Глава 22

Вернувшись в строй, я первым делом вызвал Мелину. Она сидела в гостиной, бледная, с опухшими от вечных слез глазами. Она была похожа на избитую птицу.Я швырнул на стол папку и банковский чип.— Здесь счета. Оффшоры. Пять миллиардов. Этого хватит, чтобы ты, твоя мать и свита врачей жили как хотите в любой точке мира, — мой голос звучал ровно, как у диктора новостей.— Кайрос... о чем ты? — прошептала она, глядя на меня с ужасом.— Собери вещи. Завтра утром за вами прилетит борт. Вы уезжаете в Новую Зеландию. На ваше имя там куплено поместье. Вы смените фамилии. Вы больше не имеете ко мне никакого отношения.Мелина вскочила, пытаясь схватить меня за руку, но я отстранился, словно от прокаженной.— Ты выгоняешь нас? Сейчас?! После всего?!— Я убираю свои слабые места, — я посмотрел ей прямо в глаза, и она отшатнулась. В моем взгляде она не нашла ни капли брата. Только бездну. — Если останетесь — сдохнете. А я не хочу отвлекаться на ваши похороны. Забирай мать и исчезни.Я вышел, не оборачиваясь на её рыдания. Моя последняя миссия как человека была выполнена: они будут жить.В моем кабинете, где всё еще пахло гарью от заколоченного окна, ждали двое. Самуэль и Томиан. Я сел за стол, не глядя на них.— Самуэль, — я бросил ему конверт. — Там расчет. Ты свободен. Твой контракт аннулирован. У тебя есть час, чтобы покинуть территорию особняка. Если увижу тебя здесь после — пристрелю как постороннего.— Брат? — Самуэль нахмурился, его лицо исказилось от непонимания. — Ты не можешь меня уволить! Я не оставлю тебя! — Пошел вон, — оборвал я его, даже не повышая голоса. В этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Ты мне больше не нужен. Ты стал медленным. Ты просмотрел взрывчатку. Ты — кусок дерьма. Убирайся.Самуэль замер, его челюсть заходила ходуном. Он молча взял конверт и швырнул его на землю.— Это неправильно! Мы должны держаться вместе!- настаивал он. — Ты смотрел, как она горит! — прорычал я ему в лицо. — Ты был там и ничего не сделал!_ Все были бессильны! Никто даже подумать не мог, что Ронан сделает такое!Я толкнул его ногой, и взял пистолет на руки.—Клянусь, если сейчас же не уберёшься отсюда, я выстрелю. Он всё таки отстранился и ушёл. В его спине читалась обида, которая скоро сменится ненавистью. Хорошо. Ненависть помогает выжить. Возненавидь меня.В кабинете остался только Томиан. Мой «брат». Человек, который всегда был моей правой рукой. Он стоял неподвижно.Я медленно поднялся из-за стола и подошел к нему вплотную. Томиан не отвел взгляда.— Ты думаешь, раз мы одной крови, то ты останешься? — спросил я, сокращая дистанцию до минимума.Томиан молчал. И это взбесило меня. Я хотел увидеть в нем искру, хотел увидеть протест, но видел лишь преданность. А преданность — это то, что убивает.Я ударил его. Резко, без предупреждения, вложив в удар всю свою ярость и бессилие. Удар пришелся в челюсть. Томиана отбросило к стене, он снес тяжелую напольную вазу, но устоял на ногах. Из рассеченной губы брызнула кровь.Я не дал ему прийти в себя. Схватил за лацканы пиджака и впечатал в стену.Я нанес еще один удар, в живот, а затем наотмашь по лицу. Томиан даже не пытался закрыться. Он принимал удары, как должное, и это сводило меня с ума. — Мы братья, Кайрос... я не оставлю тебя в таком состоянии, — прохрипел он, выплевывая кровь на мой ковер.Я рассмеялся. Это был сухой, надломленный звук, от которого поползли бы мурашки у любого, но не у него. Я схватил его за горло, сдавливая так, что его лицо начало синеть.— Братья? — выдохнул я ему в лицо. — Очнись, идиот. Ты — ошибка моего отца. Побочный эффект его похоти. Ты — гребаный бастард, рожденный в канаве от шлюхи, которой он заплатил, чтобы она молчала.Я увидел, как в его глазах что-то треснуло.