе взволнованные его состоянием. Глаза Елены были сонными, а руки бессильно держали его за кисть.

— Давно это у тебя? — спросила Марта, проводя холодной тканью по его шее и груди.

— Я не знаю, — тихо ответил Хавьер, покачав головой.

— Тебе нужно обратиться к врачу. Он пропишет лекарства, назначит лечение. Хавьер, нельзя так безрассудно относиться к своему здоровью, — продолжала она, застегивая его рубашку.

— Почему я раздет? — приподнялся на локтях Хавьер, но Марта вновь мягко уложила его обратно.

— Это чтобы ничего не сдавливало тебя во время приступа, — пояснила она.

Елена все это время молча наблюдала за сыном. Ее руки, дрожа от усталости, продолжали слабо сжимать его кисть.

— Я в порядке. — Хавьер попытался подняться на ноги, но тут же пошатнулся и вновь упал на землю.

— Хавьер! — воскликнули все разом.

— Давайте отведем его в дом, — предложила Марта, окинув всех обеспокоенным взглядом.

Елена медленно кивнула в ответ на ее слова и вместе с Анет помогла Хавьеру подняться на ноги. Они осторожно вели его к дому, поддерживая под локти. Юноша едва переставлял ноги, но вскоре оказался в своей постели, укрытый одеялом. Он дрожал от холода, хотя на улице стояла знойная, удушающая жара. Часы шли, а холод не оставлял его тело, пробегая по коже неприятными волнами от головы до пальцев ног.

Марта сидела рядом с ним, не помышляя о том, чтобы покинуть его комнату. Когда Хавьер наконец погрузился в беспокойный сон, она встала и, бесшумно расхаживая по комнате, начала рассматривать картины, которые были написаны им. Комната выглядела совсем не так, как она помнила. Здесь царил настоящий бедлам. Хотя Хавьер всегда был приверженцем чистоты, его мастерская, которая одновременно служила и спальней, стала исключением.

В разных углах комнаты стояли три мольберта. Один у окна, другой в углу, третий — прямо над изголовьем кровати. На столе валялись кисти, карандаши, обрывки бумаги и куски ткани. Тюбики с масляными красками были повсюду — на полу, на кровати, подоконнике, рядом с холстами, на полках и даже в шкафу с одеждой. Марта давно не заходила сюда и с удивлением наблюдала, как изменилось пространство. Раньше здесь все было аккуратно: холсты стояли по порядку, мольберт всегда находился у окна, остальные — сложены в углу. Краски располагались по цветам в отдельных коробках, кисти разложены по размеру. Каждая вещь имела свое место, и только Хавьер знал этот строгий порядок. Теперь же хаос комнаты отражал хаос, царящий в его душе.

Марта задержала взгляд на одном из мольбертов. На нем стояла незаконченная картина. Фон был полностью черным, а в центре белело пятно, которое, по всей видимости, должно было стать лицом. Однако краски были небрежно смешаны, портрет не удавался, и Хавьер, похоже, многократно стирал слои, снова и снова начиная заново. От образа человека почти ничего не оставалось — лишь размытые очертания. Стиль картины разительно отличался от прежних работ. Ранее его пейзажи Андалусии были наполнены светом, теплом и ароматом оливковых деревьев. Но этот холст не содержал ничего от прежнего Хавьера.

— Почему бы тебе не нарисовать пейзаж? — спросила Марта, когда Хавьер проснулся после долгого сна.

— Не знаю, нет настроения. — Он потянулся в постели, тяжело зевая.

— Ты бы не хотел навести здесь порядок? Может, тогда и придет настроение. А то здесь так темно, что даже солнечный свет не может пробиться, — предложила она, оглядывая комнату.

Хавьер осмотрел свое жилище и пожал плечами.

— Комната как комната. Не думаю, что стоит здесь что-то трогать. Все лежит на своих местах.

— Хорошо, как скажешь, — покладисто согласилась Марта и присела на край его постели. — Уже за полночь.

— Уже?! — воскликнул Хавьер, вскочив и распахивая шторы. За окном царила кромешная тьма.

— Да, — улыбнулась девушка. — Мне пора домой. Твоя мать не спит, просила позвать ее, когда ты проснешься. Так что...

— Я спущусь. — Хавьер принялся быстро натягивать штаны и майку. — Не стоит ее лишний раз беспокоить. Заодно провожу тебя.

