40. Прямая ирония

Утром я встала от солнца, Энтони в постели не было, потому я проскользнула из его комнаты в свою. Сделала утреннюю рутину и надела легкое платье-сарафанчик и заплела волосы в хвост.

Затем я спустилась вниз. Бедный Граф лежит и умирает от жары. Совершенно ничего не делает, растекшись на прохладной плитке веранды, словно черная лужа. Я подошла и погладила добермана, на что тот лишь тяжело вздохнул, приоткрыв один глаз, и я улыбнулась его летней лени.

Я зашла на кухню, где на столе уже лежал завтрак — свежие круассаны, тарелка с нарезанными фруктами и дымящаяся чашка кофе, очевидно, оставленная для меня. Быстро поев, я услышала сдержанный плеск воды. Я вышла на задний двор и увидела, что в бассейне плавает Энтони. Его рельефное тело, будто высеченное из мрамора, мощно и почти беззвучно резало бирюзовую гладь воды. Солнце играло на мокрой коже его широких плеч и спины, подчеркивая каждую выпуклость мышц, каждую тень впадин. Вода стекала по его телу жидким серебром, и я, завороженная, подошла ближе к краю.

Он заметил мое отражение на воде или почувствовал мой взгляд — не знаю. Резко развернулся и без единого брызга подплыл к бортику. Я смотрела на него сверху вниз, а он, не сводя с меня глаз, легко, усилием одних только рук, вытолкнул себя из воды и уселся на край, откинув голову. Капли летели с его темных волос, скатывались по лицу и шее, исчезая где-то на мощной груди. Его мышцы играли под кожей, напрягаясь и расслабляясь от усилия и глубокого дыхания. Затем он медленно поднялся во весь свой рост, заслонив собой солнце, и посмотрел на меня. Мокрые плавки обтягивали его бедра, подчеркивая каждую линию.

— Ты меня не разбудил, — проговорила я, смотря на него, стараясь, чтобы голос не дрогнул от внезапно сжавшего горло перехватывающего дыхания.

Его голубые глаза, яркие и пронзительные даже в тени его ресниц, устремились на меня. В них не было утренней сонливости — только та же ясная, всевидящая интенсивность, что и всегда. Он провел рукой по лицу, сметая воду.

— Ты спала так мирно, — его голос был низким, чуть хриплым от утреннего плавания и воды. — Было жалко будить. Решил дать тебе выспаться.

Он сделал шаг ко мне, и с его тела на нагретые солнцем плитки упало несколько тяжелых капель, моментально испарившихся. Он стоял так близко, что я чувствовала исходящий от его кожи прохладный запах хлора и чистую, мужскую энергию.

— А теперь, — он протянул мокрую руку и легонько поддел пальцем резинку моего хвоста, заставляя несколько прядей выбиться и упасть на шею.— Я проснулся и ты проснулась.

— Я только этот хвост заплела,— проворчала я, чувствуя, как несколько непослушных прядей уже выбились и прилипли к влажной от жары шее.— Без хвоста жарко.

Он не ответил. Вместо слов его большие, прохладные от воды ладони мягко, но уверенно обхватили мое лицо. Пальцы, шершавые от плавания, утонули в моих волосах у висков, полностью заслонив периферийный вид. Весь мир сузился до него, до бирюзовой глади бассейна за его спиной и до моего отражения в его бездонных голубых глазах.

Он наклонился. Его губы, прохладные и влажные, плотно прижались ко мне в лоб. Это был не страстный поцелуй, а нечто большее — молчаливое причастие, клятва, отметка. Долгая, спокойная секунда, в которой застыли и знойное утро, и плеск воды, и пение птиц где-то вдали.

Затем он оторвался, но его руки так и остались на моих щеках, не давая мне отвести взгляд. Его большие пальцы медленно, почти с нежностью, провели по моим скулам, смахивая несуществующие капельки или просто ощущая текстуру моей кожи.

Он смотрел на меня. В его взгляде не было улыбки. Была та же знакомая, всепоглощающая интенсивность, но сейчас она была тихой, изучающей. Он словно заново сверял каждую мою черту с образом в своей памяти, убеждался, что я здесь, что это не сон. Капли воды с его волос падали мне на лицо, но я даже не моргала, завороженная этим молчаливым диалогом.