— У нас нет общей крови, Томиан. В тебе течет грязь, — я отшвырнул его от себя. Он упал на колени, тяжело дыша. — Ты никогда не был мне братом. Ты был просто удобным инструментом, который я терпел из жалости. Но теперь мне тошно от одного твоего вида. Ты напоминаешь мне о трущобах. — У тебя есть десять минут. Если через десять минут ты всё еще будешь на моей земле, я пущу тебе пулю в затылок. И поверь мне, бастард, я не промахнусь. Убирайся к своей матери в трущобы, откуда ты вылез.Томиан медленно поднялся. Он вытер кровь с лица рукавом, его взгляд стал пустым и холодным.Он не сказал ни слова. Развернулся и вышел, оставляя за собой капли крови на паркете.Я остался один. В пустом доме. В пустом мире.Я выжег всё вокруг себя. У меня не осталось друзей, семьи, привязанностей. Я стал тем, кем должен был быть с самого начала. Одиноким, беспощадным чудовищем, у которого нечего отнимать.Я подошел к окну и посмотрел на заходящее солнце.— Теперь, — прошептал я темноте, — ждите моего хода. С этими словами, я поджёг письмо Ронана, так и не прочитав его. Какие бы причины у него не были, ничто не вернёт мою семью и его жизнь. Рим встретил меня серым небом и липким, холодным туманом, который, казалось, пытался просочиться под кожу. Я стоял перед зеркалом в гримерной величественного палаццо, где должна была состояться конференция. Черный костюм от лучшего портного сидел идеально, скрывая бинты на обожженных руках. Я смотрел на свое отражение и не узнавал этого человека. В глазах не осталось ничего, кроме выжженной пустыни. Я был мертв, но мое тело продолжало двигаться по инерции, выполняя последний приказ воли.В кармане пиджака лежала небольшая черная коробочка. Мой билет в один конец. Мое последнее слово.Когда я вышел на трибуну, зал взорвался вспышками фотокамер. Здесь собрались все: политическая элита Европы, акулы пера, представители крупнейших корпораций. Они видели во мне филантропа, успешного бизнесмена, человека, который держит в руках экономику Средиземноморья. Идиоты. Они не знали, что смотрят в пасть бездне.— Дамы и господа, — начал я. Мой голос звучал на удивление твердо, без единой нотки дрожи. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы обсудить новый вектор развития трансъевропейских торговых путей и укрепление связей между нашими странами.Я говорил долго. Около двадцати минут я лил им в уши ту самую профессиональную ложь, которую они так привыкли слышать. Я оперировал цифрами, графиками, прогнозами. Я видел, как они кивали, записывали, верили. Это было забавно. Последний спектакль великого актера.Я сделал паузу. Глотнул воды из стакана. Вода была безвкусной, как и всё в этом мире теперь.— Но всё это... — я обвел рукой зал, — не имеет никакого значения.В зале воцарилась тишина. Журналисты переглянулись. Я включил прожектор. На мониторе показывали несколько кадров из нескольких разных стран.— Вы знаете меня как Кайроса. Бизнесмена, мецената. Но пришло время познакомиться поближе. Мою настоящую фамилию не записали в ваших реестрах, но оно выжжено в архивах Интерпола. Я — тот, кого вы шепотом называете «Кровавый судья» . Я — Капо Кайрос Скайлар. Человек, который контролирует каждые порты Италии, каждую пулю, выпущенную в тени этих улиц.Шум в зале стал нарастать, как гул приближающегося роя ос. Кто-то вскрикнул. Охрана у дверей напряглась.— Тихо. — я не крикнул, но мой голос хлестнул по залу, как кнут. — Несколько дней назад на моей территории, у моего дома, произошел взрыв. В той машине была моя жена, Кассиана. И наша дочь. Ей оставался месяц до рождения.Я почувствовал, как внутри снова заворочалась та самая ледяная ярость.— Вы думали, что, убив невинную девушку и малыша, выиграете? Я посмотрел прямо в объектив центральной камеры, которая транслировала этот бред на весь мир.