Марта кивнула и, дождавшись, когда он выйдет, приоткрыла окно для проветривания. После этого она быстро последовала за ним.

Хавьер шел рядом, вдыхая свежий ночной воздух, изредка бросая взгляды на девушку.

— Как ты? — неожиданно спросил он, нарушив тишину.

Марта посмотрела ему в глаза, искренне улыбнулась и отвела взгляд в сторону.

— Я хорошо, понемногу. Конечно, скучаю по нашим прогулкам и живописи, но постепенно свыкаюсь с обстоятельствами.

— Ах, эта живопись... Думаешь, я чего-то стою в ней? — с легким сарказмом сказал Хавьер.

— Не говори глупостей. Конечно, стоишь. И даже больше, чем можешь себе представить.

— Тогда стоит возобновить наши прогулки. Может, не каждый день, но хотя бы раз в неделю, для начала.

— Ты только скажи когда, и я буду готова.

— Почему бы завтра утром нам не пойти к ручью и не написать рассвет? — предложил Хавьер.

— Почему бы и нет? — улыбнулась Марта.

Он проводил ее до дома. В темноте они смотрели друг на друга. Марта видела его лицо четко, но он, несмотря на попытки, не мог разглядеть ее. Девушка не стала его задерживать. Она кротко поцеловала его в щеку и ушла домой, а Хавьер с легкой улыбкой вернулся в дом, где за столом его уже ждала Елена.

Он принялся за ужин, машинально поедая вареный картофель с мясом. Еда была безвкусной — ему нужно было только набраться сил для завтрашнего дня.

— Марта права, тебе стоит обратиться к врачу. Ты нас всех напугал, — начала Елена, наблюдая за сыном.

— Конечно, мама. Я посещу врача как можно скорее, — спокойно ответил Хавьер, улыбнувшись ей.

Видеть сына в хорошем настроении она уже отвыкла, и сейчас это пробудило в ее сердце теплое чувство. Его мимолетные проявления радости вызывали у нее тихую надежду.

— Только не оставляй нас, Хавьер. Мы без тебя не справимся. Диего без тебя будет очень трудно.

— Как отец? Со вчерашнего что-нибудь изменилось? — спросил он, слегка нахмурившись.

— Все по-прежнему, — сдержанно ответила Елена, поправляя рукава своего траурного платья.

— Я загляну к нему перед сном.

— Спасибо, — тихо сказала она, благодарно кивнув.

После ужина Хавьер поцеловал мать в щеку и поднялся на второй этаж, в комнату родителей. При свете единственной свечи Диего, лежа в постели, держал в руке несколько листов бумаги. Очки сползли на самый кончик носа, рука слегка подрагивала, а сам он спал крепким сном. Хавьер тихо подошел, аккуратно вынул бумаги из отцовской руки и положил их на тумбочку. Затем снял с него очки и убрал в футляр. Он поправил одеяло на груди отца и собрался было задуть свечу, как вдруг услышал слабый голос:

— Хави?

— Да, отец, — Хавьер послушно сел рядом с постелью, сложив руки на коленях.

— Сколько времени?

— Уже за полночь.

— Удивительно, как быстро летит время. — Диего, опираясь на локти, попытался приподняться. Хавьер помог ему подложить подушку, чтобы было удобнее сидеть.

— Хави, — с трудом дыша, начал Диего, — я хочу дать тебе напутствие.

— Я слушаю, — Хавьер придвинулся ближе.

— Сейчас для нашей семьи настали темные времена. Давид всем заправляет, и без него все давно бы развалилось. Особенно сбор урожая — он точно бы пошел насмарку.

Диего надсадно закашлялся. Хавьер налил воду из графина в стакан и поднес к отцовским губам, давая тому сделать несколько глотков. Когда кашель утих, Диего продолжил:

— Так вот, Хави. Я скоро уйду. На покой, как говорится. Нет, молчи, не смей перебивать, мелкий засранец, — слабо усмехнулся он. — Я не договорил. Скоро уйду, и все это понимают. Тебе надо взять все в свои руки. Наконец-то взять на себя ответственность и стать мужчиной. Мы с тобой часто ругались, это правда. Но кроме тебя, я никого не видел в роли наследника нашего дела. Все мы когда-то были молоды, — Диего улыбнулся и хлопнул сына по руке, — все мы дурачились, ловили кузнечиков. А потом приходит момент, когда нужно взрослеть.