В его глазах читалось что-то первобытное, простое и оттого еще более сильное. Не «доброе утро», не «как ты спала». А нечто гораздо более глубокое и важное. Простое «ты здесь». И мой ответ, который он, казалось, слышал без слов: «Да. Я здесь. С тобой».

Я вздохнула и провела рукой по его торсу, очерчивая рукой его рельефный пресс. Он напряг живот от чего появились видные кубики и я посмеялась.

— Хвастаешься? — я подняла взгляд, встречая его насмешливый взгляд. Мои пальцы все еще лежали на его горячей, влажной коже, чувствуя, как под ней играет живая сталь.

Уголок его рта дрогнул в ухмылке, обнажая оскал, в котором было больше вызова, чем простой радости.

— Я же должен быть хоть в чем-то идеальным,— парировал он, и в его низком голосе звучала бархатистая усмешка.

— То есть ты признаешь, что ты неидеален? — не отступала я, поднимая бровь, наслаждаясь этой словесной дуэлью под палящим солнцем.

Он сделал вид, что задумался, закатив глаза к небу, а затем тяжело вздохнул, притягивая меня чуть ближе за талию. Его дыхание пахло свежестью мятного ополаскивателя.

— Упаси господь, я ахеренный мужик,— провозгласил он с таким комичным, напыщенным видом, что я не смогла сдержать смех. — Неидеален? Да я эталон! Просто... эталон со своими, особыми, чертовски обаятельными закидонами. — Он наклонился ко мне, и его губы почти коснулись моей щеки. — Которые ты, кстати, обожаешь.

— Самовлюбленный,— цокнула я, но в углах губ уже играла предательская улыбка.— Верно, мне все это нравится, но порою ты меня бесишь.

— Ты тоже,— его ответ прозвучал мгновенно, сопровождаясь коротким, влажным поцелуем в щеку, таким быстрым и легким, что от него по коже побежали мурашки.

Он потянулся, заложив руки за голову, и его торс выгнулся, демонстрируя всю мощь и рельеф мышц на солнце. Он посмотрел на меня со спокойным, ленивым вздохом, полным самодовольства. А затем, одним резким движением, стянул с себя мокрые трусы и небрежным щелчком запястья швырнул их в сторону шезлонга. Я ахнула, инстинктивно отпрянув.

— Ты что делаешь? — прошептала я, бросая быстрый, панический взгляд по сторонам, на глухие заборы, на окна второго этажа, ожидая увидеть чье-то лицо.

— Мой дом, — его голос был абсолютно спокоен, даже скучающ. Он стоял, выставив бедро, совершенно непринужденно, как будто так и надо. — Да тут все всё видели уже давно.

— А если Шарлотта увидит? — я чуть нахмурилась.

Он повернул ко мне голову, и в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонек. Уголок губы пополз вверх.

— Ты что, Льдинка, ревнуешь? — с наигранным, преувеличенным удивлением протянул он.

Ответом ему был мой шлепок по груди. Ладонь громко хлопнула по мокрой коже, но он лишь рассмеялся — низко, глухо, от всего живота. Развернулся и спокойно, не прикрываясь, пошел к дому.

Я осталась стоять, обожженная его наглостью, и через секунду мои глаза сами собой опустились и проследовали за ним. Я смотрела, как под солнцем играют мышцы его спины, как движется его накачанный, упругий зад, и бессознательно поджала губы, чувствуя, как по щекам разливается краска, не имеющая ничего общего с жарой.

Сдав раздраженный вздох — скорее на себя, чем на него, — я решительно шагнула следом, чтобы догнать этого самоуверенного, невыносимого и такого своего мужчину.

— Ну прикройся же! — прокричала я ему вслед, но он лишь отмахнулся, даже не обернувшись.

Я зашла в прохладный полумрак особняка, и моим глазам предстала картина: он стоял абсолютно голый, и так же непринужденно беседовал с Шоном. Он  невозмутимо докладывал о чем-то, делая пометки в планшете. Энтони то потягивался, заставляя мышцы спины играть под кожей, то лениво разминал шею, совершенно не стесняясь своей наготы. Шон же держался так, будто его босс ежедневно принимает отчеты в подобном виде.