— Дон Моретти. Дон Иванов. Лорд Харрингтон, Глава синдиката «Красный Дракон» — Ли Вей. Вы все сейчас смотрите это. Вы все думали, что спрятались за своими армиями и политическими связями.Я начал перечислять. По именам. По фамилиям. По адресам их секретных резиденций.— Моретти, твоя база в Палермо, под виноградниками. Иванов, твой бункер в Подмосковье, замаскированный под мебельную фабрику. Ли Вей, твой логистический центр в Гонконге. Я знаю о каждом вашем вдохе.Я медленно достал из кармана ту самую черную коробочку. Она была невзрачной, с одной-единственной красной кнопкой. В зале поднялся настоящий хаос. Люди вскакивали со своих мест, кто-то бросился к выходу, но двери были заблокированы моими людьми.— В последние годы, я и мои люди медленно выдвигали свой план по захвату всего мира. Я хотел по одному сжигать ваши убежища, но благодаря моей жене, я отложил это. Убив её, вы подписали свой приговор.Я посмотрел на часы. 12:00 по Гринвичу.— Моя жена любила свет. Она говорила, будет  светом в моей темноте. Сегодня я подарю ей столько света, что его увидят даже со спутников.Я нажал на кнопку. И да пусть горит этот мир.Я не услышал взрывов — они были за тысячи километров. Но я увидел их в экране. Всё крушилось, дома и машины взлетали наверх. Тела падали на землю. Повсюду огонь, никто не выживет.— Прямо сейчас, — продолжал я, глядя в камеру, — Палермо, Гонконг, Мехико и Лондон  и другие страны содрогнулись. Ваши штабы, ваши склады, ваши семьи, которые вы так берегли... всё это превратилось в пепел. Такой же пепел, какой я собирал своими руками в тот день.Я положил пульт на трибуну. Зал замер в оцепенении. —Этот файл- я показал стопок бумаги, — здесь находится имена и  адреса всех, кто связан с криминалом. Да, вы поняло правильно. Если этот мир не смог существовать для моего малыша, оно не будет и вашим.Снаружи послышался вой сирен. Сотни, тысячи сирен. Карабинеры, спецназ, Интерпол — они все стягивались к этому дворцу.Я медленно поднял руки и заложил их за голову.— У меня больше нет дома. Нет жены. Нет дочери. И теперь, — я едва заметно улыбнулся, — многие в списке, тоже сдохли.Двери зала распахнулись с грохотом. Ворвались люди в черной броне, с автоматами наперевес. Лучи лазерных прицелов заплясали по моей груди и лицу.— На колени! Руки за голову! — орали они.Я послушно опустился на колени. Холодный пол приятно охладил мои ноги. Я закрыл глаза и впервые за эти несколько дней, глубоко вздохнул.Ко мне подбежали, грубо рванули руки назад, защелкивая стальные браслеты. Кто-то ударил под дых, кто-то придавил голову к полу. Я чувствовал вкус крови во рту и запах пыли.— Кайрос, ты арестован! — кричал кто-то мне в ухо. — Наконец, я  разрушил криминальный мир, который вы построили. Теперь никто не будет страдать, как страдал я.Когда меня вели к выходу сквозь толпу обезумевших от страха политиков и журналистов, я поднял голову. Сквозь стеклянный купол дворца я увидел, как облака на мгновение разошлись, и луч солнца упал прямо на меня.«Я иду к тебе, Кассиана. Прости, что заставил ждать. Я должен был прибраться перед уходом».Меня затолкнули в бронированный фургон. Двери захлопнулись, погружая меня в полную, абсолютную темноту. Ту самую, в которой я теперь буду жить вечно. Но в этой темноте я был свободен.Война закончилась. Все проиграли. Тот мир, который строил отец, наконец его больше нет. Я освободился от оков. Все освободились. Нет больше семейств, долга и мести. Зал заседаний напоминал цирк, в центре которого стояла клетка из пуленепробиваемого стекла. Меня привезли в «Aula Bunker» — специальный зал для судов над  такими как я, под усиленным конвоем карабинеров. Снаружи дежурили бронетранспортеры, а в небе кружили вертолеты. Весь мир хотел увидеть судью, который за один полдень обезглавил мировую преступность и сам сдался в руки правосудия.