— Обязательно ли взрослеть, переставая ловить кузнечиков? — спросил Хавьер с легкой улыбкой, пытаясь разрядить обстановку. После смерти сестры дом не успел оправиться от горя, а теперь и отец медленно уходил вслед за ней. От этой мысли легче не становилось, но он все равно пытался улыбаться.

Диего слабо засмеялся, но снова начал кашлять, прикрыв рот рукой.

— Ну, это уже на твое усмотрение, — вздохнул Диего. — Мне хватало Елены, и большего я не хотел от жизни. Она подарила мне замечательную дочь и воспитала тебя, как собственного сына. Разве мог я желать большего? Конечно, нет. Знаешь, лежа здесь, я долго думал о том, что было в нашей жизни. О том, что мог упустить, о чем жалею.

— Я тоже много об этом думал.

— И не нужно больше думать. У тебя вся жизнь впереди. Ты можешь изменить будущее. А для меня оно уже никогда не наступит. Только прошлое. И знаешь, о чем я жалею больше всего? О том, что моя гордость не позволила мне примириться с Томасом, моим младшим братом. Я так завидовал его молодости, его красоте и здоровью, что погряз в ненависти к самому себе. Помнишь, как мы с тобой часто ругались? Я все твердил, что ты весь в своего отца, такой же несносный...

— Помню. Но я не держу зла, — ответил Хавьер, пожимая плечами.

— Злишься, еще как. Потому что это было необоснованно, ведь ты даже не помнишь его. А я помню. И знаешь что? Ты действительно весь в него. У тебя его сила, его жажда к жизни, его красота, харизма. Он был как мраморный бюст греческого бога, а ты — его лучшая копия. Такой в мире больше не сыщешь.

— Не думал, что ты разбираешься в искусстве, — улыбнулся юноша.

Диего тихо засмеялся, но смех быстро перешел в кашель.

— Я люблю искусство, Хавьер. Всем сердцем, — он посмотрел на свои подрагивающие пальцы. — Но заниматься им я никогда бы не смог. Раньше я много рисовал.

— Правда? — искренне удивился Хавьер.

— Конечно. Я часто рисовал, хотя у меня не получалось так, как у тебя. Твоя картина «Поместье семьи Ортега» — лучшее из всего, что ты создал. Остальные работы просто хороши, а эта — лучшая. Не выполняй мою просьбу — снова нарисовать наш дом. Пусть твое творение будет в единственном экземпляре у нас.

— Почему ты так считаешь? Что это лучшая моя работа, — Хавьер с интересом посмотрел на отца.

— Она уютная, теплая. Как семейный очаг, — Диего задумчиво улыбнулся. — Смотря на нее, я каждый раз хотел бы возвращаться в этот дом. И знаешь что? Я имел такое счастье — это мой дом. — Он взял с тумбочки очки, надел их и внимательно всмотрелся в лицо сына. — Хави, даже когда ты станешь полноправным хозяином... не бросай живопись, обещаешь? Пусть это будет нашим договором.

— Я постараюсь, — тихо ответил Хавьер.

— Нет, не просто постараешься, — Диего крепко схватил сына за лицо и посмотрел ему в глаза. — Ты сделаешь это. И даже больше. — Его лицо смягчилось, и он, улыбнувшись, притянул Хавьера в объятия. — Так не хочется прощаться, — прошептал он. — Как бы много я хотел изменить. Но все, что могу сейчас — это попросить прощения.

— Это самое важное, что ты можешь сделать.

— Я люблю тебя, сынок, — Диего погладил его по голове. — Всем сердцем. Прости, если я не был тем, кого ты хотел видеть рядом с собой.

Хавьер отвел взгляд, собираясь с мыслями. Столько лет он ждал этих слов и все равно оказался к ним не готов.

— У меня появилась семья. Разве мог я мечтать о большем?

— Да... семья, — задумчиво произнес Диего, улыбнувшись.

Их момент прервала Елена, войдя в комнату. Она не ожидала увидеть там Хавьера, полагая, что он уже ушел к себе. Увидев сына рядом с мужем, ее лицо озарила теплая, искренняя улыбка. Что-то позабытое и давно утраченное, но теплое коснулось ее сердца. Она почувствовала себя снова живой.

— Ах, Хави, — кашлянул Диего. — Не забудь просмотреть счета по налогам. И еще... помни о том, что я тебе говорил.

— Спокойной ночи, — грустно улыбнулся Хавьер, поцеловал руку матери на прощание и вышел из комнаты.