Я подошла к ним, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. Шон первым поднял на меня взгляд, и на его обычно строгих чертах появилась теплая, почти отеческая улыбка.

— Загадка Скалли, — произнес он своим глуховатым, спокойным голосом. — Как вы себя чувствуете?

Прежде чем я успела ответить, раздался низкий голос Энтони:

— Улыбку попроще, — он не повернулся, продолжая смотреть на какие-то данные на планшете у Шона. — Помни про яйца.

Я не выдержала и резко ткнула его локтем в бок. Он лишь крякнул от неожиданности, но не дрогнул, будто удар пришелся по скале.

— Со мной все в порядке, Шон, спасибо, — я повернулась к нему, стараясь игнорировать голую фигуру рядом. Моя улыбка была искренней. — И, пожалуйста, не обращай внимания на этого голого самодовольного мудака.

Шон лишь качнул головой, скрывая новую улыбку, и сделал еще одну пометку в планшете. Энтони наконец обернулся ко мне, и в его голубых глазах плескалось веселое, наглое торжество.

— Самодовольный? — переспросил он, притворно обиженно. — Я просто уверенный в своих достоинствах мужчина. Есть разница.

— О, да, огромная, — фыркнула я. — Особенно когда эти «достоинства» болтаются на всеобщее обозрение.

Шон откашлялся, явленно пытаясь сохранить профессиональную серьезность.

— Босс, по поводу поставок... — он попытался вернуться к делу.

Но Энтони уже смотрел только на меня, и его взгляд говорил яснее любых слов, что деловой разговор для него в эту секунду окончен.

— Слушай слушай, — указала я Энтони на Шона, стараясь сохранить строгость тона, хотя комизм ситуации уже подтачивал мою серьезность. — И манерам бы его научился, а не голым ходил.

Я развернулась и направилась на кухню, оставив их вдвоем. Прохлада мраморных полов сменилась уютным теплом солнечной кухни. Я открыла стеклянный шкаф, достала баночку с витаминами, отсыпала две таблетки и запекла их большим глотком холодной воды. Затем взяла со стола пушистое киви, быстрыми движениями очистила его и откусила сочную изумрудную мякоть.

В дверном проеме возникла тень. Энтони стоял там, все так же голый, но теперь с уверенным, наглым стояком, направленным прямо на меня. Я поперхнулась кусочком киви, еда застряла в горле. Я закашлялась, слезы выступили на глазах, а он продолжал стоять, облокотившись о косяк, и смотреть на меня с хищным, довольным выражением лица.

— Голодная? — прозвучал его низкий голос, налитый плохо скрываемым amusement.

Я сглотнула, откашлялась и вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— Минета не будет, — выдохнула я, стараясь говорить максимально сухо и безапелляционно, хотя сердце бешено колотилось.

Его лицо исказила гримаса искреннего, почти детского возмущения.

— Блять, что за херня? — прорычал он, отталкиваясь от косяка и делая шаг в мою сторону. Его поза была агрессивной, но в глазах читалось скорее недоумение, чем злость. — Ну тогда может, разговоры по душам? — он развел руки, и его голос внезапно стал неестественно пафосным, почти театральным.

Я не смогла сдержать улыбку, глядя на это абсурдное зрелище — совершенно голого, возбужденного мужчину, предлагающего «разговоры по душам» посреди кухни.

— С тобой, да, — ответила я, подчеркнуто медленно доедая киви. — С членом — нет.

Он замер на секунду, оценивая мой ответ, затем громко рассмеялся — хриплый, раскатистый смех, который эхом разнесся по просторной кухне.

— Жесткая, — констатировал он, подходя ближе и забирая у меня из рук остатки киви, чтобы откусить. — Но справедливая. Ладно. Уговорила. Пойду надену штаны. Для священных уз разговоров по душам.

Он развернулся и, все так же нагой и уверенный в себе, вышел из кухни, оставив меня с полуочищенным киви и смесью облегчения и невероятного умиления в груди.

Я постояла на кухне ещё какое-то время, а затем пошла за ним, но увидела снова Шона.

— А где Шарлотта? — спросила я.

— А она всё уехала в один из пентхаусов Энтони, — ответил он с улыбкой.

— Вот почему Энтони голым теперь ходит, — покачала я головой.

— Он как павлин пытается тебя привлечь, — посмеялся Шон. 