Я сидел за стеклом, скованный по рукам и ногам. Мои ладони, всё еще покрытые шрамами от ожогов, лежали на коленях. Я смотрел на них и видел не рубцы, а отблески того пламени, в котором сгорела моя жизнь. Судья, седовласый старик с лицом, высеченным из сухого пергамента, зачитывал обвинительное заключение. Это длилось почти три часа. Список моих преступлений был бесконечным: , массовые убийства, торговля оружием, руководство транснациональной преступной организацией и многое другое.—Обвиняемый, — судья поднял на меня взгляд поверх очков. — Вы понимаете суть предъявленных вам обвинений?Я медленно поднялся. Скрежет цепей о пол прозвучал в мертвой тишине зала как погребальный звон.— Я понимаю, что вы называете это преступлениями, — мой голос, усиленный микрофонами, разнесся по залу, заставляя присутствующих вздрогнуть. — Но для меня это был мой собственный суд. Вы годами писали законы, которые доны, названные мною на пресс-конференции, использовали как туалетную бумагу. Вы строили карьеры на «борьбе» с ними, пока они ужинали в ваших домах. Я сделал за вас то, на что у вас не хватило ни яиц, ни честности.По залу пронесся гул. Прокурор, молодой и амбициозный карьерист, вскочил с места.— Подсудимый, мы здесь не для того, чтобы слушать ваши рассуждения! Вы убили сотни людей во время координированных взрывов!— Я убил сотни подонков, — поправил я его, глядя прямо в глаза. — Тех, кто заказывал убийства журналистов, кто травил ваших детей злобой, кто взорвал мою жену и нерожденную дочь только потому, что они были связаны со мной. Если цена очистки этого мира от таких как они — моя жизнь в клетке, то это самая выгодная сделка, которую я когда-либо совершал.Суд длился неделями. Вызывали свидетелей, экспертов, политиков. Я смотрел на них сквозь стекло и видел лишь тени. Они боялись меня даже здесь, в кандалах. Они знали, что мои счета всё еще полны, а мои люди, пусть и рассеянные, всё еще помнят клятву. В день вынесения приговора зал был забит до отказа. Камеры мировых телеканалов транслировали каждое мое движение. Мне предложили последнее слово.Я подошел к самому стеклу. Мое лицо отражалось в нем — бледное, холодное, чужое.— Господин судья, — начал я, обводя зал взглядом. — Вы приговорите меня к пожизненному заключению в одиночной камере. Вы лишите меня солнца, общения, свободы. Но вы не понимаете главного. Вы судья лишь по названию, настоящий Кровавый судья- это Я.Я замолчал, чувствуя, как в горле встает ком.— Здесь, в этой клетке, я свободнее любого из вас. У вас остались страхи: за свои кресла, за свои счета, за свои жалкие жизни. У меня не осталось ничего. А человек, которому нечего терять — это единственный по-настоящему свободный человек на планете.Я посмотрел в камеру, зная, что меня смотрят те немногие выжившие враги, что затаились в норах.— Мои взрывы уничтожили не только ваши штабы. Я стал легендой, которая будет преследовать вас в кошмарах. Я разрушил мир мафии к чертям.  Я сел на скамью.— Оглашайте приговор. Мне скучно. — Кайрос, — голос судьи дрожал. — За преступления против человечества, и организацию преступного сообщества, суд приговаривает вас к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение в тюрьме строгого режима «Операция 41-bis».По залу пронесся вздох. Это была самая жесткая форма изоляции в Италии. Полная тьма. Никаких контактов. Никаких новостей.Я вскочил с места и не удержавшись ринулся к судье, охваченный злобой на его решение.— Какого чёрта пожизненное? За такие преступления наказывается смертной казнью! Я не доволен вашим вердиктом! Для меня лучшим наказанием будет казнь! Как вы можете оставить меня в живых!?