Я кивнула с усмешкой.

— Видимо, получилось.

Затем я поднялась на второй этаж и зашла к нему в комнату. Дверь была приоткрыта. Он стоял у окна, уже в штанах, но всё ещё с голым торсом. В руках он держал чистую футболку, но не надевал её. Услышав мои шаги, он обернулся. Его взгляд скользнул по мне — медленный, оценивающий, полный того самого знакомого напора.

— Ну что, — произнёс он, и в углу его рта дрогнула усмешка. — Передумала насчёт душевных разговоров?

Я подошла к нему и обняла, прижавшись щекой к его теплой коже. Его рука сразу легла мне на талию, властно притягивая ближе. Губы прижались к моим волосам — плотно, надолго, словно вдыхая мой запах.

Я подняла взгляд и встретилась с его голубыми глазами. В них плескалась смесь нежности и знакомого хищного огня.

— Или все таки может ты голодна? — его губы растянулись в медленной, многообещающей улыбке. — Потому что я пиздец как хочу.

Я приподняла бровь, делая вид, что раздумываю.

— Ты заслужил?

Он тихо хмыкнул, и его пальцы слегка сжали мой бок.

— Ну можно и без действий ведь? Просто подарок. — Его голос стал низким, вкрадчивым, обволакивающим. — Подарок такому мужчине как я.

Он произнес это с такой наигранной серьезностью и самоиронией, что я не смогла сдержать улыбку. Но в его глазах, несмотря на шутливый тон, горела настоящая, ненасытная жажда.

— Ну я подумаю, — проговорила я, делая вид, что серьезно обдумываю его «предложение». — Мне нужно взвесить все за и против. А потом уже решить.

— Какая же ты жесткая, — застонал он с преувеличенной досадой, чуть прижавшись своим напряженным пахом к моему бедру. — Льдинка, когда-нибудь я буду иметь твой рот лишь по одному слову.

— Только если во сне, — я улыбнулась, наслаждаясь его игрой.

Его выражение лица вдруг стало серьезным, почти деловым. Он выпрямился, и в его голубых глазах зажегся знакомый огонь непоколебимой воли.

— Я как твой босс, — его голос стал низким и властным, тем самым, что заставлял трепетать подчиненных, — Даю тебе задание. Очень важное задание. Приказ.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, а затем произнес с непоколебимой уверенностью, глядя мне прямо в глаза:

— Отсоси мне.

— А что если я отказываюсь? — мои губы дрогнули от сдерживаемой улыбки, но взгляд я старалась сохранить строгим.

Его глаза сузились, в них вспыхнула опасная, игривая искорка. Он сделал шаг вперёд, загораживая собой всё пространство.

— Тогда наказание, — произнёс он низким голосом, в котором змеиной пластикой извивались и угроза, и обещание.

— Какое? — я скрестила руки на груди, бросая ему вызов.

Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось моих губ.

— Минет, — выдохнул он, и слово прозвучало не как пошлость, а как сокровенная, интимная угроза, от которой по коже побежали мурашки.

Я фыркнула, отступая на шаг, но его рука легла на мою талию, не давая уйти.

— Ты издеваешься надо мной! — в моём голосе прозвучало возмущение, но и смех уже подступал к горлу.

— Это ты издеваешься, — парировал он, его пальцы слегка сжали мой бок. — Ты играешь со мной в непокорность, зная, чем это закончится. Зная, что я сломаю твое сопротивление. И ты хочешь этого.

Я медленно, не отрывая взгляда от его горящих голубых глаз, начала опускаться на колени. Мое движение было похоже на ритуал — плавное, почти гипнотическое. Моя ладонь скользнула по его торсу, ощущая каждый рельеф напряженных мышц под кожей, каждый шрам и каждую выпуклость. Кожа под моими пальцами была горячей, почти обжигающей.

Он резко вдохнул через стиснутые зубы, и его живот напрягся под моим прикосновением. В воздухе повисло напряжение, густое и сладкое, как мед. Его взгляд не отпускал меня, в нем читалась жажда, нетерпение и та самая хищная властность, которая всегда сводила меня с ума.