Несколько охранников вместе оттащили меня и пытались заставить меня сесть. Я не обращал внимания, и продолжал кричать, что требую казни. Ведь, весь мой расчёт был именно на это. После всех моих преступлений, они должны были назначить смертную казнь. И тогда.. и тогда я бы встретился с ними..Неужели.. неужели я не заслуживаю даже смерти?Меня вывели из клетки. Конвоиры хватали меня грубее, чем обычно — теперь, когда приговор был вынесен, я официально стал никем. Смертником без даты смерти.Когда меня вели по длинному коридору суда к автозаку, я увидел в конце прохода окно. Маленький кусочек чистого, голубого римского неба.Двери бронированной машины захлопнулись. В моей камере нет часов, но я научился чувствовать время кожей. Время здесь не течет — оно капает, как тяжелая, густая вода в бесконечный колодец. Четыре шага в одну сторону, три в другую. Стены из серого бетона, которые со временем стали казаться мне продолжением моей собственной черепной коробки.Единственное окно — узкая амбразура под самым потолком, перечеркнутая толстыми коваными прутьями. Оно слишком высоко, чтобы заглянуть в него, но достаточно низко, чтобы раз в сутки позволить мне увидеть чудо. Сегодня я проснулся раньше обычного. Я сел на край жесткой койки, сложив обожженные ладони на коленях. В камере еще царил густой, чернильный мрак, но воздух уже начал меняться — он стал острее, холоднее.Я ждал.Сначала небо в проеме окна стало пепельно-серым, как лицо мертвеца. Затем, медленно и мучительно, по краям бетона начала разливаться нежная, почти прозрачная синева. А потом пришел он — рассвет.Я встал, прижавшись спиной к холодной стене напротив окна, чтобы поймать первый прямой луч. Солнце взошло над Римом где-то там, за колючей проволокой и бетонными заборами. Золотистая полоса света медленно сползла по стене, разрезанная тенями от решеток на четыре равных сегмента.Этот свет был таким ярким, что мои глаза, привыкшие к полумраку одиночки, заслезились. Но я не отвернулся.Я смотрел на пылинки, танцующие в солнечном столбе — единственное живое движение в этой бетонной могиле.— Видишь, Кассиана? — прошептал я. Мой голос звучал чуждо в этой тишине, севшим и надтреснутым от долгого молчания. — Сегодня он особенно яркий. Совсем как в тот день, когда мы выбирали обои для детской. Помнишь? Ты говорила, что солнце должно заливать комнату до самого пола.Я протянул руку, пытаясь «погладить» этот луч, но почувствовал лишь холодный, безжизненный камень. Света можно коснуться, но его нельзя удержать. Совсем как тебя.— Я встретил этот рассвет один, — сказал я, и это слово — один — повисло в воздухе, тяжелое, как железное ядро.В этом не было жалости к себе. Это была констатация факта. Я выжег всё вокруг. Я разогнал друзей, уничтожил врагов. Я построил этот алтарь одиночества собственными руками. Когда-то я боялся тишины. Я заполнял её звуками выстрелов, ревом двигателей, криками тех, кто переходил мне дорогу. Теперь тишина — это всё, что у меня осталось. Она — моя единственная спутница.Я смотрел, как солнечный луч медленно перемещается по полу, уходя из моей камеры. Скоро снова наступят сумерки, а за ними — долгая, непроглядная ночь. Но я не боюсь. Каждую ночь, закрывая глаза, я вижу ту самую вспышку. И каждую ночь я снова и снова проживаю ту секунду, когда всё закончилось. Я закрыл глаза, подставляя лицо остаткам уходящего тепла. На моих губах блуждала слабая, едва заметная улыбка. Моя месть была совершена, мой долг выплачен кровью. И если этот рассвет — последняя красота, которую мне суждено увидеть, то я принимаю эту цену.Я встретил его один. И произнёс, то, что не позволял себе никогда. —Знаешь мам, твой сын совсем не сильный...