Мои пальцы нашли пояс его штанов. Я медленно, почти мучительно неспешно, расстегнула пуговицу, затем — молнию. Ткань мягко соскользнула с его бедер, подчиняясь моему движению. Он не помогал мне, но и не мешал — просто стоял, дыша тяжело и прерывисто, наблюдая за мной с тем интенсивным, почти невыносимым вниманием, которое заставляло мое сердце биться чаще.

— А говорил, что не поставишь меня на колени, — я тихо посмеялась, глядя на него снизу вверх. Мои пальцы уже освободили его от последней преграды.

— Только для этого, — его голос прозвучал низко и с хрипотцой. Он провел рукой по моей щеке, большой палец провел по линии скулы, и в его прикосновении была странная смесь нежности и собственничества.

Я стянула с него трусы, и они бесшумно упали на пол. Моя ладонь обхватила его напряженный ствол, и я почувствовала, как он пульсирует у меня в руке. Неспешно, почти лениво, я начала двигать рукой вверх-вниз, ощущая под пальцами его твердость и тепло. Его дыхание стало глубже, громче, каждый выдох — сдавленный стон.

Я сжала ладонь чуть сильнее, заставив его резко выдохнуть, а затем наклонилась и кончиком языка провела по самой чувствительной точке — от основания до упругой головки, задевая уздечку. Он вздрогнул всем телом, и его пальцы непроизвольно впились мне в плечи.

Затем я взяла его в рот. Медленно, полностью, чувствуя, как он заполняет всё пространство. Моя голова начала двигаться в ритме, заданном моей же рукой, которая теперь работала в унисон, скользя по той части, что не помещалась во рту. Вторая моя рука легла на его мускулистое бедро, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожей, а затем скользнула ниже, к яичкам, осторожно сжимая и лаская их.

Его рука запуталась в моих волосах, не грубо, но и не нежно — с той самой напряженной силой, что говорит о полной потере контроля. Он начал двигать бедрами, задавая свой собственный, более глубокий и нетерпеливый ритм. Каждое его движение сопровождалось низким, сдавленным стоном, вырывающимся из самой глубины груди. Воздух в комнате стал густым и тяжелым, наполненным звуком нашего дыхания, едва слышным шорохом кожи и его тихими, хрипыми проклятьями, которые он шептал сквозь стиснутые зубы.

Я стала опускаться ниже, беря его всё глубже, пока он не уперся в самое основание. Из его груди вырвался низкий, животный рык — звук чистой, неподдельной потери контроля. Он запрокинул голову, обнажив напряжённую линию горла, и я почувствовала, как его пальцы судорожно сжались в моих волосах.

Он резко дёрнул головой вниз, его взгляд, тёмный и полный неистовой жажды, снова упал на меня. Он смотрел, как его ствол исчезает у меня во рту, и в его глазах пылала смесь одержимости и благоговения.

Мой язык не прекращал своей работы — плавные, волнообразные движения вдоль всей длины, целенаправленное давление на самые чувствительные точки. Губы сжимались, создавая идеальное, тугое тепло, заставляя его бедра непроизвольно дёргаться вперёд в поисках ещё большего проникновения. Каждый его сдавленный стон, каждый прерывистый вздох говорили о том, что он на грани, и это знание лишь придавало моим движениям больше уверенности и дерзости.

Он излился мне в рот горячими, солоноватыми толчками, а я, не моргнув глазом, проглотила, чувствуя, как его пальцы судорожно разжимаются в моих волосах. Ещё не дав мне опомниться, он уже подхватил меня под колени и спину, одним плавным движением поднял и положил на прохладное шелковое покрывало.

Его губы тут же обрушились на мою кожу — жадные, влажные поцелуи, выжигающие дорожку от шеи до ключицы, ниже, к трепетному животу. Каждое прикосновение его губ и языка было обещанием и предвкушением. Он задрал мое платье выше пояса, и его пальцы замерли на моей голой коже.

— Без трусиков? — в его голосе прозвучало притворное удивление, но в глазах плясали искорки.

— Я их не надевала, — ответила я спокойно, глядя в потолок и чувствуя, как по телу разливается жар. — Жарко.

Он выдохнул — низкий, сдавленный звук, полный чего-то дикого и нетерпеливого. Одной рукой он приподнял мою ногу, перекинув её себе на плечо, открывая меня полностью. Его взгляд, тёмный и интенсивный, скользнул по мне, заставляя сжаться внутри от ожидания.

Затем он опустился. Сначала его дыхание, тёплое и влажное, коснулось самой сокровенной части меня, заставив меня вздрогнуть. А потом — первый, медленный, исследующий проводок языком. Целенаправленный и невероятно нежный, контрастирующий с его грубой силой секунду назад. Он не спешил, словно вкушая момент, наслаждаясь каждой моей реакцией, каждым сдавленным вздохом и непроизвольным движением бёдер.

Его язык скользнул по губам, влажный и уверенный, заставляя меня вздрогнуть. Он не спешил, словно изучая каждый сантиметр, прежде чем добраться до цели. Затем он нашел клитор — и всосал его в себя, создавая вакуум, от которого по всему телу пробежали электрические разряды.

Я резко выгнулась, крик застрял в горле. Мои ноги дёрнулись, пытаясь сомкнуться от переизбытка ощущений, но его сильные руки мягко, но неумолимо придержали их, оставляя меня полностью открытой.

Он прикусил упругий бугорок, заставив меня взвыть, и слегка оттянул, растягивая нежную кожу. Боль смешалась с пронзительным наслаждением, и я закусила губу, пытаясь сдержать следующий стон.

Но он не останавливался. Его язык снова обрушился на меня — теперь быстрее, интенсивнее, целенаправленнее. Он водил им кругами, давил, проникал внутрь, вызывая волны удовольствия, которые накатывали всё сильнее. Мои стоны стали громче, прерывистее, теряя всякую связь с сознанием. Руки впились в шелк покрывала, а глаза закатились, не в силах выдержать этот шкват ощущений.

Мир сузился до белого огня, рвущегося из самого нутра. Я выгнулась дугой, содрогаясь в немом крике, который вырвался наружу лишь хриплым, сдавленным стоном. Всё тело напряглось, затрепетало в его руках, но он не отпускал, продолжая ласкать языком, продлевая каждую секунду этого сладкого саморазрушения.

Он не останавливался, пока последние отголоски конвульсий не отступили, пока моё тело не обмякло на шелке, тяжело дыша. Лишь тогда он медленно приподнялся, его тень снова накрыла меня. Большим пальцем он провёл по своим губам, стирая с них блеск моей влаги, и его глаза, тёмные и удовлетворённые, не отрывались от моего лица.

— Вот и поговорили по душам, да, Льдинка? — его голос был низким, хриплым от напряжения и тихой усмешки, таящейся в глубине.

Я медленно открыла глаза, встречая его взгляд. На моих губах расплылась ленивая, блаженная улыбка, а в конечностях всё ещё плескалась приятная тяжесть.

— Отличный разговор, — выдохнула я, и мои пальцы бессильно провели по его руке, всё ещё лежавшей на моём бедре.

Он наклонился ко мне, опираясь на локоть. Его тело, всё ещё излучающее жар, отбрасывало тень, полностью накрывая меня. Воздух между нами сгустился, наполнившись тишиной, в которой было слышно лишь наше прерывистое дыхание.

Кончики его пальцев, нежные вопреки всей их грубой силе, медленно провели по линии моей шеи. Это прикосновение было одновременно вопросом и утверждением, лаской и требованием. Его голубые глаза, обычно такие острые и насмешливые, сейчас были серьёзными до боли, почти уязвимыми. В них читалась тихая, но нерушимая надежда.

— Скажи мне это, — его шёпот был едва слышен, но он прозвучал громче любого крика, проникая прямо в душу.

Я задержала дыхание, глядя в эти бездонные глаза, в которых отражалась вся наша боль, наша ярость и наша невозможность друг без друга. И в этой тишине, под его ждущим взглядом, слова вышли сами, легко и естественно, как единственно возможная правда:

— Я люблю тебя, — прошептала я в ответ, и мои губы дрогнули в лёгкой, почти невесомой улыбке.

Его лицо дрогнуло — напряжение спало, уступив место глубокому, бездонному облегчению. Он не сказал ничего в ответ. Ему и не нужно было. Всё, что он чувствовал, читалось в том, как его пальцы дрогнули на моей коже, как его взгляд смягчился, и как он, наконец, опустил голову, чтобы его лоб упёрся в мой. В этом молчании было больше признания, чем в тысячах слов.